Махно в Екатеринославе. Осень 1919 года

(из воспоминаний Григория Григорова)

Народ, который на спине своей —
Сам прелесть рабства испытал когда-то,
Не будет из-за глупых предрассудков
Теснить других; не станет из мечей,
Что перекованы когда-то были
Из цепи рабской — снова цепь ковать.
(Уриель Акоста)

Меня, 19-летнего политработника Красной армии, — оставляют в Екатеринославе для подпольной работы, заменив мою фамилию — на кличку «Григоров», ставшей моей фамилией на всю последующую жизнь. Предатель выдаёт меня — головорезам Дикой дивизии Шкуро. Арест, — допросы под пытками, — несколько раз теряю сознание.

Часть 1. Освобождение.
Когда я вошёл в камеру, мне навстречу поднялись два человека, один невысокого роста блондин, изящный и подтянутый офицер с погонами штабс-капитана, другой — высокий, с огромной красивой шевелюрой черных волос.

Они протянули мне руки и отнеслись ко мне весьма дружелюбно. В камере не было нар. Мои сокамерники сидели и лежали на полу, в правом углу было набросано много папиросных и спичечных коробок, в камере стоял густой туман от табачного дыма. Можно было сделать вывод, что мои товарищи по камере непрерывно курили.

Штабс-капитан и мне предложил папироску, но я заявил, что никогда не курил, — и не собираюсь изменять своих привычек, хотя понимал, что при сложившихся обстоятельствах курение как бы нормализует человеческую психику, — и тормозит возбуждение центров головного мозга.

Три человека, объединённые общей судьбой, естественно, стремятся пооткровенничать друг с другом, поведать о тех путях, которые приводят человека в каземат. Изящный и довольно вежливый штабс-капитан, непрерывно куривший и бросавший окурки в угол, прямо сказал, что его арестовали — как бывшего начальника штаба атамана Григорьева. Он сказал мне, что можно выбраться отсюда, — если предложить взятку коменданту Мокину. И действительно, через пару дней штабс-капитан был освобождён, — родственники выкупили его у поручика Мокина. Мы остались в камере вдвоём.

Второго сокамерника арестовали за чтение при большевиках стихов революционных поэтов. Он был артистом Харьковского драматического театра, случайно попал в окружение, и, хотя сейчас уже выступал со стихами в духе единой и неделимой России, — ему не простили прежних пробольшевистских настроений. Слушая исповедь моего сокамерника, я понял, что моё положение более серьёзное, — так как предавшему меня провокатору было хорошо известно моё недавнее прошлое.

Фамилия актёра — Ставрогин. Это был исключительно симпатичный и добрый человек. Он декламировал мне Гамлета, Отелло, Уриеля Акосту — эти роли он играл в театре. У Ставрогина не было определённых убеждений, но он был гуманистом — в самом лучшем толковании этого слова. Он наизусть читал мне целые страницы из Шекспировских трагедий.

Тот, кто когда-либо сидел за решёткой, а тем более, кого пытали, — меня поймёт. За решёткой меркнут самые радужные мечты, кровь холодеет при одной мысли, что тебя должны вести — на очередной допрос. Человек, обтирающий твою кровь своим носовым платком, и декламирующий при этом Гамлета, — представляется тебе настоящим другом и братом. Только к утру мы оба уснули.

Но я спал недолго, — солнечные лучи сквозь решётку попали в камеру. Зарешечённое окно выходило на улицу, где изредка можно было увидеть мужчин и женщин, куда-то очень спешащих. Вдруг под самой решёткой я увидел высокого человека с седой и длинной бородой, он поднимался из подвального помещения и смотрел в моё окно. Старик медленно прохаживался мимо моего окна и что-то ворчливо напевал старческим голосом.

Но вот я вслушался в эти напевы и уловил странные слова, обращённые — прямо ко мне. Обернувшись спиной к решётке, старик ясно пропел:
— Укажите адрес ваших родных, ваших близких.

Я схватил в углу коробку из-под папирос и обугленную спичку, — и быстро нацарапал адрес моей матери. Обернувшись на дверь камеры и убедившись, что окошечко надзирателя закрыто, я быстро выбросил через решётку свою записку. Я увидел, как старик сначала накрыл её подошвой, — а потом нагнулся и поднял.

На новый допрос меня пока не вызывали, но куда-то увели Ставрогина. Молодой казачок в окошечко подал мне миску щей, хлеб и половину красного арбуза. Шёпотом казачок сообщил: «Мамка и сестра приехали сюда, не тужи». От этих добрых слов мне стало светло на душе.

Внезапно открылась дверь, и тот же молодой казачок внёс большую бутылку молока, белую булку, чистую нательную рубаху, полотенце, носовые платки, носки и женскую кофту. В кармане кофты была небольшая записка и карандаш. В записке сообщалось, что через старика — часового мастера, мама с сестрой пытаются поговорить с комендантом — об условиях моего освобождения. Просили записку порвать, — и относиться с доверием к молодому казачку.

Открылась дверь камеры, молодой казачок принёс мне большой кулёк и шёпотом сказал: «Барыня приказала Вам передать». В пакете были конфеты и печенье, три батистовых носовых платка, носки и роман Тургенева «Рудин». Когда я начал перелистывать книгу, выпала записка. Это было нежное и трогательное письмо. Наташа сообщила, что моя мама уже получила от кого-то — 3000 рублей для моего выкупа.

