Искра между Вечностью и Прощаньем

«Искра между Вечностью и Прощаньем»

Гириш За Гин (Посвящается)

Искра родилась не в огне, а в прощанье,
в той паузе между «люблю» и «прости»,
где небо, склоняясь к земному молчанью,
училось у сердца светиться в пути.

Она не кричала, не жгла, не просила,
а только дрожала в ладони судьбы,
как будто Вселенная тихо вложила
в нее все несбывшиеся сады.

Ты помнишь тот вечер? В сиреневом дыме
луна, словно древняя рана, плыла,
и звезды стояли над нами святыми,
как свечи у храма, где плачет зола.

Мы были так близко к последнему знанью,
что даже дыханье казалось грехом:
любовь — это свет, обреченный скитанью,
и Бог, заблудившийся в сердце людском.

Ты тронула воздух — и мир содрогнулся,
как струна, что веками молчала во сне.
Во мне кто-то древний, забытый, проснулся
и шепотом вымолвил имя тебе.

Не имя земное, не звук и не слово,
а тайный напев из начала начал,
где ангел печальный у края былого
над первой разлукой крыло опускал.

Искра сказала: «Любить — значит верить
в свет, даже если он станет золой.
В сердце закрытом искать чьи-то двери,
в смерти мгновенья — бессмертный покой.

Любить — это падать, но падать сияя,
не требовать вечности, клятв и наград,
а быть для другого последним краем,
куда возвращаются души назад».

Но мы не умели беречь откровенья.
Мы были людьми — нам мешала печаль.
Мы путали нежность с немым отреченьем,
а вечность — с желаньем друг друга держать.

Я многое понял, когда стало поздно:
что счастье приходит без грома и труб,
что самые главные в мире вопросы
молчат на губах у любимых губ.

Что можно обнять — и не стать обладателем,
уйти — и остаться в молитве живым,
быть странником, грешником, тайным искателем,
и все же кому-то светить золотым.

Теперь я хожу по осенним дорогам,
где листья, как письма, ложатся к ногам.
И кажется: время, уставшее Богом,
считает утраты по нашим шагам.

В тумане деревья стоят, как монахи,
и ветер читает псалмы пустырю.
Я больше не плачу от давнего страха —
я просто твою тишину говорю.

В ней слышится море, которого нету,
и город, где мы никогда не жили,
и сад, где однажды два детских рассвета
друг друга нашли — и друг друга забыли.

О, если бы можно вернуться не телом,
не просьбой, не письмом, не поздней виной,
а чистою искрой, невидимой, белой,
и лечь на ладонь перед новой весной.

Не чтобы исправить. Исправить нельзя нам
то, что в небесных архивах горит.
А чтобы без боли, без гордости, прямо
сказать: «Я любил. И любовь не сгорит».

Пусть все превращается: губы — в преданья,
слезы — в росу, голоса — в облака.
Пусть даже последнее воспоминанье
утонет в реке без начала и дна.

Но искра останется — тонкая, живая,
в трещине ночи, в дыханье свечи,
в том человеке, который, теряя,
вдруг понимает: «Не все — потерять».

Она будет падать на темные воды,
как знак, что над бездной возможен рассвет,
что души не гибнут в разлуках и годах,
а только меняют движение света.

И если когда-нибудь, в жизни далекой,
ты вдруг ощутишь среди будничных дней,
как сердце кольнет непонятной тревогой
и станет чуть тише, светлее, больней, —

не бойся. То искра, минуя пространства,
коснется тебя из глубинной дали.
То наша любовь, отучившись от странства,
вернется не к нам — а к началу любви.

И ты улыбнешься, не зная причины,
а я, где бы ни был, почувствую вдруг:
над миром, усталым, разбитым, единым,
замкнулся невидимый огненный круг.

И в этом кругу нет ни «поздно», ни «мимо»,
ни горького «если бы», ни пустоты.
Есть только сиянье, почти невесомо,
где я становлюсь тишиной.
А тишина — это ты.