Заброшенный дом

## Глава 1. Невидимая

Я люблю пустырь за нашим двором. Там трава уже пожухлая, жёсткая, будто выгоревшая от всех летних ветров, и лежит клочьями, а между ними пробиваются упрямые травинки — зелёные, хоть и тоненькие. Мальчишки говорят, что это самое лучшее место для игры: тут никто не кричит «не топчите газон», тут можно с разбегу прыгнуть с покосившегося бордюра, можно гонять мяч, пока коленки не станут серыми от пыли, можно даже подраться — не всерьёз, а так, чтобы потом вместе отряхиваться и смеяться.

Сегодня мы с Петькой и Ванькой строили крепость из старых ящиков и кирпичей. Я была главным инженером: показывала, где лучше поставить заслон, чтобы мяч не улетал за забор, и как залезть на самый высокий ящик, не свалившись. Петька всё время подначивал: «Эй, пацан, ну-ка прыгни!» — а я только фыркала. Пусть думают, что я мальчишка, — мне не обидно. С мальчишками проще: они не смотрят на тебя оценивающе, не вздыхают, не качают головой. С ними всё понятно: если ты не трусишь и не сдаёшься — ты свой.

Когда солнце стало садиться и тени вытянулись по пустырю, будто кто-то растянул длинные чёрные ленты, мы разошлись. Я шла домой, стряхивая с рукава сухую травинку, и думала, что, может, сегодня мама хоть раз скажет: «Ну, как день прошёл?» Или папа хоть миг посмотрит не сквозь меня, а прямо.

Но дома всё было как всегда. В большой гостиной, где даже воздух кажется дорогим и отутюженным, родители сидели с Борисом и Ольгой. Борис рассказывал про встречу с партнёрами — я не всё поняла, но слышала, как отец кивал и говорил: «Вот это подход, вот это дело». А Ольга рассказывала про выпускной класс, про то, какая у них там сложная программа и какие учителя требовательные. Мама слушала, наклонив голову, и иногда касалась Ольгиного плеча, будто проверяя, всё ли у неё хорошо.

Я тихонько встала в дверях. Мне казалось, если стоять очень тихо, меня вообще никто не заметит — будто я тень, которая просто прошла мимо. И это почти сработало. Только один раз мама чуть повернула голову, будто почувствовала, что в комнате стало теснее, но тут же снова повернулась к Ольге.

— Ты представляешь, Олечка, у них в классе уже обсуждают, куда поступать. А ведь ещё целый год впереди…

Я постояла ещё немного, а потом тихо отошла. На кухне взяла кусок хлеба и яблоко — так, чтобы никто не заметил, что я вообще ела. Иногда меня забывали позвать к столу. Не со зла, наверное, а просто… я не вписывалась в этот разговор, в эту важность. Как будто мой день — с пустырём, с ящиками, с пыльными коленками — был из другой жизни, которую тут не принято замечать.

Один раз я всё-таки не выдержала и сказала:
— А я сегодня крепость строила. Почти настоящую.

Борис хмыкнул, не глядя на меня:
— Ну, молодец. Главное, чтобы уроки не страдали.

А папа, будто вспомнив, что я тоже тут, коротко бросил:
— Уроки сделала?

— Да. Всё, что письменно. Остальное я и так помню. Елена Михайловна всё понятно объясняет.

Мама вздохнула:
— Маруся, ну нельзя же всё на память надеяться. Тебе надо стараться.

И я поняла: стараться — это значит быть как Ольга, сидеть ровно, говорить правильные вещи, не приносить домой пыль и запах пустыря. А я не умела так.

А если становилось совсем горько, я бежала к бабушке Марфе Тимофеевне, в её маленькую квартирку в соседнем подъезде. Она всегда меня примечала — даже когда я была чумазая после стройки крепости или мокрая после дождя. И всегда кормила чем-то вкусным: то борщом, от которого тепло разливалось по всему животу, то шанежками, пахнущими мёдом и корицей, то просто булочками, ещё горячими, с хрустящей корочкой.

Однажды я застала её у образов — она стояла тихо, сложив руки, и шептала что-то, а по щекам у неё бежали слёзы, тихие и спокойные, будто не от горя, а от того, что она наконец-то сказала самое главное. Я замерла в дверях, не зная, уйти или остаться. Бабушка Марфа обернулась, улыбнулась мне и поманила к себе:
— Иди сюда, Марусь. Не бойся, это я с Ним разговариваю.