Ночь прошла благополучно. Утром меня разбудил казачок, он принёс мне сытный и вкусный завтрак и снова сказал шёпотом: «Барыня прислали». У меня в камере скопилось много продуктов, я очень жалел, что со мной уже не было рядом артиста Ставрогина, — он всегда жаловался на голод. Мне же, после побоев и издевательств, — есть не хотелось.

Через решётку я увидел свою мать и сестру, на сей раз они не плакали, — даже улыбались. Вероятно, у них возникла какая-то надежда на моё освобождение. Мне тоже казалось, что можно на что-то надеяться, — может быть, на взятку.

Вдруг все мечты о свободе — распались. Через казачка я получил записку от Наташи, она сообщала, что моё дело передано на рассмотрение в Екатеринославскую контрразведку, и Екатеринослав требует моего перевода туда.

Рано утром за мной прибыл конвой, и я снова двигался по рельсам. За мной, буквально по пятам, шли три женщины: мать, сестра и Наташа. На вокзале было много народу, больше военных. Медленно подошёл поезд, в нём был один столыпинский вагон, сквозь решётку смотрели измождённые лица арестованных, их везли, как и меня, из разных мест — в Екатеринослав.

Меня втолкнули в первый сектор столыпинского вагона, в котором находилось 10 мужчин различного возраста. Менялся паровоз, поезд продолжал стоять. Я смотрел сквозь решётчатое окно и видел трёх родных мне женщин — они плакали и махали мне своими платочками. Поезд тронулся, — и мне казалось, что я расстаюсь с ними навсегда.

Поезд прибыл на станцию Екатеринослав. Наш вагон был оцеплен целым отделением солдат. Как же, — привезли злодеев, врагов отчизны. На вокзале было очень шумно. Много шаталось краснорожих купчиков в цилиндрах, расфранченные дамы под зонтиками, как всегда, мило улыбались и показывали свои белые зубы, только железнодорожники спокойно шагали по своим делам, и на лицах у них была какая-то забота. Офицеры были одеты в английские кителя и звякали своими шпорами. На платформах товарных поездов были видны пушки и боеприпасы.
 
На вокзале прогуливались офицеры — польские, эстонские, румынские, — они были одеты в свои национальные костюмы. На привокзальной площади выстроилась деникинская команда, ждали прибытия какой-то иностранной миссии.

Поэтому нас спешно убрали, — и, под усиленным конвоем, повели по Екатерининскому проспекту. По тротуарам шли толпы народа, — одни нас провожали улыбками, у других — на лицах была скорбь.
 
Какая-то сердобольная бабушка, одетая в деревенский платок, подошла вплотную к этапу, сунула мне в руки кулёк и сказала:
— Поешь, милый.

К нашему удивлению, казак её не оттолкнул, — и даже заулыбался. Этап остановился у городской комендатуры. Нас, 4 человека, отделили и привели в подвал. Я снова — за решёткой. Подвальная камера была забита арестованными, здесь были и политические, и уголовники, и даже — фальшивомонетчики.

На 4-ый день за мной явился спецконвой, чтобы отправить в контрразведку. Когда я вышел из комендатуры под конвоем, я сразу же увидел на бульваре своего старшего брата Абрама. Оказывается, моя мать, сестра и Наташа приехали в Екатеринослав с тем же поездом, что и я. Они провожали меня до комендатуры. На смену маме и сестре явился мой брат, он сопровождал меня до контрразведки.

Снова Екатерининский проспект, и снова — улыбающиеся лица прохожих. Город мне кажется по-прежнему весёлым и нарядным. То же солнце греет своими лучами и меня, и свободно прогуливающихся людей. Вот пробегает газетчик и кричит своим дискантом: «Разгром красных под Ростовом!»

И я понимаю, что этот же газетчик недавно кричал о разгроме белых — под Одессой. Газетчик хочет кушать, одеваться, его мало интересуют и те, и другие. Вот шагает рота солдат, чётко отбивает шаг и во всё горло поёт: «Все пушки, пушки грохотали, на поле — лёг туман...», а завтра же, быть может, эти же солдаты, сняв свои кокарды и георгиевские кресты, будут петь о партизане Железняке, и я сам мысленно запел:
В степи под Херсоном — высокие травы,
В степи под Херсоном — курган.
Лежит под курганом, заросшим бурьяном, —
Матрос Железняк, — партизан.

В 1919 году было много безымянных героев, погибших не только на фронтах, — но и в застенках, казематах. Истинными героями мне всегда представлялись не те, кто в открытом поле умирал лицом к лицу с врагом — это обычный закон войны. Герои те, кто остаётся верен себе — в тюрьмах, на этапах, в контрразведках, — и на плахе.

Я узнал, что нашу камеру называли «камерой смертников» — что не предвещало ничего хорошего. В нашей камере находилось 18 человек, а в соседней — больше 100 арестантов. Начальником тюрьмы был некий Белокоз, он здесь сохранился — с дореволюционного времени: моя жена, сидевшая в этой тюрьме до революции, — помнила его.

В двух камерах собрался весьма пёстрый состав: эсеры, анархисты, большевики, бундовцы, сионисты, махновцы, фальшивомонетчик, — и просто участники каких-либо выступлений против властей. Самая большая группа была представлена новомосковскими крестьянами, обвинявшимися — в восстании против деникинцев.

Махновцы, сидевшие в нашей камере, родились в Гуляй-Поле или вблизи от центра махновского движения. Все они являлись бойцами махновских отрядов. Один из сидевших в камере махновцев, Москаленко, умный и образованный человек, убеждённый анархист, просидевший много лет в царских тюрьмах, своеобразно опровергал марксову теорию экономического фактора в историческом процессе.

