Путешествие Гильгамеша, туда и обратно

Путешествие Гильгамеша, туда и обратно

Приключенческий рассказ древности

Глава 1.
Давным;давно в древнем городе Уруке жил удивительный правитель — Гильгамеш. Он не был обычным человеком: на две трети — бог, на одну — человек. Его тело было настолько прекрасным, что никто не мог сравниться с ним, а сила поражала всех вокруг. Именно Гильгамеш возвёл могучую стену вокруг Урука, чтобы защитить город от врагов.
Он был неудержим, словно разъярённый тур: в бою ему не было равных, а его оружие внушало страх противникам. Товарищи шли за ним, как по команде — стоило лишь ударить в барабан. Но жители Урука не радовались такому правителю.
По ночам в домах горожан царила тревога. Отцы шептались между собой: «Гильгамеш не оставляет нам сыновей! Он действует, повинуясь лишь своим желаниям, днём и ночью». Жалобы людей доходили до богов, и те решили вмешаться.
Собрались боги и обратились к великой Аруру:
— Ты создала Гильгамеша. Теперь сотвори ему равного — такого же отважного и сильного. Пусть они соревнуются друг с другом, а Урук наконец обретёт покой.
Аруру задумалась. В своём сердце она решила создать существо, подобное Ану. Она омыла руки, взяла особый материал и в своей божественной мастерской сотворила нового героя — Энкиду.
Энкиду получился необычным. Всё его тело покрывала густая шерсть, волосы ниспадали густыми прядями, словно колосья спелой ржи. Он ничего не знал о людях и человеческой жизни — носил шкуры диких зверей и жил вдали от городов.
Его друзьями стали обитатели степи: он щипал траву вместе с газелями, приходил к водопою бок о бок со зверями и пил ту же свежую воду, что и они. Энкиду чувствовал себя частью этого дикого мира и был по;своему счастлив.
Однажды у водопоя его заметил охотник. Мужчина приходил сюда три дня подряд и каждый раз видел могучего дикаря среди животных. В первый день охотник лишь насторожился, во второй — задумался, а на третий — по-настоящему испугался.
Он вернулся домой бледный, с растерянным взглядом. Слова застряли в горле, а в душе поселилась тяжёлая тоска. Охотник понял: этот неведомый силач мешает его промыслу.
Недолго думая, охотник отправился в Урук. Долго шёл он по пыльным дорогам, пока наконец не предстал перед Гильгамешем. Дрожащим голосом он рассказал правителю:
— В горах появился удивительный человек. Сила его невероятна — будто камень упал с небес и ожил в его руках. Он бродит по горам, приходит к водопою вместе со зверями. Я боюсь его! Когда я рою ямы, он их засыпает. Когда ставлю ловушки, вырывает их из земли. Из;за него я не могу охотиться — он уводит от меня всю дичь!
Гильгамеш внимательно выслушал охотника. В глазах правителя загорелся интерес: возможно, этот неведомый силач и есть тот самый соперник, о котором просили боги?..
В его глазах мелькнула хитрая искра — он придумал, как переманить загадочного силача из степей.
— Иди, друг мой, — произнёс Гильгамеш, обращаясь к охотнику. — Приведи с собой блудницу Шамхат. Когда Энкиду придёт к водопою вместе со своими зверями, пусть она откроется перед ним. Увидев её, он последует за ней — и тогда звери, что росли с ним в пустыне, покинут его.
Охотник кивнул и поспешил выполнить приказ. Вскоре Шамхат оказалась у водопоя — там, где обычно появлялся Энкиду. План Гильгамеша сработал: дикарь, никогда прежде не видевший подобных женщин, был очарован.
Шесть дней прошло, семь дней миновало. Энкиду познавал новый для себя мир — мир человеческих чувств и близости. Когда же страсть утихла и сердце успокоилось, он вдруг вспомнил о своих друзьях;зверях. Энкиду обернулся к ним, полный радости и желания вновь быть рядом…
Но случилось неожиданное. Едва газели увидели его, они в страхе бросились прочь. Степные звери, прежде доверчиво прижимавшиеся к нему, теперь избегали его присутствия. Они словно чуяли: что;то в нём переменилось.
Энкиду вскочил, хотел было броситься за ними — но ноги не слушались, мышцы ослабли. Он сделал шаг — и едва устоял на ногах. Звери уходили всё дальше, пока совсем не скрылись из виду. Сердце Энкиду сжалось от тоски: он остался один.
Постепенно дикарь смирился с тем, что прежней жизни больше нет. Он больше не мог бегать наравне с газелями, не мог чувствовать себя частью дикой степи. Но вместе с утратой пришло и новое: разум его прояснился, мысли стали глубже, а восприятие мира — шире.
Он вернулся к Шамхат, опустился у её ног и внимательно посмотрел ей в лицо. Теперь каждое её слово ловил его слух, каждое движение рук казалось важным и значимым.
Шамхат улыбнулась и мягко заговорила:
— Ты красив, Энкиду, ты словно бог. Зачем тебе скитаться по степи с дикими зверями? Пойдём со мной в Урук — великий город за высокими стенами. Я отведу тебя к храму бога Ану, где живёт Гильгамеш. Он могуч, как тур, и сила его совершенна. Там ты найдёшь новых друзей, новую жизнь!
Энкиду слушал её, затаив дыхание. Слова Шамхат отозвались в его сердце. В душе зародилась надежда: может быть, там, в далёком Уруке, он найдёт то, чего ему так не хватало — друга, которому можно доверять, и место, где его примут.
Энкиду внимательно выслушал Шамхат. Её слова глубоко запали в душу — впервые в жизни он почувствовал, что перед ним открывается новый мир.
Женщина разорвала ткань на две части. Одной она укрыла Энкиду, второй — оделась сама. Затем, бережно взяв его за руку, словно маленького ребёнка, повела к пастушьему стану, к загонам со скотом.
Пастухи, увидев незнакомца, тут же собрались вокруг. Они перешёптывались, с любопытством разглядывая могучего дикаря:
— Посмотри-ка, он чем;то похож на Гильгамеша, — шептал один.
— Ростом пониже, зато кости крепче, — подхватил другой.
— Да это же сам Энкиду, порождение степи! — догадался третий. — Во всей стране нет ему равных по силе. Руки крепки, будто камни с небес упали. Говорят, он даже звериное молоко сосал!
Перед Энкиду положили хлеб, но он растерялся. Он никогда раньше не видел такой еды и не знал, как её есть. Затем перед ним поставили чашу с сикерой — но и питьё было ему незнакомо.
Шамхат, заметив его замешательство, мягко сказала:
— Ешь хлеб, Энкиду — так живут люди. Пей сикеру — такова участь всех в этом мире.
Энкиду решился. Он ел хлеб досыта, а потом выпил целых семь кувшинов сикеры. И тут произошло чудо: душа его взыграла, сердце наполнилось радостью, а лицо засияло от счастья.
Он провёл рукой по своему волосатому телу, словно впервые его ощупывая. Затем умастился елеем — и вот уже стал больше похож на человека, чем на дикого зверя. Одевшись, он окончательно принял облик мужа.
Но перемены коснулись не только внешности. Энкиду взял оружие и стал защищать пастухов. По ночам он сражался со львами, укрощал волков и охранял стада. Пастухи могли спокойно спать — их стражем стал неусыпный Энкиду, могучий и верный.
Новости о необычном защитнике дошли до Гильгамеша в ограждённом Уруке. В ту ночь в городе готовились к торжеству — для Ишхары готовили брачное ложе. Но мысли Гильгамеша были заняты другим: он почувствовал, что где;то рядом появился тот самый соперник, о котором говорили боги.
Тем временем Энкиду подошёл к дверям брачного покоя и, встав на пороге, преградил путь. Он твёрдо поставил ногу и не позволил Гильгамешу войти внутрь.
Правитель Урука не мог поверить своим глазам. Гнев вспыхнул в нём, и он бросился на незнакомца. Они схватились прямо у дверей, а затем выкатились на широкую улицу.
Бой был яростным: они боролись так сильно, что обрушились сени, а стены домов содрогнулись от ударов. Но постепенно Гильгамеш начал понимать: перед ним не просто силач, а достойный противник. Он преклонил колено, смирил свой гнев и унял бушующее сердце.
Когда страсти улеглись, Энкиду обратился к Гильгамешу:
— Ты особенный, Гильгамеш. Тебя родила великая Нинсун, буйволица Ограды. Ты возвышаешься над всеми людьми, а Эллиль даровал тебе царство.
Гильгамеш посмотрел на Энкиду по;новому. В этом могучем воине он увидел не врага, а равного себе — того, кто может стать настоящим другом.
Гильгамеш внимательно посмотрел на друга. Лицо Энкиду было печальным, в глазах стояли слёзы, а из груди то и дело вырывались тяжёлые вздохи.
— Почему ты так опечален, друг? — мягко спросил Гильгамеш. — Почему глаза твои полны слёз, а сердце терзает печаль?
Энкиду поднял взгляд и ответил с горечью:
— Друг мой, вопли разрывают мне горло. Я сижу без дела, а сила моя пропадает зря. Словно птица в клетке — крылья есть, а взлететь нельзя.
Гильгамеш задумался на мгновение, а потом лицо его озарилось вдохновением.
— Слушай, Энкиду! Далеко отсюда, в горах Ливана, раскинулся могучий кедровый лес. Там, среди высоких деревьев, живёт свирепый Хумбаба. Давай отправимся туда вместе и сразимся с ним! Изгоним зло из мира, а я нарублю кедра — пусть горы покроются новыми рощами. Так я создам себе вечное имя!
Энкиду побледнел и покачал головой:
— Как же мы пойдём туда, Гильгамеш? Путь нелёгкий, а опасности подстерегают на каждом шагу. Бог Вэр, хранитель леса, могуч и неусыпен. Сам Шамаш наделил Хумбабу невероятной силой, Адду — отвагой, а Эллиль вверил ему страхи людские.
Он сделал паузу, словно вспоминая страшные рассказы, и продолжил:
— Говорят, голос Хумбабы подобен урагану, уста — пламени, а дыхание несёт смерть. Даже путь к лесу тяжёл: тот, кто входит в чащу, чувствует, как слабость охватывает его тело. Кто же осмелится проникнуть в самое сердце этого мрачного места?
Гильгамеш положил руку на плечо друга и твёрдо произнёс:
— Скажи мне, Энкиду, кто из людей вознёсся на небо? Только боги пребудут с Солнцем вечно. А человеческая жизнь коротка — какие бы подвиги мы ни совершали, всё равно это лишь миг, подобный ветру.
Он выпрямился во весь рост, глаза его сверкнули решимостью.
— Ты боишься смерти? Где же тогда сила твоей отваги? Я пойду впереди, а ты будешь идти следом и подбадривать меня: «Иди, не бойся!» Если я паду в бою, моё имя всё равно останется в памяти людей: «Гильгамеш принял бой со свирепым Хумбабой!»
Гильгамеш сделал шаг ближе и добавил тише, но с тёплой улыбкой:
— Представь: в моём доме родится ребёнок. Однажды он подбежит к тебе и спросит: «Скажи мне, ты ведь всё знаешь — что совершил мой отец, твой друг?» И ты расскажешь ему о моей славной доле, о наших подвигах и о том, как мы боролись со злом. Разве не стоит ради этого рискнуть?
Энкиду посмотрел в глаза Гильгамеша. В них он увидел не безрассудство, а твёрдую решимость и веру в их дружбу. Медленно, но уверенно, он кивнул:
— Хорошо, друг. Я пойду с тобой. Пусть будет так, как ты сказал. Мы отправимся в кедровый лес и сразимся с Хумбабой.
Гильгамеш улыбнулся и крепко обнял Энкиду. В этот момент они оба поняли: что бы ни ждало их впереди, они пройдут через это вместе.



