Ленинград, встречай! часть вторая

Март 1948 года в Ленинграде был холодным. На Витебском вокзале шум, толчея, крики носильщиков, детский плач. Людей так много, что они, превращаясь в реку, движутся, словно их несет течением, с хотулями, баулами и узлами. Женщина с маленьким ребенком на руках еле волочила огромный коричневый чемодан. Лицо усталое, изможденное; ребенок, совершенно лишенный какой-либо жизненной силы, прижимался к ее шее. Мужчина в военной форме с вещмешком за плечами шел, слегка прихрамывая, видимо после госпиталя, под расстегнутой шинелью справа на гимнастерке был виден орден Красной Звезды. Вероятно, он торопится к родным, оттого его лицо светилось радостью и надеждой увидеть близких живыми. Седовласый старик с цепким взглядом всматривался в толпу, видимо кого-то встречал, внимательно осматривая каждого проходящего мимо человека.  Тепловоз, подъезжающий к вокзалу, загудел, выпустил клубы пара ; так он предупреждал о своем прибытии, и новая волна людей рекой потекла к другой платформе.


Среди этой суеты, царившей на вокзале, стояла девочка лет восьми, одетая в зимнее драповое пальто и вязаную белую шапочку; на ногах были валеночки, явно не по размеру. Небольшого росточка с веселыми голубыми глазами, она все время поправляла, выбившиеся из-под шапочки светлые кудряшки, в руках держала маленький светло-желтый чемоданчик. Она стояла и смотрела на эти волны людей, рассматривала их: ей никогда не приходилось видеть столько народу.


 — Ну что ты встала, Надюша? Идем, нам надо ехать к маме, — сказала бабушка. Бабушка Женя, так звала ее Наденька ; была невысокой жилистой женщиной с лицом, прорезанным морщинами, на вид лет шестьдесят.
— Шумно, бабушка, и немного страшно.
— Не бойся, это твой родной город, он такой шумный всегда был. Знаешь, какой красивый Ленинград? Я тебе потом покажу. Ну, идем же.
Голос бабушки был немного уставшим: дорога была нелегкой, долгой. Но это была дорога домой, в родной город. А до этого момента, в их с Наденькой жизни, произошло так много событий. Летом сорок первого года они попали под оккупацию немцами Белоруссии, но об этом Надя помнила смутно: она была совсем крохой — ей был от силы год. Все, что она запомнила, — постоянное чувство голода, а еще горьковатый вкус шоколада, которым ее иногда угощал немецкий офицер, и запах одеколона от его кителя. Он сажал ее на колени, разворачивал красивую обертку и, отломив небольшой кусочек, давал ей в руки. Наденька грызла его, заполняя чувство голода вкусом шоколада; он таял во рту, растекался, и, глотая эту горькую массу, она зажмуривалась, и ей казалось, что ничего нет вкуснее на свете. А немец гладил ее по голове и что-то тихо напевал; она не понимала ни слова,  вероятно что-то очень доброе и хорошее, потому что лицо его при этом делалось каким-то другим — задумчивым и мягким.


Потом было освобождение под грохот канонады и гул самолетов, который продолжался несколько дней. Немцы бегали по всей деревне, одни пытаясь скрыть следы преступлений, другие вывозили какие-то вещи в тщательно запакованных мешках; несколько хат выгорели дотла вместе с хозяевами. Офицер уехал первым: собрав свои чемоданы, сел в машину, и она быстро понесла его, в сторону удаляющегося фронта. Еще через несколько дней в деревню пришли советские солдаты. Люди выходили их встречать, в их глазах читалась радость и какое-то облегчение, они понимали, что война на этом не кончилась, но хотя бы закончатся муки и страх.  Старики утирали рукой скупые слезы, а женщины почти рыдали в голос. Надя запомнила, как плакала бабушка и, обнимая ее, шептала: «Наши пришли, наши родненькие». Фронт двигался дальше, солдаты ушли, и в деревне начались «чистки» — чуть ли не каждый день собирались люди на площади перед сельским советом, где решалась судьба немецких прихвостней ; полицаев. Надюша обо всем этом тоже плохо помнила, а бабушка старалась не брать ее на такие народные суды. Несмотря на то, что фашистов в деревне не было, жить по-прежнему было трудно и голодно. Деревня словно вымерла: старухи, старики да дети.