Он говорил: «По Марксу получается, что массы трудящихся хотят только есть, а значит, — историю двигают вперёд только голодные. А виновны в их голодном состоянии — только помещики и капиталисты. На самом же деле, — продолжал он, — народ страдает прежде всего от государства: бюрократии, армии и полиции».

По его мнению, политика — решающая сила общественного развития, а в политике — надо прежде всего бороться с теми, кто крепко держится за государственное кресло, — преследуя только свои личные интересы. Москаленко считал, что Ленин преследует в своих выступлениях только завоевание личной власти, — мало думая о свободе народа. В те далёкие времена я не был согласен с такими высказываниями.

Но уже в 1921 году, когда, по указанию Ленина, начали громить рабочие оппозиции, выражавшие интересы коренных рабочих, — я начал больше размышлять над позицией таких людей, как анархист Москаленко.

Один из молодых махновцев — Пантелеймон Каретников, лично хорошо знавший Махно, младший брат знаменитого в те времена атамана Семёна Каретникова, одного из ближайших махновских сподвижников, — подробно рассказал мне о жизни знаменитого атамана.

Мой собеседник с восторгом говорил об организационном таланте батьки, сравнивал его с предводителями гайдамаков — Гонтой, Кармелюком и другими вожаками украинских крестьян, боровшихся — за землю и волю. Каретников считал, что только Махно искренне хочет передать землю крестьянам. Я слушал Каретникова с большим интересом, — меня очень занимала биография этого современного Степана Разина.

Видя мой интерес к личности Махно, Каретников привёл много интересных фактов, свидетельствовавших о том, что Нестор Махно безусловно был весьма незаурядной личностью нашей многострадальной эпохи. Боевая тактика Махно родилась именно в период Гражданской войны. Смекалка крестьянского вождя озадачивала опытных военных. Махновские отряды, пользуясь пулемётными тачанками, громили полки и дивизии, которыми командовали — опытные военные специалисты.

Махно — как личность, махновщина — как социально-политическое явление, тактика боевых действий махновских отрядов — требуют серьёзного внимания любого непредубеждённого историка, изучающего период Гражданской войны. Разумеется, в поведении самого Махно не последнюю роль играло чувство мести — за его погубленную молодость, проведённую на каторге.

В конце октября махновцев, сидевших с нами в камере, вызвали на свидание с родственниками. Из деревень им привезли богатые передачи. Они вернулись в камеру с мешками, в которых были: украинское сало, жареные гуси, огурцы и помидоры, дыни, яблоки — и украинская паляница. Хлопцы всё это разложили на красиво вышитых полотенцах — и пригласили всех сокамерников к трапезе.

Один из махновцев получил записку, искусно втиснутую под шкурку жареного гуся. В ней сообщалось, что скоро батько Махно подойдёт с отрядами к городу, — и всех освободит из тюрьмы. Это известие всех взбудоражило, появилась — надежда на освобождение.

Ко мне на свидание пришли мать и мой друг Матус Канин. Нас разделяла решётка. Матус Канин, выдавший себя за моего брата, как только жандарм отошёл, шепнул: «Махно подходит к городу».

Как-то ночью, когда мы лежали на полу, услышали глухие раскаты. Подумали, что начинается гроза. Когда я вглядывался в темноту, внезапно блеснула зарница — и сразу раздался грохот. Сомнений не было — это был пушечный выстрел. Вскоре услышал и пулемётные очереди.

Наступило утро. Звякнули ключи, тяжёлая дверь нашей камеры открылась, на пороге стояла — группа охранников, а впереди, в чёрной шинели — начальник тюрьмы Белокоз, известный своей свирепостью. Он приказал всем лечь на пол и зарычал: «За малейшее нарушение тюремного режима, за громкие разговоры — будем расстреливать!»

Мы тихо лежали на каменном полу, и я слышал стук своего сердца. Нас не вывели умываться, — только разрешили вынести парашу. Даже когда мы с Бродским несли парашу — нас сопровождал усиленный конвой.

Ночью из нашей камеры увели двоих анархистов, один из них крикнул: «Прощайте, братишки, нас ведут на расстрел!» Вскоре на тюремном дворе раздались выстрелы. Ночью никто не спал, каждый мысленно —прощался с жизнью. Это были очень тяжёлые часы.

Вдруг что-то оглушительно треснуло на тюремном дворе, до нас долетел гул большой массы людей, а затем крики: «Ура! Братцы, выходи на свободу! Город в руках батьки Махно!»

В соседней камере — заключенные хором запели Марсельезу. Мы стали ногами и кулаками бить в дверь камеры — нам казалось, что про нас могут забыть.

Но вот возле нашей камеры крикнули: «Отойдите от двери!» После нескольких сильнейших ударов молотом со стороны коридора дверь камеры — сорвалась с петель! Мы с криком ринулись в коридор, бегом спустились по лестнице, влились в поток освобождённых из других камер — и, продолжая кричать, — выбежали на тюремный двор.

Лил проливной дождь. Но мы, вырвавшиеся из Екатеринославской бастилии — мало страдали от этого. Ливень нам даже казался — отрадой, мы как бы освежались стихией, после наших камер, пропитанных гнилостным и зловонным воздухом параши, а также — дыханием обречённых. Впервые в моей жизни я так глубоко ощутил — дух свободы. Ведь свобода особенно хорошо ощущается — когда люди выходят из зловонного каземата.