Глава 2.
Гильгамеш и Энкиду стояли перед старейшинами Урука, готовые отправиться в далёкий кедровый лес. Седовласые мудрецы один за другим подходили к героям, благословляя их в опасный путь.
Первый старейшина, с длинной серебристой бородой, положил руку на плечо Гильгамеша:
— Не надейся лишь на свою силу, о великий Гильгамеш. Сохраняй спокойствие духа — это важнее мощи мышц. Бей точно, без промаха. Помни: тот, кто идёт впереди, спасает своего товарища.
Второй старейшина кивнул в сторону Энкиду:
— Пусть Энкиду идёт впереди тебя. Он знает дорогу к кедровому лесу — его ноги ходили по этим тропам. Он видел битвы и знает, как вести себя в бою.
Третий старейшина обратился прямо к Энкиду, глядя ему в глаза:
— Береги своего друга, храни его, как самое дорогое сокровище. Если на пути встретятся рытвины и пропасти — неси Гильгамеша на руках, если потребуется. Мы доверяем тебе царя нашего — как вернёшься, снова нам его поручишь!
Энкиду выпрямился и твёрдо ответил:
— Клянусь, я буду беречь Гильгамеша, как берегут последний глоток воды в пустыне. Ничто не заставит меня оставить его в беде.
Гильгамеш улыбнулся и положил руку на плечо друга:
— С таким товарищем мне не страшны никакие испытания. Мы вернёмся с победой, и вы услышите о наших подвигах!
Старейшины переглянулись — в глазах их читалась и тревога, и гордость. Они ещё раз благословили героев, произнеся древние слова защиты и удачи.
Один из старейшин подошёл в последний раз и вложил в руку Гильгамеша небольшой амулет — резной камень на кожаном шнурке.
— Возьми это, сын мой. Этот камень передаётся в Уруке из поколения в поколение тем, кто идёт на великий подвиг. Пусть он хранит тебя и напоминает, что весь город верит в вас.
Гильгамеш принял дар, поклонился старейшинам, а затем повернулся к Энкиду. В его глазах горел огонь решимости, но теперь в нём была и новая мудрость — слова старейшин запали в душу.
— Пойдём, друг, — сказал он. — Нас ждёт дорога к кедровому лесу. Впереди — испытание, но мы пройдём его вместе.
Энкиду кивнул, и оба героя направились к городским воротам. За их спинами старейшины долго смотрели вслед, шепча молитвы богам о благополучном возвращении отважных воинов.

Глава 3.
Гильгамеш положил руку на плечо друга и посмотрел ему прямо в глаза. В голосе его звучала твёрдая уверенность, когда он заговорил:
— Послушай меня, Энкиду. Один —ничего не может сделать, как травинка на ветру. Если мы будем здесь поодиночке — станем чужаками в этих землях. Но вспомни: по крутой горе один не взойдёт, а двое — вскарабкаются. Втрое скрученный канат не скоро порвётся, а два львёнка вместе — сильнее самого льва!
Энкиду опустил взгляд, в душе его боролись страх и верность другу.
— Если мы спустимся в тот лес, — тихо произнёс он, — тело моё ослабеет, руки онемеют. Что, если силы покинут меня в самый нужный час?
Гильгамеш шагнул ближе и сжал плечо Энкиду чуть сильнее.
— Друг мой, неужели мы будем так жалки? — в его голосе зазвучали тёплые, ободряющие нотки. — Вспомни, сколько гор мы уже преодолели вместе! Неужели убоимся той, что стоит перед нами сейчас, прежде чем успеем нарубить кедра?
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в душу друга, а затем продолжил:
— Ты ведь сведущ в сражениях, битвы тебе знакомы. Ты натирал себя зельем и смерти не страшился — твой голос гремит, как большой барабан! Пусть покинет слабость твоё тело, пусть сойдёт с рук онемение.
Гильгамеш протянул руку:
— Возьмёмся за руки, друг мой, и пойдём! Пусть загорится твоё сердце жаждой битвы! Забудь о смерти — и ты достигнешь истинной жизни.
В глазах Гильгамеша вспыхнул огонь решимости, и он добавил:
— Представь: осторожный и неустрашимый воин, идя впереди, не только себя сохранит, но и товарища спасёт. И тогда они далеко прославят своё имя! Разве не к этому мы стремимся? Разве не ради этого отправились в путь?
Энкиду поднял глаза на друга. В словах Гильгамеша он услышал не просто ободрение — в них звучала вера в него, признание его силы и опыта. Он вспомнил все пройденные горы, все испытания, которые они преодолели плечом к плечу. Страх всё ещё шевелился где;то внутри, но теперь его заглушала растущая уверенность.
Медленно, но твёрдо Энкиду вложил свою руку в руку Гильгамеша.
— Ты прав, друг мой, — произнёс он, и голос его больше не дрожал. — Мы не жалки. Мы — двое, а значит, мы сильны. Пойдём же в кедровый лес. Вместе мы одолеем любые преграды и сразимся со свирепым Хумбабой!
Гильгамеш улыбнулся, и в этой улыбке читалось искреннее облегчение и радость.
— Вот и славно, — сказал он. — Теперь мы готовы. Вперёд, к подвигам!
Они стояли рядом — два воина, два друга, — готовые встретить любые испытания. Солнце освещало их лица, а впереди простиралась дорога к кедровому лесу, манящая и грозная одновременно. Но теперь они знали: пока они вместе, им не страшны никакие опасности.

Глава 4.
Гильгамеш услышал слова друга — и в его глазах вспыхнула решимость. Он крепко сжал рукоять боевого топора, а затем быстрым движением выхватил из;за пояса меч. Бронза блеснула в лучах солнца, словно отвечая на зов битвы.
Энкиду стоял рядом, готовый к сражению. Они двинулись вперёд одновременно — два воина, два друга, объединённые одной целью.
Первый удар нанёс Гильгамеш: его топор с глухим стуком поразил Хумбабу в затылок. В тот же миг Энкиду бросился вперёд и ударил чудовище в грудь. Могучий враг покачнулся, но ещё держался на ногах.
Третий удар — и Хумбаба рухнул наземь. Его буйная сила угасла в одно мгновение, члены замерли, свирепый взгляд потух. Страж кедрового леса пал от рук двух отважных воинов.
Земля содрогнулась, и на два поприща вокруг застонали кедры, словно оплакивая своего хранителя. Лес, который когда;то внушал страх всем путникам, теперь затих — покой опустился на высокие горы и лесистые вершины.
Энкиду тяжело дышал, глядя на поверженного врага. Он понимал: вместе с Хумбабой ушла часть самой души этого леса. «Сразил я стража леса, — тихо произнёс он про себя, — чьё слово чтили Ливан и Сариа».
Гильгамеш подошёл ближе и осмотрел тело поверженного чудовища. С осторожностью он снял с него боевую сеть и тяжёлый кинжал — целых семь талантов веса, а общий груз добычи достиг восьми талантов. Затем герои открыли тайное жилище Ануннаков, скрытое среди корней древних деревьев.
Теперь, когда опасность миновала, настало время для другой работы. Гильгамеш взялся за рубку могучих кедров, а Энкиду корчевал пни, расчищая место для будущих троп. Аромат свежей древесины наполнил воздух, смешиваясь с запахом земли и хвои.
Закончив работу, Энкиду обернулся к другу. На лице его играла усталая, но счастливая улыбка.
— Друг мой, Гильгамеш, — сказал он, — мы одолели Хумбабу и срубили кедр. Теперь повесь боевой топор на пояс. Возлей перед Шамашем возлияние в честь нашей победы. А потом давай доставим эти могучие стволы на берег Евфрата — пусть весь Урук увидит, что мы совершили!
Гильгамеш кивнул, вглядываясь вдаль, где синела полоса реки. В душе его царило спокойствие — впервые за долгое время он чувствовал, что сделал нечто по;настоящему важное.
— Ты прав, Энкиду, — ответил он. — Мы прошли через испытание и вышли победителями. Пусть боги благословят наш путь домой, а люди запомнят этот день надолго.
Друзья переглянулись и улыбнулись друг другу. Впереди их ждал долгий путь к родному Уруку — путь, который они пройдут вместе, как и прежде.

