Декада Ненависти

Мне бы пригодились очки. Нечем закрыться, нечем прятать сл;зы.
Одинокий сквер молча ждёт, когда я окончательно поникну. Цифры на зданиях заглядывают мне в глаза, измеряют пульс. Не проходит ни дня без мыслей о наказании. Вот ещё один день позади, и наверное, теперь можно веселиться. Когда я разбогатею, издатель расскажет вам о моих уроках "гуманизма и жизненной силы". Когда я разбогатею, он скажет вам всё, что угодно, лишь бы я не оказался за решёткой и у меня ещё было, что взять. Люди будут старательно вылизывать каждый ваш геморроидальный узел, до тех пор, пока вас можно обобрать, пока у вас есть, что предложить. Так называемое сотрудничество. Правда же в том, что во мне достаточно ненависти, чтобы спалить ваш дом ко всем ;баным чертям.

Я стал немножко старше, внутри прошло десятилетие. Декада ненависти и физического истощения.
Эпилептики аплодируют новогодним гирляндам, двое гомиков выпрашивают монетки возле входа в метро. Мрачные похмельные ритмы закладывают фундамент существования. Я был создан для этого. Создан для того, чтобы ждать е; звонка, чтобы прятаться среди покосившихся зданий, чтобы злоупотреблять доверием и утопать в случайных связях.
Я умираю трезвым, мой дух жаждет присутствия посторонних сил. Трачу скудное состояние на бутылку "Билли Лост". Теперь я снова жив и могу быть полезен вам. Брожу по улицам как воскресший мертвец, сажусь в общественный транспорт, выхожу там, где меня никто не знает, где я не знаю никого.

Ступеньки подъезда покрыты слоем извести и пыли. Перепачканные чёрные одежды скрывают наши тела от когтей мира, притаившегося за решетчатым окном. В разводах на стенах я вижу змей. Они ползут по потолку, спускаются на пол, проникают в моё иссохшееся сердце. Вскормленное гневом и испугом, оно дышит помешательством и производит на свет чарующие изнанки милосердия. Я знаю, сколько стоит правда, знаю, чем прид;тся поплатиться...
Моя дорогая возлюбленная... Её сияющая плоть, синие глаза и волосы цвета пшеницы. Всё это - добыча для змей, свисающих с потолка. Без тени сомнения я отдаю это юное тело в обитель выпадающих зубов и рассыпающейся в прах кожи. Переправляю её светлый ум в страну деменций и затяжных депрессий.
Вот мы и встретились вновь! Петля, на которой я раскачиваюсь подобно ;лочной игрушке, впивается в мою дряблую шею. Силясь поцеловать свою возлюбленную, я совсем не замечаю, что у меня давно уж нет губ: их склевали надоедливые птицы.
Та, что радовала меня когда-то, теперь так же просрочилась, прохудилась, как старые башмаки, превратилась в труху. Её некогда упругие груди - теперь мешочки с пеплом и молью. Её ясные глаза - угольки посреди затопленных слизью глазниц. Скоро и ваша очередь.

Взгляд с высоты пятидесяти (а может и больше) метров. Я стою на крыше. Орава оглохших и оглуш;нных. Толпа шлюх и лизоблюдов, эякулят нашего светлого общества! Симпатичные прохиндеи, облач;нные в самое тривиальное из возможных насилий. Прогорклое зерно в ладонях бакалейщиков, глицериновые сл;зы на ресничках послушных чертят, притворяющихся людьми.
Наказание находит тех, кто его ищет. Справедливость питает тех, кто рисует её силуэт.
Я остаюсь один, как всегда, в поисках гибели. Чёрные, как война, обломки костей - вот та участь, за которой выстроились очереди в дорогих бутиках. Чёрные и раздутые гениталии молят Господа остановить гонку. Евреи и арабы, белые и жёлтые... Голубые и зелёные... Народ учится читать между строк, искать покой там, где остались лишь бои за обломки костей. Действия закольцованы. Круг как эмблема. Клеймо, которое мы получили, пытаясь заработать свои тридцать серебрянников. Лицо Антихриста нарисовано на заборе, огораживающем детский сад. Лицо Антихриста появляется в моих снах, когда я так тщетен в своих потугах, когда я слаб перед закрытыми шторами, когда я закрываю за собой дверь. Мир во власти экстирпации, что проводится незримым небесным ножом, так, будто всё, о чём были наши мечты - содержание микроцефальных голов.
Я стою на крыше и знаю, что меня не должно здесь быть. Сами облака отторгают мою фигуру как нечто лишнее и заурядное. Слишком испорченное, чтобы оставаться в Эдеме.