Когда толпа людей, одетых в полосатые костюмы, вышла из тюремных ворот на площадь, все увидели необычайную картину. На огромном пространстве между двумя тюрьмами стояли сотни тачанок, в которые были впряжены — упитанные и красивые кони. На всех тачанках стояли пулемёты, а у пулемётов — сидели махновцы в кожаных куртках, поверх которых были наброшены дождевики.

Каждую группу заключенных, выталкивающихся из тюремных ворот, махновцы встречали криками: «Да здравствует свобода, да здравствует анархия, долой казематы!» Каждому из освобождённых — махновцы выдавали украинский круглый хлеб и колечко колбасы. Поговаривали, что Белокоз, начальник тюрьмы, не успевший в суматохе удрать — был сброшен с крыши.

Рядом с губернской тюрьмой находился спиртоводочный завод. Оттуда приходили подвыпившие махновцы, распевали залихватские песни, отплясывали гопака под гармошку и лезли лобызаться со всеми бывшими заключенными. Из арестантских рот были освобождены все уголовники, они почти все — влились в махновские отряды.

На Садовой улице, примыкавшей к тюремной площади, продолжалась перестрелка: в махновцев стреляли с крыш и чердаков слащёвские офицеры, не успевшие удрать. Махновцы с белогвардейцами расправлялись — беспощадно.

Очевидцы описываемых событий рассказывали мне о совершенно необычном и молниеносном захвате Екатеринослава армией Махно. Накануне в город въехало много повозок, высоко загруженных сеном. Оказывается, под сеном были спрятаны — пулемёты и пулемётчики. Эти повозки рассредоточились по всему городу, поближе к местам размещения офицеров слащёвской армии.

По какому-то сигналу — в город со всех сторон, на большой скорости, с оглушающим гиком, ринулись знаменитые махновские тачанки и кавалерийские отряды, и одновременно по всему городу заработали пулемёты, спрятанные до этого под стогами сена. Действительно, освобождение махновцами Екатеринослава от слащёвской армии достойно войти в историю гражданской войны как очень значительная военная операция, спланированная и проведённая — талантливыми людьми.

За воротами тюрьмы я с большим интересом продолжал присматриваться к бравым махновцам — и мне вдруг стало грустно. Я отдавал себе отчёт, что многие из этих отчаянных молодцов — не вернутся в свои дома, не увидят своих матерей, жён и невест.

Младший Каретников, увидев, что я стою под дождём и не знаю, куда мне направиться, подошёл ко мне — и обнял своими сильными руками. Я заметил, что на глазах его блестели слезы. Он мне сказал, что на тюремном дворе лежат расстрелянные, в том числе и два анархиста, сидевших с нами в камере. Каретников поднял кулак и крикнул: «За каждого из них — снимем 10 голов белых гадов!»

К нам подошла группа рослых парней, это были —односельчане Каретникова. У одного был кувшин со спиртом, он предложил нам выпить за свободу, за волю и счастье народа. Мы отказались от угощения.

Каретников спросил у меня, думаю ли я присоединиться к махновцам — или вернусь к своим. Я сказал, что меня ждёт мать — повидаю её, а потом уж решу, что делать.
Каретников понял меня, и попросил своих односельчан — отвезти меня на Философскую улицу к дому 25, где проживал мой старший брат с семьёй.

И разве не удивительно, что из тюрьмы, а, скорее всего, — и от расстрела, меня спасли «свирепые махновские бандиты-анархисты», и теперь везут меня к моим родным? Как же всё в этой жизни — противоречиво.

В тачанку мы сели втроём. Один махновец правил лошадьми — другой сидел у пулемёта. Лошади неслись, возница покрикивал: «Эх вы разудалые — ласточки сизокрылые мои!»

Махновец, сидевший у пулемёта, внимательно следил за чердаками и крышами, откуда нас могли обстрелять. У базарной площади тачанка повернула в сторону Философской улицы и остановилась напротив входа в квартиру моего брата.

Вся улица была запружена тачанками и махновской кавалерией. Ставни всех квартир в доме были наглухо закрыты. Сойдя с тачанки, я тихо постучал в дверь. Никакого ответа. Я постучал сильнее и громко сказал: «Откройте, это Гриша — меня освободили из тюрьмы!»

Какое-то время за дверью было тихо, — потом услышал шум, голоса, плач, внутренний засов был отодвинут, и дверь — распахнулась. Я попал в объятия своей матери. Всё моё лицо сразу стало мокрым от слёз, меня щупали, словно проверяя — я ли это. Мать начала целовать мои виски и вдруг вскрикнула — оказывается, они у меня стали седыми. Вот такой глубокий след оставила — моя первая тюрьма. А шёл мне только 20-ый год.

На время мы забыли о моих спасителях, а те сидели в тачанке — и улыбались, любуясь семейной встречей. Думаю, что и они тогда думали о своих семьях, от которых были оторваны революционной стихией.

Мой брат, его жена, сёстры жены, мать и я — упрашивали махновцев зайти в дом и отдохнуть в домашней обстановке от непрерывных бдений и скачек по лесным тропам и степям. Они поблагодарили за приглашение, но отказались войти в дом. Мы все стояли на лесенке и видели, как они помчались на своей тачанке в сторону Днепровского моста.

В такие минуты меньше всего думаешь о политике, партии, движениях — мне было откровенно жаль расставаться с этими людьми, которых я, скорее всего, никогда уже не увижу. А они, походя, принесли мне — свободу, и вернули мне — жизнь.

Очень жаль, что до сих пор нет объективного освещения событий тех лет. В литературе создан образ махновца, напоминающий бандита. Такое представление является — либо отражением образа махновца в сознании испуганного мещанина, — либо литератора, писавшего по специальному заказу советской власти, — или просто невежественного человека, не представлявшего характера и мотивов широкого и мощного крестьянского восстания.