Глава 5.
После всех испытаний Гильгамеш наконец смог отдохнуть. Он тщательно умылся, смывая с себя пыль и пот долгих дорог. Доспехи он начистил до блеска — они сверкали на солнце, словно золотые.
Затем он расправил плечи, закинул длинные волосы со лба на спину и сменил грязную одежду на чистую. Когда Гильгамеш накинул роскошный плащ, подпоясал стан и увенчал голову царской тиарой, облик его стал поистине величественным.
В этот миг государыня Иштар, богиня любви и войны, подняла очи на Гильгамеша и была поражена его красотой. Сердце её дрогнуло, и она обратилась к герою с пылкими словами:
— О Гильгамеш, будь моим супругом! Подари мне зрелость твоего тела! Если ты станешь моим мужем, я буду верной женой. Я одарю тебя несметными богатствами: приготовлю золотую колесницу с колёсами, усыпанными самоцветами, и янтарными рогами. В упряжь впрягут могучих мулов, быстрых, как бури!
Она продолжала, рисуя перед ним картины роскошной жизни:
— Войди в наш дом, благоухающий кедром! Когда ты переступишь порог, и престол, и порог будут целовать твои ноги. Государи, цари и владыки преклонят колени перед тобой и принесут дары со всех земель. Твои козы будут рожать по трое, овцы — по двое, вьючный осёл обгонит самого резвого мула. Кони в твоей колеснице станут гордостью скачек, а волы под ярмом не будут знать себе равных!
Гильгамеш выслушал её внимательно, но в глазах его не было восторга — лишь спокойная твёрдость. Он открыл уста и ответил Иштар:
— Зачем ты хочешь, чтобы я взял тебя в жёны? Я готов одарить тебя щедро: дам прекрасные платья, елей для тела, мясо и хлеб, достойный богини, вино, достойное царицы. Украшу твоё жилище, засыплю амбары зерном, одену твои кумиры в роскошные одежды… Но женой ты мне не станешь.
Голос его зазвучал строже, когда он продолжил:
— Ты — словно жаровня, что гаснет в холод. Ты — чёрная дверь, не способная укрыть от бури. Ты — дворец, рухнувший на голову героя. Ты — слон, растоптавший собственную попону. Ты — смола, обжигающая носильщика. Ты — мех, из которого проливается вода на того, кто его несёт. Ты — плита, не сдержавшая каменной стены. Ты — таран, предавший свой народ во вражью землю. Ты — сандалия, жмущая ногу господина!
Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное, и добавил:
— Скажи мне, Иштар, какого супруга ты любила вечно? Какую славу возносят тебе за верность? Давай я перечислю, с кем ты уже блудила…
Слова Гильгамеша ударили Иштар, словно пощёчина. Гнев вспыхнул в её глазах, она побледнела от ярости. Богиня поднялась в небо, где предстала перед своим отцом Ану и матерью Анту. Слезы текли по её щекам, когда она воскликнула:
— Отец мой, Гильгамеш меня унизил! Он перечислил все мои прегрешения, выставил их напоказ перед всеми!
Ану внимательно посмотрел на дочь и спокойно ответил:
— Разве не ты первой оскорбила царя Гильгамеша? Разве не ты бросила вызов его чести? Потому он и назвал твои прегрешения — все, без утайки.
Иштар замолкла, опустив глаза. В словах отца она услышала истину, которую не хотела признавать. А Гильгамеш остался стоять на земле — гордый, свободный, не склонившийся перед соблазном и гневом богини.

Глава 6.
Иштар, всё ещё пылающая гневом после отказа Гильгамеша, предстала перед своим отцом Ану. В глазах её сверкала решимость, а голос дрожал от ярости:
— Отец, — воскликнула она, — создай для меня Быка! Пусть он убьёт Гильгамеша прямо в его жилище — он должен поплатиться за нанесённую мне обиду!
Ану нахмурился, но Иштар не унималась:
— Если ты не дашь мне Быка, я сама поражу Гильгамеша! Я проложу путь в глубину преисподней и подниму мёртвых, чтобы они пожирали живых! Тогда мёртвых станет больше, чем живых!
Ану тяжело вздохнул. Он понимал, что дочь не отступит, и, хоть и неохотно, уступил её мольбам. Могучий Бык был создан — грозное создание небес, воплощение ярости богини. Иштар с торжеством направила его в Урук.
Бык спустился с небес и обрушился на город. Когда он достиг улиц Урука, земля задрожала под его шагами. Чудовище подошло к Евфрату и в семь могучих глотков выпило реку — вода иссякла, оставив лишь сухое русло.
Дыхание Быка было подобно урагану. От первого выдоха разверзлась огромная яма, и в неё рухнули сто воинов Урука. От второго выдоха образовалась ещё одна пропасть — и двести горожан оказались в её глубинах.
Когда Бык сделал третий выдох, он обратил свой гнев на Энкиду. Чудовище брызнуло на него слюной, а затем ударило массивным хвостом. Но Энкиду не дрогнул. Ловко прыгнув, он ухватился за рог Быка.
Энкиду обернулся к Гильгамешу. В его глазах горела решимость:
— Друг мой, мы всегда гордились своей отвагой. Что же ответим мы на эту обиду?
Гильгамеш выпрямился во весь рост. В нём не было страха — лишь холодная уверенность воина:
— Я видел свирепость Быка, но его силы для нас не опасны. Давай убьём его вместе! Я вырву сердце Быка и положу его перед Шамашем в знак нашей победы. Я встану над его трупом, а рога наполню елеем — подарю их Лугальбанде. Ты ухвати Быка за толщу хвоста, а я между рогами, меж затылком и шеей, поражу его кинжалом.
Энкиду кивнул и бросился вперёд. Он ловко увернулся от удара хвоста и ухватил Быка за хвост, разворачивая чудовище. Гильгамеш, видя, что друг справился со своей задачей, метнулся вперёд. В мгновение ока он оказался рядом с Быком — и вонзил кинжал между рогами, точно в уязвимое место меж затылком и шеей.
Бык рухнул наземь. Герои, не теряя времени, вырвали его сердце и положили перед статуей Шамаша в знак победы. Затем, утомлённые битвой, они отошли в сторону и опустились на землю, чтобы перевести дух.
Тем временем Иштар взобралась на стену ограждённого Урука. Она смотрела на поверженного Быка, и скорбь охватила её сердце. Распростёршись на крепостной стене, богиня бросила проклятье:
— Горе Гильгамешу! Он опозорил меня, убив Быка, моё создание!
Энкиду услышал её слова. Гнев вспыхнул в его сердце. Он вырвал корень Быка и с силой бросил его прямо в лицо Иштар:
— А с тобой, — крикнул он, — если бы я мог добраться до тебя, я бы поступил так же! Я намотал бы твои кишки на тебя саму!
Иштар отпрянула, поражённая дерзостью смертного. Её лицо исказилось от ярости, но она промолчала. А Гильгамеш и Энкиду стояли рядом, покрытые пылью битвы, но гордые и непокорные. Они снова доказали, что никакие силы — ни земные, ни небесные — не могут сломить их дух, пока они вместе.

Глава 7.
После победы над Быком Небесным город Урук постепенно возвращался к жизни. Иштар, охваченная скорбью, созвала любодеиц, блудниц и девок — вместе они принялись оплакивать корень Быка, вознося печальные песни к небесам.
Тем временем Гильгамеш распорядился собрать мастеров всех ремёсел. Искусники с восхищением разглядывали рога поверженного Быка:
— Какая толщина! — восклицал один.
— А отливка — целых тридцать мин лазури! — удивлялся другой.
— И оправа в два пальца толщиной, — добавлял третий, осторожно проводя рукой по узору.
Гильгамеш решил почтить своего покровителя Лугальбанду: шесть мер елея, что вместились в оба рога, он подарил для помазания бога. А сами рога, величественные и могучие, прибил над своим хозяйским ложем — как напоминание о славной победе.
Затем герои отправились к Евфрату. Омыв руки в его водах, они обнялись — крепко, по;братски. После этого двинулись по улицам Урука, и толпы горожан с восхищением взирали на них.
Гильгамеш гордо обратился к простолюдинкам:
— Кто же красив среди героев? Кто горд среди мужей? Гильгамеш красив среди героев, а Энкиду горд среди мужей! Бык, посланный богиней в гневе, не достиг своей цели на улицах нашего города!
Горожане ликовали, славили героев, и в честь победы Гильгамеш устроил во дворце великое веселье. Пиры, песни, танцы — Урук праздновал спасение.
Когда ночь опустилась на город, герои наконец смогли отдохнуть. Они заснули на ложе ночи, утомлённые, но счастливые. Но сон Энкиду оказался тревожным. Внезапно он проснулся, вскочил и поспешил рассказать другу увиденное:
— Друг мой, — взволнованно произнёс он, — мне кажется, великие боги о чём;то совещаются. Слушай мой сон, что я видел ночью: Ану, Эллиль и Шамаш вели между собой разговор.
Он закрыл глаза, вспоминая детали:
— Ану сказал Эллилю: «Зачем они сразили Быка и Хумбабу?» А тот ответил: «Умереть подобает тому, кто у гор похитил кедры!» Тогда Эллиль промолвил: «Пусть умрёт Энкиду, но Гильгамеш умереть не должен!»
Энкиду сделал паузу, а затем продолжил:
— Шамаш вступился за нас: «Не твоим ли веленьем убиты Бык и Хумбаба? Должен ли ныне Энкиду умереть безвинно?» Но Эллиль разгневался на Шамаша: «То;то ежедневно в их товарищах ты ходишь!»
Гильгамеш слушал, и по его лицу побежали слёзы. Он сжал руку друга:
— Брат, милый брат, — прошептал он, — зачем вместо брата меня оправдали? Неужели мне суждено сидеть с призраком у могильного входа и никогда больше не увидеть своими очами любимого брата?
Энкиду положил руку на плечо друга:
— Давай, мой друг, пойдём и Эллиля попросим о милости! — предложил он.
Они направились к храму и остановились у входа. Перед ними предстала деревянная дверь — та самая, что когда;то Энкиду подарил Эллилю.
Энкиду замер, глядя на неё, и тихо произнёс:
— Из;за этой двери деревянной беда и случилась…
Гильгамеш молча кивнул. В его глазах читалась решимость — он не собирался сдаваться. Что бы ни решили боги, он будет бороться за жизнь друга до конца.