Контакт возможен только на уровне механики. Никаких рисков. Великолепная автоматизация. Мои руки отлично разбирают пазлы и крошат отдельные частички. Люди-бульдозеры в постели с асфальтом. Матрасы скрипят. Их скрежет будит змей, поджидающих меня в самых неожиданных местах.

Нам было по шестнадцать. Пройдут мгновения, и вот нам уже шестьдесят. Те, кто меня презирали, гуляют по саду, где нет ни одного дерева, на котором бы не было петли. Когда я разбогатею, издатель рассме;тся мне прямо в лицо, ведь и он, и я полностью уверены: всё это лишь сны. Всё, что я принимаю, проходит мимо моей психики, затрагивая тело. Я - кукла, набитая гепатотоксичной начинкой из обманутых ожиданий и ритуальных самосожжений. То, что я принимаю, похитило мой дофамин.
Тучи сгущаются. Зловещие дозы контролируют логические цепочки. Зловещие дозы - элемент игры. Вы всегда знаете, когда ведущий скажет "стоп". Вы в реанимации. Врачи желают вам скорой смерти, но продолжают копаться в ваших неблагодарных кишках. Так называемая работа.
Кредит доверия не да;тся навсегда, это самое приятное.

Перестаю отличать свои волосы от змей. Укусы мотивируют менять местоположение. Слишком много укусов на теле. Иногда мне кажется, что я разучился видеть. Пустые глазницы заставляют постигать окружающую среду при помощи пальцев и ушей. К пальцам прилипает всяческий мусор, а уши попадают в заложники промышленного шума. Сотня троллейбусов, раздираемых лепрозными пассажирами, взрывается у меня под носом. Жму руки трупам. Некоторые рукопожатия очень крепки. Туловища отдельно, головы отдельно. Ничто не представляет для меня угрозы на планете абсолютной антисанитарии, где любой прохожий слишком обеспокоен своей тлеющей плотью, чтобы иметь ко мне какие-то вопросы. Пользуясь шансом, я пробираюсь в маленький магазин, чтобы присвоить себе то, что принадлежало некогда живым.
Я засыпаю счастливым, зная, что у меня нет предназначения. Чума даёт глоток свободы тем, кто презрел свою суть, тем, кто ободрал свои нервы, словно кустики черники.

Все мини-пиги вырастают. Если подумать, все дети - ходячие разочарования. Помните об этом, прогуливаясь по морскому берегу, по парку, по подворотне, по тем местам, где раньше были гильотины.
Никакой пощады к действительности. Только бесконечная любовь. Вселенная кромсает сухожилия своих рабов. Вселенная мстит каждому, кто появился на свет. Вселенная заключает меня в объятия, кормит северным ветром, вскрывает зажившие раны. Подчинение несуществующим хозяевам, атака, обрушенная на выдуманную жертву.