КАРЕТНИКОВ Пантелеймон Никитович (27.07.1898 - 14.11.1937). Анархист. Родился в селе Марфополь. Младший брат Семёна Каретникова. Участник махновского движения.
30.04.1926г. Запорожским окружным судом П. Н. Каретников по ст.184, ч.2 УК УССР был осуждён к расстрелу, заменённому, по амнистии, — 10 годами лишения свободы.
Условно-досрочно освобождён по постановлению Чрезвычайной сессии Запорожского окружного суда от 09.03.1928г. По рекомендации Льва Задова принят штатным сотрудником в Иностранный отдел ОГПУ; работал в Одессе — под руководством Задова.
В 1936 уволен со службы, в 1937 году арестован по обвинениям в контрабанде через румынскую границу, — и в расстрелах коммунистов во время гражданской войны. Приговорён к расстрелу Тройкой УНКВД Одесской области 14.11.1937г., в тот же день — приговор приведён в исполнение.

Часть 2. Митинг
Армия генерала Слащёва обстреливала Екатеринослав, захваченный — махновцами. Снаряды попадали в магазины, в частные дома — и вызывали пожары. Красное зарево полыхало по всему небу. Почти по соседству с нашим домом застрочил пулемёт, слышен был визг винтовочных пуль. Но раздавались и голоса пьяных — они во всё горло распевали песни, меньше всего думая о смерти.

В эту тревожную ночь я спал не больше двух часов. Утром я заявил своим, что пойду в город искать друзей. Меня уговаривали, чтобы я никуда не выходил, что в городе неспокойно. Но я настоял на своём.

По тихим переулкам я пробирался к центру города, видел, как догорали магазины, а возле них были навалены огромные кучи спасённых от пожара вещей: пальто, мужские и женские платья, каракулевые и котиковые шапки, кипы разных тканей, ботинки и калоши. Вокруг этих вещей толпами стояли люди, и по очереди получали от махновцев — «подарки».

Вот на одну деревенскую бабу напялили меховую шубу, — а голову покрыли огромным шерстяным платком. Баба вся просияла и сказала: «Спасибо, хлопцы, за подарок», она села на свою телегу и быстро умчалась, как бы боясь, что от неё потребуют деньги за такие дорогие вещи. Такую же картину я увидел возле гостиницы «Франция», где беднякам раздавали шубы, каракулевые шапки, сапоги, ткани и продукты.

В толпе добытчиков я не видел рабочих. В этой делёжке участвовали преимущественно крестьянки, городское мещанство, — и голытьба. Эта пёстрая толпа радовалась, что впервые в жизни напяливали на себя драгоценные вещи, о которых они и мечтать не могли.

На столбах и театральных тумбах был вывешен приказ махновской армии. В этом приказе запрещались всякие грабежи, нарушения гражданских прав и свобод. В этих же приказах отмечалось, что погромы и антисемитские выступления — также будут караться строжайшим образом.

Потом я неоднократно в газете махновцев «Путь к свободе» читал статьи, в которых говорилось о необходимости борьбы с национализмом и великодержавным шовинизмом, отмечалось, что анархисты и махновцы, по своим убеждениям, являются — интернационалистами.

Мне до сих пор не понятны версии о том, что махновцы, якобы, — поощряли еврейские погромы. Эти версии тем более нелепы, что в махновском штабе было немало анархистов — евреев, а председателем Реввоенсовета махновской армии — был еврей Волин.

Мне довелось побывать на митинге в Екатеринославском оперном театре. На этом митинге выступили батька Махно и Волин. В ложах и партере — сидели командиры многочисленных отрядов махновской армии.

В одной ложе сидел красивый, длинноволосый человек, — он всё время улыбался и поглаживал свои усы. Мой сосед сказал, что это — легендарный Щусь, командир конного отряда, совершавшего стремительные рейды по тылам Белой армии.

В другой ложе, к моему удивлению, я увидел Полонского, командира знаменитой «железной повстанческой дивизии» и Бродского, комиссара той же дивизии. Эту дивизию, входившую в 12-ю армию, присоединили к махновской армии для совместных действий против Деникина.

Махно появился на подмостках театра, снял с себя серую шинель, папаху и маузер, всё положил на стол. Весь зал — восторженно его приветствовал. Махно молча стоял, всматривался в сидевших в зале, а я рассматривал этого крестьянского вождя — легендарного героя Гражданской войны.

Это был человек небольшого роста, хрупкого сложения, с длинной гривой чёрных волос. Лицо — энергичное, очки в серебряной оправе, за очками — острый взгляд. Махно поправил свою косоворотку, рукавом вытер нос и поднял руку. Зал затих.

Махно начал свою речь с заявления, что он — плохой оратор, при этом он посмотрел на Волина, сидевшего в президиуме, ткнул пальцем в его сторону и бросил фразу: «Вот он вам красиво изложит, чего мы хотим, за что боремся», — Махно немного помолчал, а затем сказал следующее: «Я скажу вам по-простому. Моя армия идёт вместе с революцией, пока революция ведёт борьбу с белогвардейскими прихвостнями!»

Повернувшись в сторону ложи, где сидели Полонский и Бродский, Махно зловеще произнёс: «Но как только мы увидим, что на место белой власти и бюрократии хотят поставить новую власть, чтобы продолжать издеваться над народом под новой вывеской, мы объявим войну — самой революции!»