Глава 8.
Энкиду поднял глаза на деревянную дверь, что украшала вход в храм. И вдруг, словно забыв, что перед ним всего лишь дерево, он заговорил с ней, как с живым человеком:
— Деревянная дверь, — глухо произнёс он, — без толка и смысла ты оказалась. Никакого в тебе разумения нету!
Голос его задрожал, а в глазах отразилась горечь давних воспоминаний:
— Для тебя я дерево искал за двадцать поприщ, пока не увидел длинный кедр — ему не было равных во всей лире! Восемнадцать саженей ты высотою, шесть саженей шириною. Засов твой, петли и задвижки — все двенадцать локтей длиной. Я изготовил тебя, доставил сюда, в Ниппуре украсил…
Он сделал паузу, и в тишине стало слышно, как тяжело бьётся его сердце.
— Знал бы я, дверь, что такова будет расплата, что благо такое ты принесёшь мне, — взял бы топор, порубил бы тебя в щепы, связал бы плот и пустил бы по водам! Ану и Иштар мне того не простили… Ныне же, дверь, зачем я тебя сделал? Лучше бы будущий царь тебя оправил, бог изготовил бы твои створки, стёр моё имя, написал бы своё, сорвал бы мою дверь, а свою поставил!
Закончив речь, Энкиду не выдержал — слёзы хлынули из его глаз, горячие и горькие.
Гильгамеш, стоявший рядом, услышал слова друга и не смог сдержать слёз. Он подошёл ближе, положил руку на плечо Энкиду и произнёс:
— Тебе бог даровал глубокий разум, мудрые речи — ты человек разумный, но мыслишь так странно! Зачем, мой друг, ты терзаешь себя этими мыслями?
Он помолчал, подбирая слова, чтобы утешить друга:
— Драгоценен твой сон, хоть много в нём страха. Губы твои ещё трепещут, как мушиные крылья. Да, в нём много страха, но этот сон дорог. Для живого — тосковать его доля, но сон тоску оставляет.
Гильгамеш выпрямился, и в его глазах вспыхнула решимость:
— А теперь я помолюсь великим богам, взыщу милости у твоего бога! Пусть Ану, отец богов, будет милостив, пусть Эллиль сжалится, а Шамаш смилуется. Златом без счёта я украшу их кумиры!
Но едва он произнёс эти слова, с небес раздался голос Шамаша:
— Не трать, о царь, на кумиры злата. Слово, что сказано, бог не изменит, не вернёт, не отменит. Жребий, что брошен, не вернуть. Судьба людская проходит — ничто не останется в мире!
Боль пронзила утробу Энкиду, и он опустился на ложе ночи, одинокий и слабый. Собрав последние силы, он поведал другу свой страшный сон:
— Слушай, друг мой, — начал он дрожащим голосом. — Сон я видел ночью: вопияло небо, земля отвечала, а я стоял между ними. Рядом был один человек — лицо его мрачно, он подобен птице бури. Крылья у него — орлиные, когти — орлиные. Он схватил меня за волосы, одолел. Я ударил его — он скакал, как скакалка. Он ударил меня — исцелил рану, но, как тур, на меня наступил, сжал всё тело тисками.
Голос Энкиду задрожал:
— «Друг мой, спаси меня!» — кричал я. Но ты не смог спасти, ты убоялся, не мог сражаться. Он ко мне прикоснулся — и превратил меня в птаху, надел крылья, как у птицы, и увёл в Дом мрака, жилище Иркаллы .
Он закрыл глаза, словно вновь переживая увиденное:
— В дом, откуда вошедший никогда не выходит, в путь, откуда не выйти обратно. В дом, где живущие лишаются света, пища их — прах, еда — глина. Одеты они, как птицы, — одеянием крыльев, света не видят, во тьме обитают, а засовы и двери покрыты пылью.
Энкиду сделал глубокий вдох и продолжил:
— Там, в Доме праха, я увидел смиренных венцов, венценосцев, что в прежние дни владели миром. Они подносят Ану и Эллилю жареное мясо, ставят печёный хлеб, возливают холодную воду из меха. Там живут жрец и служка, волхв и одержимый, священники великих богов, Этана, Сумукан, Эрешкигаль, царица земли. Белет;цери, дева;писец земли, держит таблицу судеб… Она подняла лицо, увидела меня и сказала: «Смерть уже взяла того человека!»
Он открыл глаза и посмотрел на Гильгамеша:
— Мы с тобою вместе все труды делили. Помни меня, друг мой, не забудь мои деянья!
Сила покинула Энкиду после этого сна. Он остался лежать на ложе, и дни потянулись один за другим: первый, второй, третий, четвёртый… Пятый, шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый — недуг становился всё тяжелее.
На одиннадцатый и двенадцатый день Энкиду нашёл в себе силы приподняться. Он кликнул Гильгамеша и произнёс дрожащим голосом:
— Друг мой, кажется, ты меня возненавидел. Когда в Уруке мы с тобой говорили, я боялся сраженья, а ты был мне в помощь. Ты, что в бою спасал меня, — почему теперь покинул? Я и ты — не равно ли мы смертны?
Гильгамеш опустился рядом с другом, сжал его руку и прошептал:
— Я с тобой, Энкиду. Я не покину тебя. Что бы ни случилось, я буду рядом.
В глазах Гильгамеша стояли слёзы, но голос его звучал твёрдо. Он знал: что бы ни уготовили боги, он останется верен другу до конца.

Глава 9.
Едва первые лучи рассвета коснулись крыш Урука, Гильгамеш поднял голову. Лицо его было мокрым от слёз, а голос дрожал, когда он заговорил — тихо, но так, что каждое слово звучало, словно удар сердца:
— Энкиду, друг мой… — начал он, и голос сорвался. — Твоя мать — антилопа, а отец — онагр. Они дали тебе жизнь, а звери степи вскормили тебя своим молоком. Ты был частью этого мира — дикой, свободной, настоящей.
Гильгамеш сделал глубокий вдох, пытаясь совладать с болью, и продолжил, обращаясь словно ко всему миру:
— Пусть по тебе плачут день и ночь неумолчно кедры в лесу, где мы ходили! Пусть рыдают старейшины ограждённого Урука, простиравшие руку нам вслед. Пусть скорбят уступы гор лесистых, по которым мы с тобой всходили. Пусть плачет пажить, как мать родная, и льют слёзы кипарисы и кедры, среди которых мы пробирались.
Он поднял глаза к небу, словно ища поддержки у богов:
— Пусть плачут медведи, гиены, барсы и тигры, козероги и рыси, львы и туры, олени и антилопы — весь скот и тварь степная, что знала тебя! Пусть скорбит священный Евлей, где мы гордо ходили по берегу, и светлый Евфрат, из которого черпали воду для меха.
Голос Гильгамеша зазвучал громче, разносясь над городом:
— Пусть плачут мужи обширного Урука! Пусть льют слёзы жёны, видевшие, как мы убили Быка. Пусть скорбит земледелец доброго града, славивший твоё имя. Пусть плачет тот, кто гордился тобою, как древние люди. Пусть вспомнят тебя тот, кто накормил тебя хлебом, рабыня, умастившая твои ноги, раб, подавший вино к твоим устам, блудница, умастившая тебя добрым елеем.
Гильгамеш опустился на колени рядом с телом друга и прошептал:
— Пусть плачет тот, кто вступил в брачный покой благодаря твоему доброму совету. Пусть братья и сёстры рвут власы в скорби над тобою!
Он замолчал на мгновение, а затем произнёс уже тише, но с глубокой, искренней болью:
— Словно мать и отец в дальних кочевьях, я буду плакать по Энкиду. Внимайте же мне, мужи! Внимайте, старейшины ограждённого Урука!
Гильгамеш встал, выпрямился во весь рост и громко, во весь голос, произнёс:
— Я плачу по Энкиду, моему другу, горько рыдаю, словно плакальщица. Он был моим мощным топором, сильным оплотом, верным кинжалом и надёжным щитом. Праздничным плащом, пышным убором — всем, что делало меня сильнее. Но демон отнял его у меня…
Слезы катились по его щекам, но он не замечал их:
— Младший мой брат, гонитель онагров в степи, пантер на просторах! С кем мы поднимались в горы, вместе схватили и убили Быка… Что за сон теперь овладел тобою? Ты стал темен и меня не слышишь!
А Энкиду лежал неподвижно. Он не мог поднять головы, не мог ответить. Тишина повисла над ними, тяжёлая и горькая.
Гильгамеш склонился над другом, осторожно коснулся его руки и прошептал:
— Ты был больше, чем брат. Ты был моей силой, моей мудростью, моей совестью. Без тебя мир опустел…
В этот миг весь Урук словно замер. Люди на улицах, ремесленники в мастерских, торговцы на базаре — все почувствовали эту боль. Они понимали: ушла часть их самих, часть их города, часть той силы, что защищала их.

Глава 10.
Гильгамеш осторожно тронул грудь друга — сердце не билось. Тишина, тяжёлая и беспощадная, накрыла его с головой. Он закрыл лицо Энкиду, бережно, словно невесте, поправляя пряди волос.
А потом начал метаться. Не ходил — кружил над телом, как орёл над павшим собратом. Как львица, чьи львята попали в ловушку, он грозно шагал взад;вперёд, то останавливаясь, то снова срываясь с места. В отчаянии Гильгамеш рванул на себе волосы, словно они были куделью, которую нужно разорвать на части. В порыве скорби сорвал с себя одежды, будто они стали нечистыми, осквернёнными горем.
Едва первые лучи рассвета коснулись земли, Гильгамеш вышел на улицы Урука. Голос его, хриплый от слёз, но твёрдый от решимости, разнёсся над городом:
— Ваятели! Медники! Кузнецы! Камнерезы! Идите ко мне!
Мастера один за другим выходили из своих домов, видя царя в рубище, с распущенными волосами, в львиной шкуре. Они молча собирались вокруг него, понимая: случилось нечто непоправимое.
— Друг мой, — произнёс Гильгамеш, и голос его дрогнул. — Я сделаю кумир твой, какого никто не делал другу. В нём будет явлен твой рост и облик: подножье — из камня, власы — из лазури, лицо — из алебастра, тело — из золота.
Он обвёл взглядом собравшихся мастеров:
— Пусть люди помнят его не только как героя, но как живого — смеющегося, дышащего, шагающего рядом со мной.
Гильгамеш стоял у ложа, где покоился Энкиду, и тихо говорил, словно друг всё ещё мог его слышать:
— Теперь я, твой брат и друг, уложил тебя на великом ложе. На почётном месте ты лежишь, слева от меня — там, где всегда был. Государи земли склонились и облобызали твои ноги. Я велел оплакать тебя всему народу Урука. Весёлым людям я поручил скорбный обряд — пусть даже те, кто привык смеяться, почувствуют эту утрату.
Он опустил голову, и шёпот стал едва слышен:
— А сам после друга рубище надел, львиной шкурой облачился… Бегу в пустыню. Там, вдали от людей, я найду ответы или сойду с ума — но не останусь здесь, где каждый камень напоминает о тебе.
На следующее утро Гильгамеш вошёл в свою мастерскую. Руки его, привыкшие к мечу и скипетру, теперь осторожно лепили фигурку из глины. Он работал долго, вкладывая в каждую линию черты друга: изгиб бровей, упрямый подбородок, улыбку, которую так редко видел, но запомнил навсегда.
Закончив, он вынес большой деревянный стол и установил его на открытом месте. Рядом поставил сосуды: один из сердолика, наполненный мёдом, другой — из лазури с душистым маслом. Украсил стол венками из трав и цветов, а затем поднял взгляд к небу:
— Шамаш, великий бог солнца, прими этот дар. Пусть он напомнит тебе о моём друге. Пусть душа его найдёт покой, а память о нём не угаснет.
Эллиль услышал слова Гильгамеша. Внезапно с небес раздался голос, глубокий и властный:
— Издревле, Гильгамеш, назначено людям: земледелец пашет землю и собирает урожай, пастух и охотник живёт со зверем, ремесленник создаёт вещи, воин защищает свой народ. Таков удел человека — жить, любить, терять и помнить.
Гильгамеш опустил голову. В словах бога не было утешения, но была истина. Он глубоко вдохнул, выпрямился и посмотрел в сторону пустыни — туда, куда лежал его путь.

