Метафорическая проза Ю. Горбачева. Шаманкина шарма

«Шаманкина Шарманка» - яркий пример метафорической прозы Юрия Горбачева, написанной живым языком с использованием ярких образов, многообразия средств художественной выразительности и особенным хронотопом, влияющим на композиционное построение произведения – кольцевую, спиралевидную композицию.

С первых предложений рассказ на языковом уровне погружает читателя в исторические русские реалии 19 века, проводит сквозь исторические эпохи. Мысль автора масштабна, в малом жанре, небольшом по объему и рассказе Юрию Горбачеву удается существенно расширить временные и пространственные рамки мягкими переходами между реальностями, между сном и явью, обыденным и мистическим.

Экспозиция раскрывает историю разжалованного поручика, что менял лошадей неподалеку от некоего села на Московском тракте – главной магистрали, соединявшей Москву с Сибирью. Рассказчик зашел в трактир, чтобы согреться водкой, пока снаружи бушевала метель. Точность и внимание к деталям погружают читателя в атмосферу охотничьего трактира с печью, украшенной изразцами, ужинающими постояльцами и теплым «расслабляющим блаженством» водки.

В завязке показано внутреннее убранство трактира, где находится старая шаманка-сибирячка, умеющая камлать возле менгиров и выменявшая шарманку (для услаждения слуха духов) на соболиные шкурки. Когда она крутит ручку, пространство искажается, стирается грань между жизнью и смертью («Столешницы оказались крышками гробов. Сидевшие за столами посетители – покойниками».), меняется само время («И так раз за разом»), и трактир преображается («Трактир начал совершать вращательное движение. Пол поплыл под ногами»).

Автор внимателен к деталям, образы зримы, и созданная художественная реальность проявлена через выписанные звуки, вкусовые ощущения, зрительные впечатления от преображающегося пространства, словно вращающегося по кругу вместе с движениями шаманки, что крутит ручку шарманки.

В развитии действия усиливается мистическая линия и расширяется исторический контекст. Преломленное пространство позволяет Трактиру стать церковным приделом, мистический Всадник на коне сливается с образом Георгия на Коне, а после окажется написанным на картине. Так Ю. Горбачев строит метафорические ряды, когда образ, появившись не исчезает, но все меняет и меняет форму, высвечивая то одни свои грани, то другие и играя все новыми смыслами.

Автор использует множество реминисценций и следует исконным традициям русской мистической прозы, облекая знакомые образы, темы и сюжеты, что носят сквозной характер и пронизывают целые ряды художественных произведений, в новые формы, через иные слияния, схождения. И вот Гоголевская панночка, что витает в двух мирах между живым и мертвым, обращается у Ю. Горбачева в прекрасную северную красавицу – шаманку Алтыной становища Золотого Оленя, становясь ею из той старухи, что крутила ручку и меняла само время.

Создается иллюзорное впечатление, что Алтыной проникает в прошлое, но здесь следует говорить о некоей цикличности времени, о витках, похожих на витки истории, когда одни и те же узловые моменты все повторяются и повторяются, где террорист/нигилист бросал, бросает и бросит сверток/бомбу под ноги государю/царю освободителю снова и снова. Это было и будет продолжение того, что на Сенатской… «И так раз за разом».

Хронотоп небольшого рассказа заслуживает особого внимания, здесь преломляется и пространство, и время, будто перед нами концентрические круги некоей спирали, а не простая и давно уже привычная кольцевая композиция, где герой появился в трактире, увидел в нем сон и пробудился в том же месте. Это лишь поверхность бездны смыслов, витков той самой спирали, понять бездонность и цикличность которой позволяют языковые средства, образы и метафоры, что явлено на текстовом уровне в настоящей реализации особого вида искусства – литературы – как искусства слова.

«Разночинец в пенсне курил сигару, пил чай из граненого стакана в подстаканнике, читая газету», - так выглядит обыденное пространство, но когда Алтыной крутит ручку шарманки и все преломляется, то оказывается: «Разночинец в пенсне шелестел газетой со снимком на первой полосе, где террорист бросал бомбу под ноги государю». А разговоре Алтыной выясняется, что Всадник должен предупредить государя, он всегда-всегда должен это сделать:
«- Ты говорил мне, коварный обманщик, что должен его деда предупредить!
- Но ты же знаешь, что будет дальше! Вон тот, - кивнул он в сторону прикрывавшегося газетой нигилиста в пенсне и мятом картузе, - бросил под ноги царя-освободителя сверток с бомбой… Но это будет только продолжение того, что произошло на Сенатской, а до конца еще далече…»

Время в рассказе не идет линейно, это необычный взгляд на концентрические круги истории с традициями прозы Л.Н. Толстого и его гуманизмом. В «Войне и мире», например, ничто не происходит в прошлом или будущем, а все течет своим чередом, и потому для читателя все в данный момент времени. Так же «здесь и сейчас» концентрическими кругами сходятся исторические события, и малый жанр – рассказ – охватывает куда больше событий, приобретая эпическое звучание, в том числе по глубине и широте охвата исторических событий и героев, участвовавших в них в критические, переломные точки.