Эти слова Махно были встречены рёвом всей массы, все встали и долго кричали: «Хай живе наш батько! Да здравствует Нестор Махно! Долой казематы, долой прокуроров и продажных судей!»

Потом хором спели марш анархистов, за ним — Марсельезу, гимн Французской революции. Председатель митинга Аршинов, ближайший помощник Махно, поднял руку. Было дано слово Волину.

К рампе подошёл широкоплечий, среднего роста, человек интеллигентного облика. Небольшая, клинышком бородка с проседью, выражение лица — страдальческое, глубоко посаженные глаза. Волину можно было дать не больше 50-ти лет, на самом деле ему было около 60-ти (на самом деле ему было около 40, - Ю.К.).

Мне было известно, что Волин — старый каторжник, один из лидеров русского анархизма, друг и последователь князя Кропоткина. Волин, в отличие от Махно, начал свою речь спокойно, плавно.

Говорил он без бумажки, хотя его речь была насыщена огромным количеством фактов, ссылок на авторитеты и исторические события. Дикция и стиль его речи были прекрасными, — Волин пользовался сравнениями, метафорами и остроумными замечаниями по адресу политических противников анархизма.

Хочу отметить, что многие выдающиеся идеологи анархизма — не были участниками, а тем более — свидетелями широкого анархистского движения. Они лишь философски осмысливали теорию анархизма.

Волин же был — активным участником русской революции, прекрасно знал многих революционеров, разбирался во всех нюансах и противоречиях революционного движения. Поэтому его позиция представляет большой исторический интерес. Я попытаюсь передать суть доклада одного из выдающихся теоретиков анархизма и одновременно — одного из главных руководителей махновского движения.

— Граждане и соратники по борьбе! — так начал свою речь Волин, — В сознании напуганных обывателей и политических интриганов, стремящихся к «порядку», анархизм выглядит весьма непривлекательно. Якобы, анархизм проповедует — разнузданность народных страстей, направленных против общественного спокойствия, культуры и цивилизации. По мнению этих политиканов, анархизм проповедует — полное безвластие, разрушение элементарных понятий о праве и законности. Это — абсурдное представление об анархизме.

Анархизм разрушает не нормальный общественный порядок, а так называемое государственное право, бюрократическое представление о праве и порядке — и впервые восстанавливает право народа на полную свободу, на жизнь — без государственных нянек!

Речь Волина была прервана громом аплодисментов. Командиры Красной Армии, сидевшие в ложе, улыбались, — но не аплодировали. Оратор перешёл на более высокий регистр, широко развёл руки и голосом, в котором зазвучала медь, продолжал:
— Укажите мне такое государство в прошлом и настоящем, — которое выражало бы интересы народа! Такого государства не было, нет, — и не будет! Государство — это группа людей, всеми силами и средствами оберегающих свою власть. И революционеры, как только они занимают кресло государственного чиновника — теряют весь свой революционный запал!

С этого момента их не волнуют чаянья народа, их интересы переключаются совсем на другое: повышения по службе, зарплата, привилегии. Наши соратники по борьбе, сидящие в этом зале, — при этих словах Волин указал рукой на ложу, в которой сидели командиры Красной Армии, — говорят, что Ленин и Троцкий хотят создать новый, ранее невиданный тип государства, основанный на так называемой «диктатуре пролетариата». Но понятие «диктатура» — должно вызвать негодование у всех революционеров мира!

Кто будет практически осуществлять эту пролетарскую диктатуру? Конечно же, — не сам рабочий класс, а группа профессиональных революционеров, считающих, — без всякого основания, — что они выражают интересы не только мирового пролетариата, но и многомиллионного крестьянства России. Но это — очередной миф.

Где гарантия того, что эта кучка «избранников» не предаст интересы народа? Где гарантия, что на смену профессиональным революционерам не придут политические интриганы и проходимцы и не скажут, что «и мы пахали»?

Далее оратор коснулся Великой Французской революции:
— Свергли монархию, торжественно гильотинировали Людовика XVI и его красавицу жену. Вначале все так называемые прогрессивные силы выступали единым фронтом — против монархии. А что же получилось потом?

За короткий срок слетели головы революционеров: Бриссо, Кондорсе, Дантона, Робеспьера и многих других. Идеями Жан Жака Руссо воспользовалась Директория, члены которой не имели никакого представления о великом демократе, не читали его книг. Вся эта историческая трагикомедия, сопровождавшаяся большими жертвами, закончилась сначала победой, а потом гибелью — великого корсиканца Наполеона.
 
В 40-х годах появляется новый патриарх — Карл Маркс. Он выдвигает идею пролетарской диктатуры, — как форму перехода от капитализма к социализму. Но любая диктатура осуществляется меньшинством — и требует насилия, опоры на армию и опричников. Исторический опыт свидетельствует, что любая диктатура — вредна народу.

Но она кончается трагически — и для многих диктаторов! Внутри диктаторской группы неизбежно происходит борьба за власть, в результате — побеждает не самый талантливый, а наиболее хитрый, беспринципный, — не брезгующий ничем.

Мы, анархисты-коммунисты, — категорически отрицаем централизованную государственную власть и диктатуру — во всех её проявлениях. Народ на местах должен создавать сельские, поселковые, городские комитеты, решающие все экономические, культурные вопросы — совершенно самостоятельно, на основе полной личной и социальной свободы.

Для решения общегосударственных и общенациональных вопросов местные коммуны избирают своих уполномоченных. Эти уполномоченные не должны иметь никаких особых административных прав и привилегий.