Глава 11.
Горько плачет Гильгамеш по другу своему Энкиду и бежит в пустыню. Сердце его полно тоски, а в душе — страх смерти. Он идёт, не разбирая дороги, и шепчет сам себе:
— И я не так ли умру, как Энкиду? Тоска проникла в мою утробу, смерти страшусь и потому бегу в пустыню…
Он решил отыскать Утнапишти, сына Убар;Туту, — единственного человека, обретшего бессмертие. Путь далёк и опасен, но Гильгамеш идёт поспешно, гонимый страхом и жаждой найти ответ.
Ночью он достиг горных перевалов. Луна освещала скалы, а вокруг царила зловещая тишина. Вдруг Гильгамеш заметил львов — они крались в тени скал, готовые к прыжку. Страх сжал сердце царя, но он не дрогнул. Подняв голову к небу, он вознёс молитву Сину, богу луны:
— Как прежде бывало, сохрани меня! — прошептал он. — И ко всем богам идут мои молитвы — да помогут они мне в этот час!
Гильгамеш лёг на землю, пытаясь уснуть, но сон был тревожным. Проснувшись посреди ночи, он увидел, что львы резвятся неподалёку, радуясь жизни. Они играли, кувыркались, не подозревая о чужаке рядом.
Но стоило одному из хищников почуять его запах — звери насторожились. Гильгамеш не стал ждать нападения. Боевой топор взметнулся в его руке, меч выскользнул из;за пояса. Словно копьё, он бросился между львами, нанося удары один за другим. Он рубил и повергал, пока последние хищники не упали бездыханно.
Продолжая путь, Гильгамеш услышал предания о горах Машу — тех самых, что стерегут восход и закат. Говорили, что их вершины достигают небес, а подножия уходят в глубины преисподней. И охраняют эти горы люди;скорпионы — стражи Солнца.
Когда Гильгамеш наконец увидел эти горы, дух его дрогнул. Величественные и грозные, они возвышались до самых облаков. А у ворот стояли стражи — люди;скорпионы. Их вид внушал ужас: мерцающий блеск глаз повергал в трепет, а взоры несли гибель.
Гильгамеш замер, чувствуя, как страх сковывает его тело. Но он собрал всю свою волю, расправил плечи и направился к стражам.
Человек;скорпион заметил его первым и громко крикнул жене:
— Смотри! Тот, кто подходит к нам, несёт в себе плоть богов!
Жена стража внимательно вгляделась в путника и ответила:
— На две трети он бог, на одну — человек!
Тогда человек;скорпион обратился к Гильгамешу:
— Почему ты идёшь путём далёким? Какой дорогой ты достиг этих мест? Реки переплыл, где трудна переправа? Зачем ты пришёл? Куда лежит твой путь? Я хочу знать это!
Гильгамеш глубоко вздохнул и начал свой рассказ. Голос его дрожал, но в нём звучала неподдельная боль:
— Младший мой брат, гонитель онагров в степи, пантер на просторах — Энкиду… Мы вместе поднимались в горы, вместе схватили и убили Быка, в кедровом лесу погубили Хумбабу. Друг мой, которого я так любил, с которым делил все труды… Его постигла судьба человека.
Он замолчал на мгновение, а затем добавил твёрдо:
— Я не могу смириться с тем, что смерть неизбежна. Я ищу бессмертия — или хотя бы ответа: почему мы умираем?
Человек;скорпион внимательно выслушал его и медленно кивнул. В его взгляде читалось понимание — впервые за долгие века кто;то осмелился бросить вызов судьбе и отправиться на поиски истины.

Глава 12.
Шесть дней миновало, семь ночей миновало… Гильгамеш всё шёл и шёл по безжизненной пустыне, а в душе его бушевала буря. В памяти снова и снова всплывали страшные слова: «В его нос проникли черви…» От этой мысли кровь стыла в жилах.
— Устрашился я смерти, — прошептал он, сжимая кулаки. — Не найти мне жизни… Мысль о герое, о моём Энкиду, не даёт мне покоя!
Он остановился, поднял взгляд к бескрайнему небу и громко произнёс, будто бросая вызов судьбе:
— Как же я могу смолчать, как успокоюсь? Друг мой любимый стал землею! Энкиду, друг мой любимый, стал землею… Так же, как он, и я не лягу ль, чтоб не встать во веки веков?
Ветер подхватил его слова и унёс вдаль. Гильгамеш тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и твёрдо решил:
— Теперь я иду к Утнапишти, отцу моему, — произнёс он. — К тому, кто, выжив, был принят в собрание богов и обрёл жизнь вечную! Я спрошу у него о жизни и смерти!
Наконец Гильгамеш достиг гор Машу и встретил человека;скорпиона — грозного стража ворот. Тот вгляделся в путника и молвил:
— Никогда, Гильгамеш, не бывало дороги через эти горы. На двенадцать поприщ простирается туннель внутрь: темнота там густа, света не видно. При восходе Солнца закрывают ворота, при заходе — открывают. Выводят оттуда только Шамаша, бога солнца, — его сияние опаляет живущих. Ты же — как ты сможешь пройти тем ходом? Если войдёшь, больше оттуда не выйдешь!
Гильгамеш поднял голову и посмотрел прямо в глаза стражу. В его взгляде не было страха — только решимость.
— В тоске моей плоти, в печали сердца, — произнёс он твёрдо, — и в жар, и в стужу, в темноте и во мраке, во вздохах и плаче — вперёд пойду я! Открой мне ворота в горы!
Человек;скорпион помолчал, вглядываясь в лицо Гильгамеша, а затем кивнул:
— Иди, Гильгамеш, путём своим трудным. Горы Машу ты минуешь, леса и горы пройдёшь отважно и вернёшься обратно благополучно! Ворота гор для тебя открыты.
Гильгамеш глубоко вдохнул и ступил в туннель. По дороге Шамаша он двинулся вперёд, навстречу неизвестности.
Первое поприще уже прошёл он — темнота густа, не видно света, ни вперёд, ни назад нельзя ему видеть.
Второе поприще — то же самое: кромешная тьма, будто сама ночь окутала его плотным покрывалом.
На третьем поприще Гильгамеш на мгновение остановился, задумался, но собрался с духом и зашагал дальше.
Четвёртое, пятое, шестое поприще — тьма не отступала. Он шёл на ощупь, вытянув руки перед собой, слушая собственное дыхание и биение сердца.
На седьмом поприще он прислушался к мраку — тишина давила на уши.
Восьмое поприще — он крикнул в темноту, но голос утонул в густом мраке.
На девятом поприще вдруг почуял холодок — дыхание ветра коснулось его лица. Надежда вспыхнула в груди: выход близок!
На десятом поприще ощущение близости выхода стало ещё сильнее, но путь казался таким же долгим, как и прежде.
На одиннадцатом поприще предрассветный свет начал брезжить впереди — слабый, едва уловимый, но такой желанный.
И вот, на двенадцатом поприще, свет появился по;настоящему. Гильгамеш ускорил шаг и вскоре увидел перед собой удивительное зрелище — рощу из каменьев!
Сердолик здесь приносил плоды, гроздьями увешанные, на вид приятные. Лазурит рос листвою и тоже плодоносил, забавляя взор. Гильгамеш поднял глаза на это чудо и замер в изумлении.
— Что это за место? — прошептал он. — Неужели я достиг края мира?
Он сделал шаг вперёд, протянув руку к сверкающим плодам, и почувствовал, как усталость отступает, а в сердце зарождается новая надежда.