Я сижу в пустом кинотеатре. Демонстрируют мелодраму. У героя не хватает денег на букет, юная особа давится членом Большого Человека. Старики пьют, шутят о налогах, отстреливают молодняк. Моя догорающая сигарета смущает женщину с экрана. Актриса заглядывает мне в глаза и трясёт табличкой с надписью "курение запрещено". Я послушно тушу бычок о пластиковую бутылку из-под паршивого коктейля, стоящую в подстаканнике, встроенном в кресло.
Чернокожие в средневековой Англии, шариат глобализации, пепел благочестия... Экран умеет удивлять.
Досмотрев фильм, я выхожу на улицу и, пройдя метро двадцать, сворачиваю направо. Стою на светофоре, тихонько напеваю "Fields". Мимо проходят пары, стильно одетые, безмерно далёкие от того, что принято называть "потерянностью". Они уверенно льются в канализационные люки, лелея собственную никч;мность. Представьте, если бы инвалиды убеждали вас в том, как хорошо не иметь ног. Глупые и проткнутые якорем судьбы, обречённые хлопать в ладоши при виде господина президента. Люди льются в цинковые гробы, созданные их ровесниками и пожираемые их отцами. Их лоялизм приблизит тот день, когда съестные отходы будут на вес золота. Их пламенный этатизм сделает из них дешёвый аналог консервированного горошка. Время образует спирали, а спирали жгутся в дырявых шляпах малоимущих, кусают зажиточных граждан, растворяют будущее у нас под ногами. Давно ясно, что абулия бережёт вам сердце. Я получаю хорошенькую дозу никотина. Я получаю зловещую дозу усталости.

Вороньи песни звучат с каждой крыши, ласкают измученные конечности забулдыг и заставляют нас плакать, когда лезвия меланхолии проникают всё глубже и глубже. Когда они достают до мышц, мы изрыгаем стихи. Вийон, сидящий за железными прутьями. Миллер, ночующий под забором. Великие люди - продукция испорченных генов. Впрочем, цивилизация подписала себе приговор именно тогда, когда зверства вышли из моды, и им на смену пришла рефлексия. Только вообразите: мы все столько раз могли сдохнуть и урвать себе кусочек святости, навсегда устремив взоры на дыры в своих телах! На те самые дыры, что возникают от наиболее глубокой тоски.
Сейчас всё по-другому. Потомки суфражисток выбл;вывают картошку фри, стыдливо уставившись на своих трезвых подруг. Юноши даруют остатки своей гордости голограммам. Всё цветёт и благоухает, вскормленное машинным маслом и обещаниями успеха.
Иисус по-отечески треплет мои сальные волосы. Бог заразил меня бешенством, Дьявол искусал мои вены. У медали нет сторон, ведь она нарисована на листке бумаги реб;нком, рожд;нным в асфиксии. В общем, не имеет значения, что вы выберете. Создатель и его друзья позаботятся о том, чтобы вас мучила диарея, жажда и озноб. Вы хотите задержаться в этом балагане подольше? Хотите покарать меня? Мне плевать. Вы опоздали. Я захлебнулся в своих стремлениях, я отрезал себе дрожащие руки, я отверг причастие, расписался в своей непомерной трусости, вытер задницу салфеткой от бренда "Идеалы", выпил яд. Так выглядит "Триумф Воли", пересказанный с конца в одной из товарищеских бесед. Триумф стимуляторов, проигрыш антидепрессантов.

И я сказал Ей: "Пожалуйста, приходи ко мне. Я больше не вынесу этого одиночества." Я сказал Ей: "я проткну свою руку ножом, я умру в тёмных очках, чтобы присутствующие на похоронах не задавали лишних вопросов о моих пухлых щеках, обож;нных густыми слезами."
Вообще, ответ уже не был так важен. Я сделал всё, что мог. И так, свободное падение. То, чем меня наградили за пережитое лето. То, чего я заслужил, скрываясь от солнечных лучей, насилующих меня с особой жестокостью.