Она усадила меня на табуретку, налила в кружку тёплого молока, положила рядом булочку, а потом стала рассказывать, как Бог сотворил всё Своим Словом. И как Слово это стало Человеком, и Его распяли свои же.

От этих слов у меня внутри всё сжалось, стало горячо и горько, и я вдруг расплакалась, размазывая слёзы по щекам:
— Как же так… Он же добрый, Он же всем помогал…

Бабушка Марфа прижала меня к себе, укутав в тёплый платок, от которого пахло ванилью и цветочным мылом, и тихо сказала:

— Не плачь, Марусь. Он ведь победил врага — смерть. Он ожил. Он Всемогущий — как бы Он проиграл? Ведь Слово у Бога — всемогуще. Я рада, что ты Его жалеешь, значит, сердце у тебя живое.

Потом она вдруг спросила:

— Ты хоть крещена, Марусь? Крестика-то нет… Давай я тебя отведу в храм. Тут недалеко, настоятель там батюшка Артемий — добрый, ласковый. Не прогонит он тебя, не бойся.

— А это не страшно? — пролепетала я. — Он меня не прогонит, ведь я на мальчика похожа…

— Пойдём, — сказала бабушка, гладя меня по голове. — Сначала молока с мёдом, потом булочки свежие, а потом потихоньку дойдём.

Я кивнула. И перед тем, как мы пошли, я даже поклонилась образам и сказала тихонько:

— Здравствуйте.

Бабушка Марфа улыбнулась:

— Хорошо, что ты так сказала. Но по-другому надо. Батюшка Артемий тебя научит, книжечку даст. А пока можешь мысленно говорить: «Господи, помилуй. Господи, помоги».

На следующий день бабушка сходила к батюшке Артемию, а потом сказала мне:

— Он ждёт тебя, Марусь. Ты только не передумай, а то мне потом стыдно будет…

— Не волнуйтесь, бабушка, — ответила я твёрдо, хоть коленки и дрожали. — Я не подведу Господа, вас и батюшку Артемия.

Батюшка Артемий и правда оказался ласковым. Он много говорил, не торопил, не хмурился, даже когда я мямлила и путалась. Почему-то он называл меня бойцом, хоть я и не понимала: разве я воевала? Кто поймёт этих взрослых? Но ему я поверила сразу, всем своим сердечком — а это было удивительно, потому что я редко взрослым верила.

Перед крещением он исповедовал меня — так бережно, будто каждое моё слово было ему очень важно. А потом, когда меня нарекли Марией, батюшка надел мне на шею крестик, а крёстная Лидия, знакомая бабушки Марфы, одела меня в длинную крестильную рубашку. И на душе вдруг стало так тепло и светло, будто солнце, которое весь день пряталось за тучами, наконец выглянуло и согрело меня всю, до самых кончиков пальцев. Бабушка Марфа и Лидия заулыбались, глядя на меня, и в их улыбках было столько радости, будто это самый главный праздник.

С тех пор я то сама, то вместе с бабушкой Марфой прибегала в храм. Там не нужно было стараться быть правильной, там можно было просто постоять, послушать, как тихо шепчет батюшка, как пахнет ладан, как свет ложится на иконы. И я знала: есть место, где меня видят.

А за высоким забором, за всеми этими важными разговорами, за тишиной, в которой меня не слышали, был наш пустырь. И он ждал меня завтра снова.

Поэтому я ушла в свою комнату, закрыла дверь и достала из под майки крестик. Тот самый, который надел мне батюшка Артемий. Взяла его в ладонь, почувствовала, какой он тёплый от моего тепла, и прошептала тихо-тихо, чтобы никто не услышал:

— Господи, любящий нас всех и победивший смерть, помилуй. Ты ведь видишь, правда? Ты видишь, что я стараюсь… просто по-своему.

И становилось чуть легче. Не так, будто всё сразу становилось хорошо, а будто кто-то кивал в темноте: «Вижу. Ты не одна».  Я потом уже сама стала, а когда и с бабушкой Марфой, прибегать в храм. Так прошло до четвертого класса.