Глава 13.
На краю мира, у самого моря, на обрыве стояла хижина Сидури — хозяйки богов. Она жила здесь в уединении, угощая бессмертных брагой. Ей дали кувшин, дали золотую чашу, но сама она скрывалась за покрывалом — незримая для простых смертных.
Однажды Сидури подняла глаза и увидела странника, приближающегося к её жилищу. Он был одет в звериную шкуру, покрыт пылью дальних дорог, лицо осунулось, взгляд потух. Но в его облике всё ещё угадывалась божественная сила — плоть богов таилась в этом измученном теле.
Сидури насторожилась. «Наверное, это буйный убийца, — подумала она. — Что хорошего можно ждать от такого?» И, повинуясь внезапному страху, хозяйка затворила двери, заложила засов.
Гильгамеш услышал, как щёлкнул засов, и поднял голову.
— Хозяйка! — громко позвал он. — Что ты увидала, что затворила двери? Зачем заложила засов? Ударю я в дверь, разломаю затворы!
Сидури вздрогнула от его голоса — в нём звучала сила, не подвластная простым смертным. Она приоткрыла ставень и осторожно спросила:
— Почему ты идёшь путём далёким? Какою дорогой достиг ты этих мест? Реки переплыл, где трудна переправа? Зачем ты пришёл? Куда лежит твой путь?
Гильгамеш расправил плечи и гордо ответил:
— Я — Гильгамеш. Тот, кто убил стража леса, погубил Хумбабу в кедровом лесу, сразил Быка, спустившегося с неба, перебил львов на горных перевалах.
Сидури внимательно вгляделась в его лицо.
— Если ты и вправду Гильгамеш, — медленно произнесла она, — то почему твои щёки впали, голова поникла? Сердце твоё полно печали, лицо увяло, словно ты много дней скитался по пустыне. Жара и стужа опалили твоё лицо, а ты всё бежишь и бежишь… Почему?
Гильгамеш опустил голову. Боль, которую он так долго сдерживал, наконец прорвалась наружу.
— Как не впасть моим щекам, не поникнуть голове? — тихо произнёс он. — Как не печалиться сердцу, не увянуть лицу? Тоска поселилась в моей утробе…
Он сделал глубокий вдох и продолжил, голос его дрожал:
— Младший мой брат, гонитель онагров в степи, пантер на просторах — Энкиду… Мы вместе поднимались в горы, вместе схватили и убили Быка, вместе погубили Хумбабу. Друг мой, которого я так любил, с которым делил все труды… Его постигла судьба человека.
Гильгамеш закрыл глаза, будто снова переживая те дни:
— Шесть дней, семь ночей я плакал над ним, не предавая его могиле. Всё ждал — вдруг он встанет в ответ на мой голос… Но потом в его нос проникли черви.
Он сжал кулаки, пытаясь совладать с болью.
— Устрашился я смерти, — прошептал Гильгамеш. — Не найти мне жизни! Словно разбойник, брожу в пустыне. Мысль об Энкиду не даёт мне покоя. Как же я могу смолчать, как успокоюсь? Друг мой любимый стал землею! Так же, как он, и я не лягу ль, чтоб не встать во веки веков? Теперь, хозяйка, я встретил тебя — помоги мне! Пусть я не увижу смерти, которой так страшусь!
Сидури долго смотрела на него, а затем мягко ответила:
— Гильгамеш, куда ты стремишься? Жизни, что ищешь, не найдёшь ты. Боги, когда создавали человека, смерть определили ему, а жизнь оставили в своих руках.
Она сделала паузу, а потом заговорила снова, и в голосе её звучала материнская забота:
— Ты же насыщай желудок, будь весел днём и ночью. Праздник справляй ежедневно, играй и пляши! Пусть будут светлы твои одежды, волосы чисты, водой омывайся. Гляди, как дитя твою руку держит, своими объятьями радуй подругу — только в этом дело человека.
Гильгамеш слушал её слова, но в глазах его читалось упорство. Он покачал головой:
— Благодарю за совет, мудрая хозяйка, — тихо произнёс он. — Но я не могу просто радоваться жизни, пока не найду ответа на свой вопрос. Я должен узнать: можно ли победить смерть?
Сидури вздохнула, понимая, что этот человек не отступит.
— Хорошо, — сказала она. — Если ты не хочешь принять мой совет, я подскажу тебе, как найти того, кто знает больше меня. Утнапишти, единственный человек, обретший бессмертие, живёт далеко за морем. Только он может дать тебе ответ.
Глаза Гильгамеша загорелись надеждой.
— Скажи мне, как его найти! — воскликнул он.
Сидури кивнула и начала рассказывать…

Глава 14.
— Теперь, хозяйка, — где путь к Утнапишти? — настойчиво спросил Гильгамеш. — Каков его признак? Дай мне его, укажи дорогу! Если возможно — переправлюсь морем, если нельзя — побегу пустыней!
Сидури вздохнула и покачала головой:
— Никогда, Гильгамеш, не бывало переправы через эти воды, — мягко, но твёрдо ответила она. — Никто из смертных, бывавших здесь издревле, не смог переправиться морем. Только Шамаш;герой способен на это. Кроме него — кто сможет?
Она сделала паузу, внимательно глядя на царя, и продолжила:
— Трудна переправа, тяжела дорога. Глубоки воды смерти, что преграждают путь. А что ты будешь делать, Гильгамеш, когда достигнешь их?
Сидури помолчала, словно подбирая слова, а затем добавила:
— Есть здесь Уршанаби, корабельщик Утнапишти. Он ловит змея в лесу, у него есть особые идолы — они оберегают его при переправе. Найди его, повидайся с ним. Если возможно — переправься вместе с ним. Если нельзя — обратись вспять.
Гильгамеш выслушал её слова, и в душе его закипела буря. Не раздумывая, он поднял боевой топор, выхватил из;за пояса меч и устремился в лес. Словно копье, он ринулся между деревьями, круша идолов в порыве внезапной ярости.
Он искал, и наконец нашёл волшебного змея среди густых зарослей. Могучими руками Гильгамеш схватил его и задушил.
Когда буйство прошло, ярость в груди утихла, Гильгамеш остановился и глубоко вздохнул. В сердце его закралась тревога:
— Не найти мне лодки, — прошептал он. — Как одолеть воды смерти? Как переправиться через широкое море?
Царь сдержал порыв отчаяния, вышел из леса и спустился к реке.
У воды он увидел лодку: по течению плыл Уршанаби. Лодка медленно приближалась к берегу, и вскоре корабельщик направил её к суше.
Гильгамеш шагнул вперёд и обратился к Уршанаби:
— Теперь, Уршанаби, — где путь к Утнапишти? Каков его признак? Дай мне его! Если возможно — переправлюсь морем, если нельзя — побегу пустыней!
Уршанаби поднял глаза на царя и ответил:
— Идолы, что ты разрушил, Гильгамеш, были моим оберегом. Они защищали меня от вод смерти. В своей ярости ты их уничтожил — теперь переправить тебя будет непросто.
Корабельщик помолчал, а затем предложил:
— Возьми топор в руку, углубись в лес и наруби шестов. Сто двадцать шестов, каждый по пятнадцать саженей. Осмоли их, сделай лопасти и принеси мне.
Гильгамеш без колебаний взялся за дело. Снова поднял боевой топор, выхватил меч и отправился в лес. Он рубил деревья, тщательно обрабатывал шесты, осмаливал их и мастерил лопасти.
Вскоре сто двадцать шестов по пятнадцать саженей каждый были готовы. Гильгамеш принёс их Уршанаби.
Вместе они шагнули в лодку, столкнули её на волны и отправились в путь. Удивительно, но дорогу, на которую обычно уходило шесть недель, они преодолели всего за три дня.
Лодка вошла в воды смерти, и Уршанаби предупредил Гильгамеша:
— Отстранись и возьми шест, Гильгамеш. Берегись — не трогай вод смерти руками! Бери второй, третий, четвёртый шест… Пятый, шестой, седьмой… Восьмой, девятый, десятый… Одиннадцатый и двенадцатый…
Гильгамеш послушно менял шесты — один за другим. Но вот, на сто двадцатом, они закончились.
Тогда царь развязал препоясанье чресел, снял одежду и развернул её. Поднял руками, как парус, и использовал, чтобы продолжить движение лодки.

Глава 15.
Утнапишти стоял на берегу и вглядывался в приближающуюся лодку. Издали он заметил неладное: идолы на ладье были разбиты, а плыл в ней явно не её хозяин — Уршанаби.
Старец нахмурился и задумался вслух:
— Почему идолы разбиты? И кто этот незнакомец?.. — он вглядывался то справа, то слева, но никак не мог понять, кто перед ним. — Я гляжу на него — узнать не могу. Я гляжу — и понять не могу. Кто же он?
Лодка подплыла ближе, и Гильгамеш поднялся во весь рост. Его одежда была истрёпана, лицо измождено, но глаза горели решимостью.
— Я пришёл к тебе, дальний Утнапишти, — громко произнёс он. — Я скитался долго, обошёл все страны, чтобы увидеть того, о ком ходят предания.
Гильгамеш сделал шаг вперёд и начал рассказывать о своём пути — медленно, с болью, но честно:
— Я взбирался на трудные горы, через все моря переправлялся. Сладким сном не утолял свои очи, мучил себя непрерывным бденьем. Плоть свою наполнил тоскою. Не дойдя до хозяйки богов, сносил одежду до дыр.
Он опустил взгляд на свои руки, покрытые шрамами:
— Убивал медведей, гиен, львов, барсов и тигров, оленей и серн, скот и тварь степную. Ел их мясо, шкурой ублажал тело. При виде меня хозяйка заперла двери…
Голос Гильгамеша зазвучал твёрже:
— Когда плыл на ладье, обмазал шесты смолой и киром, воды смерти не коснулся руками. Всё это — чтобы найти жизнь, которую ищу!
Утнапишти долго смотрел на измученного царя, а затем тихо произнёс:
— Почему ты так полон тоски, Гильгамеш? Потому ли, что в твоём теле — плоть богов и людей? Потому ли, что отец и мать создали тебя смертным?
Он сделал паузу, а потом продолжил, и в голосе его звучала мудрость веков:
— Скажи, было ли когда;нибудь для смертного Гильгамеша поставлено кресло в собрании богов? Смертному даны пределы. Люди — как пахтанье, боги — как масло. Человеки и боги — как мякина и пшеница.
Утнапишти подошёл ближе и положил руку на плечо Гильгамеша:
— Ты поспешил облечься шкурой, носишь царскую перевязь… Но нет у меня для тебя ответа, нет слова совета.
Старец поднял глаза к небу и заговорил размеренно, словно читая древнюю песнь:
— Ярая смерть не щадит человека. Разве навеки мы строим дома? Разве навеки ставим печати? Разве навеки делятся братья? Разве навеки ненависть в людях? Разве навеки река несёт полые воды?
Он обернулся к Гильгамешу и продолжил:
— Стрекозой навсегда ль обернётся личинка? Взора, что вынес бы взоры Солнца, с давних времён ещё не бывало. Пленный и мёртвый друг с другом схожи — не смерти ли образ они являют?
Утнапишти сделал глубокий вдох и завершил свою речь:
— Человек ли владыка? Когда Эллиль благословит людей, собираются Ануннаки, великие боги. Мамет, создавшая судьбы, судьбу с ними вместе судит. Они смерть и жизнь определили, но не поведали смертного часа — а поведали: жить живому!
Гильгамеш слушал, не отрывая взгляда от лица старца. В его душе бушевала буря: он искал ответа на вопрос о бессмертии, а услышал истину о жизни. Тоска всё ещё жила в его сердце, но теперь к ней примешалось что;то новое — понимание.
Он медленно кивнул, принимая слова Утнапишти.
— Значит, жизнь — в том, чтобы жить, — тихо произнёс Гильгамеш. — Даже зная, что смерть неизбежна.
Утнапишти улыбнулся и кивнул:
— Да, сын мой. Именно так.