Необходимо окончательно расстаться с культом вождя, с этим идолом, вокруг которого неизбежно концентрируются всякие прихлебатели, тунеядцы, единственным принципом которых является — угодничество и пресмыкательство перед «вождём», — и презрение к нижестоящим.

Мы, анархисты, готовы поклониться гению — в области музыки, литературы, живописи, скульптуры и архитектуры — эти гении безвредны, и даже очень полезны — они несут народам радость.

Но, так называемый «гений» в области политики — это неизбежно Макиавелли. Перед такими «гениями» преклоняются — только бараны, искатели приключений, политические мракобесы и авантюристы!

Волин закончил свою речь призывом: «Да здравствует анархия — идеал свободного человечества!»

Зал рукоплескал, долго не мог успокоиться. Волин сел к столу, а батько — обнял его за шею и поцеловал. На лицах у всех было какое-то особое блаженство.

Я передал сущность и стиль речи Волина, но не смог полностью передать особый дух этого «рыцаря анархизма», побудивший всех собравшихся в театре десятки раз кричать: «Слава, слава, слава!»

Митинг кончился. Я был под большим впечатлением от речи Волина. Выйдя на пустырь, окружавший здание театра, увидел много тачанок с пулемётами и подумал: в театре произносят речи, а вот здесь — реальная сила, без которой — самые прекрасные слова растают в воздухе.


Часть 3. Финал
Волин зародил во мне большие сомнения в правильности выбранного мною пути. В те дни, постоянно общаясь с махновцами, я стал ощущать некоторую раздвоенность.

Штаб махновской армии располагался на Екатерининском проспекте, в гостинице «Франция». Я часто там бывал. Анархисты выпускали газеты: «Путь к свободе» и «Набат», большевики выпускали газету «Звезда», с которой я сотрудничал.

Большевики часто встречались с махновскими лидерами, устраивали дискуссии, в которых принимали участие мои товарищи со времён работы в подполье. В дискуссиях принимали участие командиры из «Железной повстанческой дивизии», штаб которой находился в той же гостинице «Франция». Надо признать, что доводы анархистов по всем обсуждавшимся проблемам — были более убедительными.

В те дни двоевластия партийное руководство требовало, чтобы бывшие подпольщики постоянно встречались с рабочими и разъясняли им программу большевиков с целью — оторвать от влияния махновцев молодёжь. Махно некоторой части молодёжи —казался героем, подобно Щорсу или Павлу Дыбенко.

Как-то я пришёл в гостиницу «Франция», чтобы встретиться со своими друзьями. Я поднялся на второй этаж и предъявил свой пропуск.

Дежурный махновец внимательно разглядывал мой пропуск, посмотрел на меня внимательно, затем рывком сбил с моей головы шапку, схватил меня за шиворот, потянул к лестнице и дал мне — такой сильный пинок ногой пониже спины, что я кубарем покатился вниз по ступенькам и содрал себе кожу на руках.

Мало сказать, что я был удивлён и поражён таким некультурным поступком дежурного. Я просто не мог понять, что случилось. Я выскочил, как ошпаренный, на улицу, где меня встретили — Матус Канин и Кузнецов. Они мне сказали: «Ты должен быть благодарен этому дежурному, если бы ты вошёл в штаб, — то оттуда бы живым не вернулся. Пока не поздно, уходи отсюда!»

По дороге Матус Канин рассказал о трагедии: расстреляны коммунисты, в том числе — Полонский и Бродский. Штаб махновской армии — перешёл к террору, узнав о каких-то секретных распоряжениях из Москвы.

Мне было известно, что с махновским штабом — Москва всё время вела переговоры. Между Реввоенсоветом Красной Армии и штабом Махно была переписка. Позже я узнал, что было секретное задание: опираясь на Железную повстанческую дивизию, арестовать Махно и его штаб — и отправить их в Москву.

С декабря 1919 года украинские коммунисты окончательно разорвали все связи с батькой, и по всей железной дороге от станции Синельниково до станции Лозовой создавали отряды, самостоятельно действующие в районе Екатеринослава и Павлограда, в тылу у Деникина.

Махновцы, окончательно порвав с коммунистами и Красной Армией, хорошо понимали, что они сами не смогут справиться с обученной и дисциплинированной армией генерала Слащёва. Штаб махновской армии, не вступая в бой, решил оставить город Екатеринослав, — предварительно взорвав мост через Днепр.

Город был занят войсками генерала Слащёва. Мы снова ушли в подполье, но на сей раз — ненадолго. Слащёвцы продержались в городе всего 4 дня.

Покинув Екатеринослав, армия Махно отошла в район Синельниково. В это же время армия Врангеля — заняла Мариуполь. Начались частые столкновения между отдельными соединениями этих армий.

Трагична судьба старшего Каретникова и его отряда. В военных действиях при форсировании Сиваша — в обход Перекопа и начале разгрома армии Врангеля — этот отряд сыграл большую роль, сражаясь против отборных офицерских частей врангелевской армии.

Почему-то об этом умалчивают все историки Гражданской войны и мемуаристы. После завершения операции по прорыву Красной Армии в Крым — произошло, на мой взгляд, трагичное и постыдное событие, которое уже в те далекие годы пролило свет на методы действий советского руководства (имеется в виду организованное нападение Красной Армии на махновцев 25.11.1920г., через 10 дней после общей победы над Врангелем, - Ю.К.).

Мои взгляды на махновщину сформировались после того, как я глубоко окунулся в гущу событий тех лет, вблизи видел, как ведут себя махновцы в различных ситуациях, в тюрьме — и на свободе, в бою — и в спокойной обстановке.