Всеми силами бабушка старалась вернуться обратно в Ленинград, но для этого нужно было получить разрешение. Но его не могли выдать, из-за того, что в их доме проживал немецкий офицер, и в дом часто приходили серьезные неулыбчивые люди, с усталыми лицами, и долго разговаривали о чем-то с бабушкой. Разрешения пришлось ждать долгих три года. Как только получили справки, сразу стали собирать вещи, да что там вещи, — нехитрый скарб, что удалось сохранить во время войны. На последние деньги, которые бабушке удалось получить за несколько, проданных вещей из домашней утвари, купили билеты. Уже на перроне бабушка плакала и долго крестилась, так она прощалась с Белоруссией.


В вагоне поезда было душно, дядька на верхней полке храпел, а на остановках выходил курить. Запах табака был резким, неприятным и раздражал. «Сейчас всем тяжело, — говорила бабушка Наденьке, — ничего, потерпим, скоро дома будем». Надюша с удовольствием смотрела в окно, на проплывающие пейзажи, и, хотя земля еще хранила память о войне, время не стояло на месте. Шло активное строительство новой послевоенной и, как всем казалось, счастливой жизни. И Наденька тоже верила в счастливую жизнь, где будет мама, которую она не видела целых восемь лет. И сердечко ее забилось особенно сильно и тревожно, когда проводница объявила: «Следующая остановка — Ленинград». И вот она здесь, на платформе города, которого она совсем не знает, и где-то там ее ждет мама.


Бабушка поторопила девочку, и та, переложив чемоданчик в другую руку, пошла вслед за ней. Наденька очень боялась потеряться в этой толпе, поэтому крепко держала руку бабушки. Идти было тяжело: встречные люди толкались, наступали на ноги, поэтому бабушка и Надюша торопились выйти из этой суеты на простор города. Наконец они дошли до остановки трамвая и с огромным трудом сели, так как народ тоже куда-то спешил, и все пытались успеть именно на этот трамвай, словно он был последний. Надюша села у окна — так было лучше видно улицы. Она с удивлением рассматривала город, которого совсем не знала; каким он был, довоенный Ленинград-красавец, сейчас перед ней мелькали улицы с развороченными домами, слепыми из-за разбитых стекол, надписями на стенах с указанием, где бомбоубежище. Не знала она и про страшные блокадные дни, и про то, что почти все соседи по дому умерли в первую же зиму. А трамвай, звеня, ехал все дальше и дальше… И тут мысли Наденьки перескочили на самое главное: она едет домой, к маме. «Какая моя мама? Что нужно сказать, когда войду в квартиру? Как вести себя?» — думала Надюша, и сердце тревожно забилось в груди. Сколько раз за это время она представляла себе встречу с матерью! Каждый раз это была особенная встреча: то мама в переднике с тарелкой пирожков, то ей виделось, как мама ее целует и прижимает к себе, то самое радостное событие — как они с мамой будут встречать отца с фронта. Вот и сейчас, сидя у окошка в трамвае, светловолосая девочка Наденька фантазировала о встрече с мамой.


