Компьютеры

Когда я был маленький, компьютеров было всего пять штук — или около того — и все они имели номера, по которым можно было однозначно определить, какой круче. Вопрос «Что лучше?» не имел решительно никакого смысла и поэтому никому даже не приходил в голову, когда семья решалась наконец на отчаянный шаг и отправлялась в магазин под блестящей вывеской «Компьютерный салон» на первом этаже хрущевки, откуда грубые рабочие в комбинезонах на волосатую грудь, матерясь и смачно сплевывая на тротуар, оторвали фомками намертво приржавевшие за советские годы буквы «СВЕТ».

Хуже всех, несомненно, был 286-й. Абсолютно бесполезная рухлядь, выданная в шарашке засекреченному отцу-ракетчику, на которой можно было изредка порезаться в Prince of Persia (если, пока он загружается, не зайдет кореш и не позовет гулять), но признаваться в этом кому-нибудь, в особенности друзьям или соседке по парте, чей папа как-то связан со словом «нефть» и чьи серьги крохотны и чисты — ни в жисть!

После 286-го шел 386-й. Ходили слухи, что существовал еще 186-й — воображение рисовало что-то наподобие пишущей машинки с кривой ручкой на боку, как у автомобиля из начала XX века, которую нужно было быстро-быстро крутить, чтобы загорался монитор, — но никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть их. 386-й был чем-то средним между полным отстоем и приемлемым середняком. Что-то вроде ботана с торчащими вихрами и гигантским рюкзаком Dino, над которым все ржут, но у которого иногда можно списать домашку или поделиться с ним еще не до конца потерявшей вкус «Love is…» изо рта. На 386-м можно было играть в Civilization и завоевывать варварские города, переименовывая их в «Anya» и «Tanya», которые после конкурировали друг с другом за корону — но рассказывать об этом одноклассникам было все же рискованно.

С одним исключением — если на твоем 386-м была кнопка Turbo. Это все меняло. Кнопка Turbo приравнивала 386-й к 486-му — ну, или почти. Задрот с запотевшими очками и штанами до пупа на «Turbo», научившийся сплевывать по-спортивному (на выдохе, вот так: «Ххх-фтьфуэ!»), обводить полузащитников («Сам, Вано, сам!») и подходить к бабам на классном дискаче в честь 23 февраля / 8 марта, автоматически получал статус постоянного резидента среди нормальных парней и все связанные с ним права: называться по имени, здороваться за руку, быть приглашенным на вечеринку у Ани на втором этаже ее квартиры-башни, где, вопреки ожиданиям, ничто не напоминало о нефти, но, напротив, было много зеркал, блестяшек, стекляшек и странных кухонных приборов непонятного предназначения.

Следующий, 486-й, был средним классов во всех отношениях. Если твои родоки покупали 486-й, твое будущее было обеспечено. Безоблачное синее небо, летящий логотип Windows 95, откос от армии, много поцелуев, грохот электрички, сон, снег, шпиль МГУ, пробивающаяся борода, студенческий билет, меняющийся мир и слепящее солнце. С 486-м было нечего бояться.

После 486-го начинался новый уровень, где использовать цифры было уже как бы слегка неуместно, как бы не comme il faut. Круче 486-го был только Pentium. (Ходили слухи о так называемом «586-м», но все это смахивало больше на дешевые понты вроде фальшивых Rolex и паленых кроссовок Reebook с одной «о».) Слово «pentium» означало что-то вроде кольца на тонком Анином пальце, которое сверкало в майском солнечном луче, пробившемся через плотные шторы актового зала, где вы сидите рядом, смотря строго перед собой, и что-то смешно-нелепое поворачивается в животе, как бы говоря: «Сейчас!». «Дорогие ребята, — читает по бумажке директорша, — сегодня особенный день. Сегодня для вас прозвучит в последний раз—». Целуй, говорит голос. Целуй ее сейчас же! За руку возьми! Пальцы сожми! Смотри, она уже сама к тебе поворачивается, ну же! Давай!

Круче Pentium был только Pentium II — типа, как вторая часть «Терминатора» или «Робокопа», — но это уже мало что меняло. Достаточно было стать его обладателем однажды, чтобы раз и навсегда получить доступ ко всем богатствам этого закрытого и невероятно крутого мира: Анина двухэтажная квартира, наполненная мягким светом, пылинки в солнечном луче, мелкие, легкие, нежные, непохожие на те крупные и неуклюжие, что летают в актовом зале вокруг душных красных гобеленов — невесомые пылинки, взвивающиеся над одеялом на ее незаправленной постели, мягкий ковер с незапомнившимся абстрактным рисунком, ее ноги в домашних шерстяных носках, рукав ее рубашки и протянутая к тебе рука, зовущая тебя за ней, к окну, в солнечное пятно, где заключится поцелуй и плечи сомкнутся листья ландыша точно, и тысячи вспыхнут нефтяных факелов на представших взгляду землях княжества, она скажет, блеснув левой сережкой: «Хочешь свежего апельсинового сока? Я могу сделать!», и ты ответишь: «С удовольствием!», сдержанно и элегантно, как полагается новоиспеченному принцу, и она закружится с тобой в вальсе на полу вашей спальни на втором этаже, и пылинки закружатся вокруг вас. Позволив ей выполнить twirl и удалиться на вытянутой руке, чего хватит ровно для того, чтобы достать до вазы с апельсинами и схватить самый крупный из них, ты немедленно притянешь ее к себе, и, когда она, дурашливо водрузив апельсин на твою голову, венчая всклокоченную прическу, засмеется: «Представь, сейчас входит мой отец!», ты спросишь, слегка напрягшись и отгоняя непонятно откуда взявшиеся мысли о процессорах и тактовых частотах: «И… что он скажет?», на что она ответит, хохоча, роняя апельсин, рассыпая золотые волосы и увлекая тебя за собой на открытый балкон над еще спящим городом: «Скажет: “Женись!”», после чего ты, в спешке переключаясь между окошками, гоня прочь назойливую варварскую конницу, штурмующую твою крепость на берегу Тибра и созерцая триумфально входящие в город колесницы твоей армии на похожем на что угодно, только не на бесполезную рухлядь мониторе, прокричишь, одновременно отвечая твоей возлюбленной и настойчиво зовущему гулять приятелю-задроту, зашедшему в гости без спроса и скучающему в прихожей: «СЕЙЧАС!».