В личных беседах мне удалось познакомиться со взглядами многих махновцев. И, надо сразу сказать, что всё, что я вынес из этих наблюдений, — совершенно не совпадает с оценками махновщины и её лидеров, опубликованными в советской литературе и некоторых так называемых «исторических исследованиях».

Если лично не знать Нестора Махно и поверить тому, что написано о нём в советской литературе, то и тогда трудно представить, — как тогда он смог стать кумиром для крестьян на всей территории Южной Украины, как смог организовать и возглавить большую армию, численность которой достигала 60 тыс. человек.

И эта крестьянская армия со своим доморощенным командиром неоднократно одерживала победы в столкновениях с частями армий, во главе которых стояли кадровые военные с большим опытом. Ещё раз подчеркиваю, что всё написанное о Махно и махновщине в советской литературе и советских исследованиях — очень далеко от действительности.

Махно, безусловно, был талантливым организатором, хотя он теоретически никогда не пытался осмыслить исторический опыт и социальные закономерности. Это был человек действия — храбрый, инициативный и целеустремленный. В тот период было немало таких людей, но Махно оказался более решительным, прекрасно чувствовал настроение масс и умел апеллировать к эмоциям толпы.

Махно, в отличии от петлюровцев, Центральной Рады, гетмана Скоропадского и других украинских националистов, — не искал союза с оккупационными немецкими войсками и никогда не обращался за помощью к иностранным государствам. Если проанализировать военные операции, осуществлённые под его руководством, особенно молниеносный захват Екатеринослава (27 октября 1919 года, - Ю.К.), то необходимо признать, что он обладал тактическими способностями крупного и незаурядного военачальника.

Анархисты весьма доходчиво объясняли народу, что власть красных мало будет отличаться от власти белых, что те свободы, которые временно будут даны народу, — обязательно будут быстро ликвидированы, т.к. государство, особенно недемократическое, с огромным аппаратом чиновников, большой армией и полицией (милицией), — не сможет существовать без принудительного изъятия у крестьян и рабочих значительной части того, что они создают своим трудом.

Я иногда читал газету анархистов «Голос махновца», издававшуюся в Харькове. Редактировал эту газету один из влиятельных публицистов и теоретиков анархизма Аршинов. Во всех статьях доминировала одна мысль: революция Ленина и Троцкого опиралась не на народ, а на группу профессиональных революционеров. Для этой группы важнейшей целью была — политическая власть. Поэтому неизбежной виделась «третья революция» — уже в интересах народа.

Ни в коем случае нельзя отрицать, — как это делают квазиисторики, — влияние анархистов на определённую часть крестьян, рабочих и радикально настроенной интеллигенции. Идеи анархизма в тот период попали на вполне благоприятную почву, и их восприятие народом по существу явилось реакцией на тысячелетнюю историю тирании и несправедливости.

В 1921 году в Москве умер князь Петр Кропоткин, один из крупнейших теоретиков анархизма, автор популярнейшей в те годы книги «Записки революционера». В этой книге, высоко ценившейся представителями самых различных политических партий, Кропоткин излагал теорию анархизма-коммунизма. Я был на похоронах Кропоткина в Новодевичьем монастыре. Присутствовали: жена Ленина Н. К. Крупская и известная народоволка Вера Фигнер, которая в надгробной речи с большим уважением говорила о Кропоткине — как о революционере.

Стоя у могилы Кропоткина, я вспоминал свои встречи и споры со многими сторонниками анархизма, с теми, кто пытался практически воплотить идеи анархизма в жизнь. Уже тогда у меня появились мысли о том, что анархисты, как и меньшевики и эсеры, — во многом были правы, когда говорили о возможных страшных последствиях диктатуры вообще — и, особенно, в такой стране, как Россия.

В связи с оценкой Махно как организатора, — мне хочется рассказать интересный эпизод из своей жизни. В 1921 году я уже учился в Московском Университете, в одной группе со мной занималась известная большевичка Ольга Лепешинская. Семья Лепешинских в эмиграции поддерживала дружеские отношения с В. И. Лениным. В 1921 году они жили в Кремле, — рядом с квартирой Ленина.

Лепешинская пригласила меня к себе домой на встречу нового, 1922 года, — и попросила на этой встрече рассказать о махновщине. Всего собралось человек 10, в том числе мой близкий друг Володя Яцек, секретарь парткома Московского университета, близко знавший Троцкого.

Мой рассказ продолжался минут 40. В середине моего рассказа открылась дверь, — и вошёл В. И. Ленин, тихо сел в углу на стул и стал слушать. Я проговорил ещё минут 20, рассказывал и о своих личных впечатлениях от встреч с Махно, Волиным, Каретниковым. После того, как я кончил, Ленин бросил фразу: «Очень жаль, что нам не удалось перетянуть Махно на свою сторону», — и вышел из комнаты.

Последний раз мне довелось встретиться с некоторыми идейными сторонниками анархизма в Сибири, в Тобольске, куда уже я сам был выслан в 1928 году. Они оставались верны своим идеям. В последующих лагерях и тюрьмах я их уже не встречал. Говорили, что они все были расстреляны.

В 1937-38 гг. Сталин «помирил всех»: были расстреляны не только выжившие махновцы (Аршинов, Белаш, Чубенко, Лепетченко, Задов, младший Каретников, Барон, Зуйченко, Серёгин, Чучко) но и их противники: (Каменев, Зиновьев, Дыбенко, Овсеенко, Скачко, Уборевич, Якир, Эйдеман, Тухачевский, Егоров).