«Мне – вечно блуждать по кругу!» - сообщает всадник подобный рыцарю, страннику меж мирами в коридоре времени: «Мне надобно пренепременно передать государю послание японского императора! В нем важное предупреждение по поводу его правнука и сумасшедшего самурая! Хоть ни правнук тот, ни самурай, еще не появились на свет».

Так разворачивается в рассказе метаметафора, пронизывающая его целиком, когда каждый участник повествования так или иначе вовлечен в тот или другой концентрический круг истории. Слуга одетого в белые лосины всадника – фельдъегеря обернулся к рассказчику и тот узнал в нем себя… Пока фельдъегерь сел за стол (что был то столом, то крышкой гроба) и потребовал выпивки.

Такова кульминация рассказа – древнее «узнавание» с новым смыслом – рассказчик узнает не что-либо о себе, как в древнегреческой трагедии, но в представленной фантасмагории он узнает самого себя! Это он и есть слуга, что помогает доставить письмо и меняет лошадей на московском тракте, это он – участник важных исторических событий, ключевых, переломных моментов.

Красиво выписанная кульминация не снимает накала и разгула фантасмагории, потому что оказывается, «что въехавшая в помещение тройка была ни чем иным, как обрамленною багетовой рамою картиною художника на стене». Автор легко переходит к разным граням реального и ирреального, он – Демиург художественного мира, в котором для него возможно все, а потому смотреть на сам мир можно с разных сторон, углов и точек зрения. И лошади-клячи, которых нужно поменять в самую пургу, где-то на дороге актуализируют сразу несколько мотивов русской литературы: вечное странствие, хождение по кругу, и пушкинскую метель в одноименной повести и трактир, где останавливался Гринев, провожатым которого стал сам Пугачев. Эти линии, вечные темы и мотивы звучат в рассказе целом оркестром, их очень много, текст сильно насыщен. Читатель может уловить реминисценции, если готов это сделать.

Рассказ относится к тем выдающимся произведениям, которые можно перечитывать вновь и вновь, открывая новые грани и выделяя оттенки смыслов.
«Алтыной крутнула ручку. И снова все поплыло-поехало… Падали в могилы покойники, захлопывались крышки гробов, валились и поднимались кладбищенские кресты, плясали скелеты…» Тут можно усмотреть не только традиции гоголевского «Вия» (ведь шаманка обращается вновь в старуху) но и разгул сатаны на балу в «Мастере и Маргарите» Булгакова.

Образ белого, бледного коня уводит в сказочные древние мотивы слуги бабы Яги, что сторожит переход в загробный мир.

Переходы времени усиливаются и сжимаются. Концентрические круги сходятся в точку в главе «По кругу», где шаманка говорит о себе же в прошедшем времени, подводя итог, но ведь из времени нынешнего – будущего для того момента, о котором говорится. И получается, что все в одной точке: прошлое, настоящее и будущее – во временном коридоре, куда шаманка способна проникнуть, общаясь с духами верхнего и нижнего мира.
«Меня-то вы за религиозну пропаганду порешили, а я вам все предсказала, - вставилась шаманка».

Так же как переходы истории сходятся в единую точку времени, живое и мертвое соединяется воедино в диалоге последней главы «Конь блед». Как и шаманка, описавшая свою смерть, герои подводят итог:
«- Так за такое ж расстреливают…
- А меня и расстреляли…
-И меня…»

В эпилоге оказывается, что шаманка все же уже давно покоится в могиле, а рассказчик лишь видел сон на постоялом дворе. Но круг спирали все так же непреложен: живое и мертвое сходятся в одном – у возницы в санях гроб барина, что посылал прошение самому государю разрешить «похоронить его на кладбище рядом с местной шаманкой». Хозяин постоялого двора оказался попом из церкви (в которую обратился трактир при вращении шарманки), что читал про белого коня, да и в сменной тройке коренник «бел как мел».

Рассказ «Шаманкина шарманка» - яркий образец метафорической мистической русской прозы, несущий лучшие традиции классической литературы, рассказ с особой композицией и новым авторским освещением сквозных архетипических тем и мотивов.