Глава 16.
Гильгамеш внимательно вгляделся в Утнапишти и, слегка улыбнувшись, произнёс:
— Гляжу на тебя, Утнапишти, — ты не чуден ростом, таков, как и я. И сам ты не чуден — таков, как и я. Не страшно мне с тобою сразиться: отдыхая, и ты на спину ложишься. Скажи же, как ты, выжив, был принят в собрание богов и обрёл жизнь вечную?
Утнапишти мягко улыбнулся в ответ. В его глазах мелькнула тень давних воспоминаний.
— Я открою тебе, Гильгамеш, сокровенное слово, — тихо произнёс он. — И тайну богов тебе расскажу.
Он сделал паузу, словно заново переживая минувшие события, а затем начал свой рассказ:
— Знаешь ли ты город Шуриппак? Он лежит на берегу Евфрата, древен и близок к богам. Но однажды сердца великих богов склонились к мысли устроить потоп.
Старец поднял глаза к небу, будто видел там образы далёкого прошлого:
— Совещались отец их Ану, Эллиль — герой, их советник, гонец Нинурта, мираб Эннуги. Светлоокий Эа тоже был с ними и клялся вместе с остальными… Но он решил спасти меня.
Голос Утнапишти зазвучал тише, почти шёпотом, словно он слышал тот давний голос:
— Эа явился ко мне во сне и сказал: «Хижина, хижина! Стенка, стенка! Слушай, хижина! Стенка, запомни! Шуриппакиец, сын Убар;Туту, снеси жилище, построй корабль. Покинь изобилье, заботься о жизни, богатство презри, спасай свою душу! На корабль погрузи всё живое. Очертаньем корабль да будет четырёхуголен, равны да будут ширина с длиною, как Океан, покрой его кровлей!»
Утнапишти вздохнул и продолжил:
— Я понял его слова и обратился к Эа: «То слово, владыка, что ты мне молвил, почтить я должен, всё так и исполню. Но что же ответить мне граду — народу и старцам?»
Он на мгновение закрыл глаза, вспоминая:
— И Эа открыл уста и молвил мне: «А ты такую им речь промолви: „Я знаю, Эллиль меня ненавидит, не буду я больше жить в вашем граде, от почвы Эллиля стопы отвращу я. Спущусь к Океану, к владыке Эа! А над вами дождь прольёт он обильно, тайну птиц узнаете, убежища рыбы, на земле будет всюду богатая жатва. Утром хлынет ливень, а ночью хлебный дождь вы узрите воочью“».
Гильгамеш слушал, затаив дыхание. Он не отрывал взгляда от лица Утнапишти, стараясь уловить каждую эмоцию, каждое движение губ. В воздухе повисло ощущение чего;то грандиозного — будто сама история оживала перед его глазами.
— И что было дальше? — тихо спросил Гильгамеш. — Как ты спасся от потопа?
Утнапишти посмотрел на него, и в его взгляде читалась тяжесть пережитого:
— Дальше… Дальше я начал строить корабль. Но это, сын мой, уже другая история.

Глава 17.
Едва первые лучи рассвета коснулись земли, я подал знак — и весь край собрался по моему зову. Люди стекались со всех сторон: старики и юноши, ремесленники и землепашцы, матери с детьми на руках.
— Дом за домом сносите, разрушайте ограды! — громко велел я. — Всё пойдёт на строительство спасительного корабля!
И закипела работа. Дети, хоть и малы ещё, старательно таскали смолу в маленьких горшочках. Крепкие мужчины в поте лица носили снаряжение в больших корзинах. Каждый понимал: от наших усилий зависит будущее всего живого.
За пять дней я заложил кузов корабля — быстро, но тщательно, не упуская ни одной детали. Площадь — треть десятины, борт высотой в сто двадцать локтей, и края верха тоже по сто двадцать локтей. Я заложил обводы, начертил чёткий чертёж.
Дальше работа шла не менее споро:
положил в корабль шесть палуб и разделил его на семь частей;
дно разбил на девять отсеков;
забил водяные колки;
выбрал надёжный руль;
уложил всё необходимое снаряжение.
В печи расплавил три меры кира, три меры смолы аккуратно налил туда же. Носильщики тем временем натаскали три меры елея. Часть пошла на промазку швов — чтобы ни единая капля воды не проникла внутрь, — а две меры спрятал наш опытный кормчий про запас.
Тем временем для жителей города я закалывал быков, резал овец каждый день. Народ поил соком ягод, маслом, сикерой, красным и белым вином — щедро, как речной водой. Люди пировали, словно в новогодний день, но в глазах многих читалась тревога.
Я открыл свои благовония, умастил руки душистым маслом. Солнце клонилось к закату, а корабль был готов — точно в час захода Солнца.
Мы принялись сдвигать его с места. Судно оказалось невероятно тяжёлым. Люди подпирали его кольями сверху и снизу, осторожно направляя к воде. Наконец корабль плавно скользнул в реку и погрузился на две трети — ровно так, как и должно было быть.
Тогда я начал погрузку. Всё, что имел, взял с собой: всё серебро; всё золото; каждую живую тварь; всю семью и род свой; скот степной и зверей; всех мастеров — искусных плотников, кузнецов, гончаров.
Шамаш назначил время:
— Утром хлынет ливень, а ночью хлебный дождь ты узришь воочью. Войди на корабль, засмоли его двери.
Настало назначенное время. Утром небо потемнело, и хлынул ливень. А ночью я увидел то, о чём говорил Шамаш, — хлебный дождь сыпался с небес, словно зёрна из огромного мешка.
Я взглянул на погоду — и сердце сжалось от страха. Ветер усиливался, тучи клубились, молнии рассекали небо. Было по;настоящему страшно.
Не теряя времени, я вошёл на корабль и тщательно засмолил двери, запечатывая нас от разбушевавшейся стихии. А за эту работу — за умелое смоление судна — я отдал корабельщику Пузур;Амурри свой чертог со всеми богатствами.
Корабль покачнулся на волнах, подхваченный бурным течением. Мы отправились в путь — навстречу неизвестности, в сердце великого потопа…

Глава 18.
Едва занялось сияние утра, всё вокруг изменилось в одно мгновение. С самого основания небес поднялась огромная чёрная туча — словно сама тьма ожила и двинулась на нас.
В её середине грозно гремел Адду. Впереди шли Шуллат и Ханиш — гонцы бури, что несли разрушение горам и равнинам. Эрагаль с чудовищной силой вырывал жерди плотины, а могучий Нинурта прорывал гати, открывая путь потопу.
Ануннаки зажгли свои маяки — зловещие огни озарили землю, тревожа всё живое своим сиянием. Из;за Адду небо оцепенело, а то, что ещё недавно было светлым, обратилось во тьму. Земля под ногами задрожала и раскололась, словно хрупкая чаша.
Первый день бушевал Южный ветер. Он налетел стремительно, с ужасающей силой, затопляя даже высокие горы. Казалось, сама война настигла землю — так свирепствовала стихия. Люди больше не видели друг друга, а с небес уже нельзя было разглядеть ни одного человека — всё скрыли мрак и вода.
Боги, устроившие потоп, сами устрашились содеянного. Они поднялись ввысь и удалились на небо Ану, прижавшись друг к другу, как испуганные псы, растянулись снаружи.
Иштар, прекрасная госпожа богов, кричала в муках, словно роженица:
— Пусть бы тот день обратился в глину! Зачем в совете богов я решила злое? Зачем объявила войну на гибель моих людей? Для того ли я рожала человеков, чтоб они, словно рыбий народ, наполняли море?!
Ануннакийские боги плакали вместе с ней. Они смирились, пребывали в глубоком плаче, тесно жались друг к другу — губы их пересохли от горя и раскаяния.
Ветер не утихал шесть дней и семь ночей. Буря и потоп покрывали всю землю, сметая всё на своём пути. Но на рассвете седьмого дня всё вдруг изменилось: буря и потоп прекратили свою войну, словно уставшие воины сложили оружие. Море успокоилось, ураган утих — потоп наконец прекратился.
Я, Утнапишти, дрожащими руками открыл отдушину. Яркий свет упал на моё лицо — после стольких дней тьмы он почти ослепил меня. Я взглянул на море и не поверил своим глазам: наступила удивительная тишина. Но радость тут же сменилась горечью — всё человечество стало глиной, а равнина сделалась плоской, словно крыша дома.
Я пал на колени, сел и заплакал. По лицу моему побежали слёзы — слёзы скорби по утраченному миру, по тем, кто не смог спастись. Сквозь пелену слёз я стал высматривать хоть какой;то знак надежды в открытом море.
И вот, в двенадцати поприщах от нас, поднялся остров! Корабль медленно дрейфовал к нему и наконец остановился у горы Ницир. Могучая гора удержала нас, не давая качаться на волнах.
Один день корабль стоял у горы — она держала его крепко.
Два дня — всё так же неподвижно.
Три дня, четыре дня — гора Ницир не отпускала нас.
Пять и шесть дней корабль оставался на месте, надёжно удерживаемый горой.
Я смотрел на серые скалы, на безжизненные воды вокруг и понимал: это начало чего;то нового. Потоп ушёл, оставив после себя опустошение, но вместе с тем — шанс начать всё сначала.