На одной из остановок бабушка взяла девочку за руку: «Выходим, давай побыстрее». Выдернутая из своих размышлений Надюша не сразу сообразила, что происходит, но стала выбираться из трамвая вслед за бабушкой.
— Ну вот, наконец-то доехали, — бабушка тяжело вздохнула и перекрестилась. — Слава тебе, Господи!
— Это здесь я буду жить? — девочка смотрела на светло-коричневое здание в четыре этажа, одно из немногих на этой улице, что осталось нетронутым фашистскими бомбами.
— Ну да, сейчас поднимемся в квартиру, вот мама-то обрадуется, — взвалив на плечо огромный чемодан и подхватив баул, бабушка двинулась в небольшую арку, внутри которой оказалась дверь.
В парадной стоял капустный запах, смешанный с запахом жареной рыбы и кошачьей мочой. Надюша сморщила маленький носик. Поднявшись на третий этаж, они с бабушкой оказались напротив двери, выкрашенной половой краской, со множеством звонков, под каждым из которых значилась фамилия проживающего. Под одним из них была надпись, которую девочка уверенно прочитала по слогам: «Ми-на-е-ва». Звонок был резкий, неприятный; Надюша вздрогнула, в голове все мысли перемешались… дверь распахнулась.


На пороге стояла высокая крупная женщина с недовольным лицом, одетая в просторное зеленое платье и передник, с вышитыми розами на груди. Этот образ навсегда врезался в память девочки. Увидев бабушку и Наденьку, женщина заулыбалась, всплеснула руками:
— Господи! Наконец-то, а я жду, думала, вы завтра только приедете, а вы вот уже, — голос был радостный, но совсем незнакомый, — проходите, проходите.
— Да мы, как только получили разрешение вернуться, тут же собрались и на вокзал, — бабушка отдувалась, снимая тяжелый чемодан с плеча и ставя его на пол, — на последние деньги билеты и купили.
Наденька в разговоре участие не принимала, она стояла и смотрела на мать, пытаясь разобраться в своих чувствах: что ей делать? Подойти и обнять? Или мама сама обнимет? В растерянности девочка рассматривала небольшую прихожую, которая продолжалась длинным темным коридором, в сумраке которого едва угадывались очертания нескольких дверей ; их было три.


— Ну что же ты стоишь? Иди, обниму тебя, доченька, — мать раскрыла объятия, прижала Наденьку к себе. Девочка почувствовала незнакомый, чужой запах; она уткнулась матери в живот и, закрыв глаза, замерла на секунду. Странное чувство тоски разлилось в ее душе: не так она себе представляла эту встречу. Мать погладила светлые кудряшки девочки, после чего легонько ее подтолкнула к двери комнаты: «Иди, разбирай вещи, я тебе ящик в комоде приготовила».


Надя зашла в комнату, поставила чемоданчик на пол и осмотрелась по сторонам. Комната большая, светлая: на кроватях взбитые толстые подушки были накрыты кружевными накидками, а понизу, почти до самого пола, с таким же узором тянулся кружевной подзор, большой буфет с маленькими стеклянными дверцами и низкий пузатый комод на кривых ножках. Посреди комнаты — круглый стол с белой скатертью, на котором стоял высокий графин с водой. Все убранство делало комнату по-домашнему уютной. Надя подошла к комоду и, выдвинув ящик, стала складывать свою одежду. В комнату вошла мать.
— Ну вот и молодец, как уберешь одежду, сядем пить чай, — сказала она и улыбнулась.
— Хорошо, — Надя несколько секунд помолчала и добавила, — мама.
— Я как раз испекла пирог с яблоками, поди любишь пироги.
— Очень люблю, я давно не ела пирогов.
Когда они втроем — мама, бабушка и Надя — сели за стол пить чай, девочка с любопытством рассматривала мать. Она словно пыталась найти в ее чертах хоть что-то близкое, знакомое, от чего в душе станет тепло и радостно. Но пока, внутри Наденьки, было пусто и как-то даже тревожно. «Ничего, это пройдет, надо просто привыкнуть», думала девочка.


Вечером, лежа в кровати, Надюша вдыхала запах чистого постельного белья и, уже сладко засыпая, думала о том, как все-таки хорошо оказаться дома, рядом с мамой.

Июнь 2026