Глава 19.
Наступил седьмой день. Я, Утнапишти, глубоко вздохнул и решил проверить, спала ли вода. Первым я выпустил голубя. Птица расправила крылья и устремилась прочь — но вскоре вернулась ко мне, не найдя места для посадки. Она устало села рядом, будто говоря: «Воды всё ещё слишком много».
Тогда я выпустил ласточку. Она взмыла в небо, покружила над бескрайними водами, но и она не нашла суши — вернулась ко мне, опустившись на край корабля.
Наконец, я выпустил ворона. Птица широко расправила крылья и полетела вперёд. На этот раз всё было иначе: ворон не вернулся. Он кружил над чем;то, каркал, клевал пищу — видно, нашёл сушу и теперь наслаждался добычей.
Сердце моё наполнилось надеждой. Я вышел на палубу и огляделся: вокруг всё ещё простирались воды, но где;то рядом была земля!
Я решил принести жертву богам. Поднявшись на башню горы, я совершил воскурение. Семь и семь курильниц поставил я, аккуратно разложил в них ароматные ветки мирта, тростника и кедра. Благоухание поднялось к небесам.
Боги почуяли добрый запах и, словно мухи, собрались вокруг меня — пришли к тому, кто принёс жертву.
Первой прибыла богиня;матерь. Она подняла своё ожерелье — прекрасное, с лазурным камнем, которое Ану изготовил ей на радость.
— О боги! — воскликнула она. — У меня на шее лазурный камень — как я его не забуду, так эти дни я воистину помню! Во веки веков я их не забуду! Пусть все боги подходят к жертве, но Эллиль пусть не подходит — ведь это он, не размыслив, устроил потоп и обрек моих человеков на истребление!
Эллиль прибыл следом. Увидев корабль, он разъярился и исполнился гневом на богов Игигов:
— Какая это душа спаслась? Ни один человек не должен был выжить!
Нинурта открыл уста и сказал ему:
— Кто, как не Эа, замыслы строит? И Эа ведает всякое дело!
Эа выступил вперёд и обратился к Эллилю:
— Ты — герой, мудрец меж богами! Но как же ты, не размыслив, потоп устроил? На согрешившего грех возложи, на виноватого вину возложи — но удержись, да не будет погублен, утерпи, да не будет повержен!
Он продолжил, и в голосе его звучала мудрость:
— Чем устраивать потоп, лучше бы явился лев и поубавил людей. Или волк. Или пусть бы голод разорил землю, или мор поразил бы людей — всё это лучше, чем гибель всего живого! Я не выдал тайны богов великих — я послал многомудрому сон, и он постиг тайну. А теперь ему совет посоветуй!
Эллиль замолчал, задумался. Затем он поднялся на корабль, взял меня за руку и вывел наружу. Рядом поставил мою жену, положил руки на наши головы и встал между нами, благословляя:
— Доселе Утнапишти был человеком, — произнёс он. — Отныне ж Утнапишти нам, богам, подобен! Пусть живёт Утнапишти при устье рек, в отдаленье!
Так меня увели вдаль и поселили при устье рек.
Позже, беседуя с Гильгамешем, я напомнил ему:
— Кто же ныне для тебя богов собрал бы, чтоб нашёл ты жизнь, которую ищешь? Вот, шесть дней и семь ночей не поспи;ка!
Едва я произнёс эти слова, сон дохнул на Гильгамеша, словно мгла пустыни.
Моя подруга заметила это и сказала мне:
— Посмотри на героя, что хочет жизни! Сон дохнул на него, как мгла пустыни. Прикоснись к нему, пусть проснётся! Пусть вернётся спокойно в свою землю, через те же ворота.
Но я ответил ей:
— Лжив человек! Он обманет. Пеки ему хлеба, клади у изголовья, а дни, что он спит, на стене помечай.
Подруга послушалась. Она пекла хлеб и клала его у изголовья Гильгамеша, а дни его сна отмечала на стене.
Первый хлеб развалился.
Второй треснул.
Третий заплесневел.
Четвёртый побелел по краям.
Пятый стал черствым.
Шестой ещё сохранил свежесть.
А седьмой хлеб она только успела положить, когда я коснулся Гильгамеша — и он пробудился.
Гильгамеш открыл глаза, огляделся и спросил:
— Что случилось? Сколько я спал?
Я улыбнулся и ответил:
— Ты спал семь дней, герой. И вот доказательство — посмотри на хлеб у твоего изголовья.
Он взглянул на ряды буханок — от развалившейся до свежей — и понял истину. В его глазах мелькнуло осознание: путь к бессмертию лежит не через испытание сна, а через принятие жизни такой, какая она есть.

Глава 20
Гильгамеш растерянно провёл рукой по лицу и обратился к Утнапишти:
— Одолел меня сон всего на мгновенье, — произнёс он. — Ты меня коснулся — и я тут же пробудился.
Утнапишти мягко улыбнулся, но в глазах его читалась мудрость веков. Он указал на ряд хлебов у изголовья Гильгамеша:
— Встань, Гильгамеш, посчитай хлеба — и ты поймёшь, сколько дней провёл во сне. Смотри: первый хлеб совсем развалился, второй треснул по бокам, третий покрылся плесенью. У четвёртого побелела корка, пятый стал черствым, а шестой ещё сохранил свежесть. И вот седьмой хлеб — его только что положили, когда ты пробудился.
Гильгамеш медленно перевёл взгляд с одного хлеба на другой. По мере того, как он осознавал сказанное, лицо его омрачилось. Он поднял глаза на Утнапишти, и в голосе его зазвучала глубокая тоска:
— Что же делать, Утнапишти? Куда мне идти? — тихо произнёс он. — Плотью моей овладел Похититель, в моих покоях смерть обитает, и куда ни брошу взор — смерть повсюду!
Утнапишти обернулся к корабельщику Уршанаби, который стоял неподалёку:
— Не тебя пусть ждёт пристань, перевоз тебя пусть забудет, — сказал он твёрдо. — Кто на берег пришёл, тот к нему и стремится!
Он внимательно посмотрел на Гильгамеша — на его изношенное рубище, на шкуры, что когда;то должны были служить одеждой, но теперь лишь подчёркивали его измождённый вид.
— Взгляни на этого человека, которого ты привёл, — обратился Утнапишти к Уршанаби. — Видишь, рубище связало его тело, шкуры погубили красоту его членов. Возьми его, отведи умыться. Пусть он вымоет своё платье добела, сбросит эти шкуры — пусть унесёт их море.
Старец сделал паузу, а затем продолжил с доброй улыбкой:
— Пусть станет его тело прекрасным, новой повязкой главу повяжет, облаченье наденет, чтобы прикрыть наготу. И пока он будет идти в свой город, пока не дойдёт по своей дороге, пусть облаченье его не снашивается — всё будет новым!
Уршанаби кивнул и подошёл к Гильгамешу. Он бережно взял его за руку и повёл к воде. Гильгамеш послушно последовал за ним. Он вымыл своё платье добела, а старые шкуры бросил в море — волны тут же подхватили их и унесли прочь.
Когда он вернулся, его тело действительно выглядело обновлённым, чистым. Он повязал новую повязку на голову, надел свежее облачение — и теперь уже не походил на измождённого странника, а на достойного правителя.
Утнапишти одобрительно кивнул:
— Вот так, — произнёс он. — Теперь ты готов вернуться домой.
Гильгамеш и Уршанаби шагнули в лодку. Они оттолкнулись от берега, и судно плавно скользнуло на волны. Ветерок играл волосами Гильгамеша, а он смотрел вперёд — туда, где за горизонтом лежал его родной город Урук. В душе его всё ещё жила печаль, но теперь к ней примешалось что;то новое: понимание, смирение и, быть может, проблеск надежды.

Глава 21
Подруга Утнапишти посмотрела на Гильгамеша — измождённого, но всё ещё полного решимости — и обратилась к старцу:
— Гильгамеш ходил, уставал и трудился, — мягко произнесла она. — Что же ты дашь ему на прощание, чтобы он с миром вернулся в свою страну?
Гильгамеш уже поднял багор и направил лодку к берегу. Он был готов к отплытию, но в глазах читалась тоска — он так и не обрёл искомого бессмертия.
Утнапишти задумчиво посмотрел на героя, вздохнул и сказал:
— Ты ходил, Гильгамеш, уставал и трудился… Что же мне дать тебе на прощание? Я открою тебе сокровенное слово и тайну цветка расскажу.
Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, а затем продолжил:
— Есть цветок — он как терн на дне моря, шипы его, как у розы, твою руку уколют. Но если достанешь его — будешь всегда молод!
Гильгамеш замер, затаив дыхание. В его глазах вспыхнула надежда. Не говоря ни слова, он открыл крышку колодца, привязал к ногам тяжёлые камни — и они утянули его в глубь Океана.
Вода сомкнулась над головой, вокруг заиграли блики света. Гильгамеш плыл вниз, преодолевая сопротивление воды, пока не увидел его — цветок, мерцающий в глубине, с острыми шипами, похожими на шипы розы. Он протянул руку, схватил цветок, почувствовав укол шипов, затем отрезал верёвки с камнями. Море вынесло его на берег — с драгоценной добычей в руке.
Гильгамеш повернулся к Уршанаби, глаза его горели воодушевлением:
— Уршанаби, это знаменитый цветок! — воскликнул он. — Им человек достигает жизни! Я принесу его в Урук ограждённый, накормлю народ мой, цветок испытаю. Если старый от него молодеет, я поем — и вернётся моя юность!
Они отправились в путь. Через двадцать поприщ отломили ломтик хлеба на перекус, через тридцать — остановились на привал.
Уставший, но полный надежд, Гильгамеш заметил неподалёку водоём с холодной, манящей водой. Он спустился к нему, окунулся, смывая пот и усталость долгого пути.
И тут случилось непредвиденное. Змея, почуяв волшебный запах цветка, выползла из норы, подкралась незаметно и утащила драгоценную добычу. А когда уползала обратно, сбросила старую кожу — теперь она выглядела молодой и обновлённой.
Гильгамеш застыл, не веря своим глазам. Цветок исчез, а вместе с ним — и надежда на вечную молодость. По щекам его покатились слёзы. Он повернулся к Уршанаби и с горечью произнёс:
— Для кого же, Уршанаби, трудились мои руки? Для кого кровью истекает сердце? Себе не принёс я блага — только льву земляному доставил его! За двадцать поприщ теперь уж качает цветок пучина… Открывая колодец, потерял я орудия. Нечто нашёл я, что стало для меня знаменьем: пора отступить. И на берегу я ладью оставил…
Уршанаби молча положил руку на плечо Гильгамеша, понимая всю глубину его разочарования.
Они продолжили путь. Снова через двадцать поприщ отломили ломтик хлеба, через тридцать — остановились передохнуть. И вот, наконец, вдали показались знакомые очертания стен Урука.
Когда они прибыли в город, Гильгамеш обернулся к Уршанаби и сказал:
— Поднимись, Уршанаби, пройди по стенам Урука, обозри основанье, кирпичи ощупай. Скажи — его кирпичи не обожжены ли? И заложены стены не семью ль мудрецами?
Уршанаби послушно поднялся на стену. Он провёл рукой по тёплым кирпичам, вгляделся в их ровную кладку.
— Да, — произнёс он, обернувшись к Гильгамешу. — Кирпичи обожжены, стены прочны. Город стоит крепко, как и прежде.
Гильгамеш улыбнулся — впервые за долгое время. Он посмотрел на свои руки, на стены родного города, на солнце, клонившееся к закату. И вдруг понял: бессмертие не в волшебном цветке и не в вечной молодости. Оно — в делах, которые остаются после тебя, в стенах, которые ты возвёл, в людях, которых ты защищал.
— Вот моё бессмертие, — тихо произнёс он. — В этом городе, в его стенах, в его жителях. Я вернусь к своим обязанностям, буду править справедливо и заботиться о своём народе. Это и есть истинный путь.