Мне рассказали о том, как правильно ставить запятые. Меня научили придерживать дамам двери и бояться ментов. Никто не сказал мне, сколько ещё лет придётся прожить. Я сижу возле автомойки. Ржавая вывеска, запах очистительных средств. Вокруг стоят высоченные дома, отличающиеся друг от друга только оттенком. Двор набит голубями под завязку. Грязные, больные птицы слетаются к жирным ногам старухи, что сыплет на землю какие-то з;рна. Скорее всего, это просо.
Мне понадобились годы, чтобы понять: проблема не в голубях и не в инфекции. И даже не в моём страхе перед контактом с птицами. Проблема в тех, кто позволяет инфекциям процветать. Да, каждый подонок, вовремя не получивший свою пулю, отмечен пятном позора на вашей совести. Конечно, в такой ситуации нельзя не порадоваться тому, что я почти что пропил совесть. Почему "почти"? Всё просто. Потому что иначе я бы молчал.

Толчея и суета. Фургоны с пробитыми шинами, ярмарка париков, бензиновые лужи... Представители диаспор завёрнуты в различное тряпь;. Белые бродячие проститутки таращатся на энтропию. Почему бы им не позволить пустотам поглотить себя? Почему бы полицейским не выстрелить мне прямо в затылок, когда я возвращаюсь домой? Почему бы красным не принять смерть на кресте? Лучезарная смерть в захолустье лжи! Никто не властен над собой, вы - жертвы обстоятельств. Другой вопрос, что у всякого обстоятельства будет человеческое лицо.

Что может быть бесполезнее парфюмерии? Может быть митинги, а может, целомудрие. Или вера в свободу. Откуда мне знать.
Тем, кто мне знаком, вечно не доставало чувства такта. Проблемы воспитания и дефекты ценностей. Они не умели слушать, их не оказалось рядом тогда, когда я бесповоротно был раздавлен. Они, кажется, впитали грех бестактности с молоком матери. И где они все сейчас? Кто-то жрёт утку по-пекински, кто-то постигает вкус здоровых отношений, кто-то просиживает штаны в учебных заведениях. В целом, ничего особенного. Я бы многое отдал, чтобы раз и навсегда вымыть из памяти некоторые лица. Лица тех, кого видел вживую или по новостям, тех, с кем общался или о ком только читал. Но для чего нам даётся память? Чтобы не сойти с ума от жутких ударов настоящего, чтобы не загнуться под тяжестью предстоящих лишений. Гнусная бытность, гнусные, гнусные чувства. Всё в порядке. Я должен уехать отсюда.

В аэропорту проходят гонки инвалидов-колясочников. Снуют бывшие сидельцы, растут искусственные растения. Здесь всё стОит в семь, а то и десять раз дороже, чем в обычном магазине. Мне кажется, будто я могу потерять всякое уважение к тому, кто здесь чего-нибудь приобрет;т, к тому, кто подставит свою душу для этого "виртуального плевка", для этого добровольного разорения.
Подлые улыбки и разочарованные жесты постепенно сливаются друг с другом, образуют очереди в уборную. Представители Homo Sapiens выглядят так, словно участвуют в конкурсе на самое некрасивое потомство.
Я зашёл в комнату для курения. Тёмные жёсткие облака дыма висят над макушками посетителей. Мои ногти в свете неоновых ламп смотрятся как бирюзовые пластинки, как расплющенные кусочки старой жевательной резинки. В зеркале отражается нечто несуразное. Нечто, что нельзя характеризовать. Безвольный скиталец, окружённый обрюзгшими мужчинами и женщинами, утонувшими в удушливом запахе одеколона.
Там, где я проходил, оставались следы неустроенности, а напряжение захватывало воздушное пространство.
Вот у вас есть всё, о чём можно мечтать. И вдруг... Корабль садится на мель. Как будто мы ехали на войну, желая заработать, а потом... Остались без конечностей. Мы сели в машину, а водитель потерял управление, и мы разбились. Вы понимаете, о чём я. Когда некоторое время назад возможность дышать полной грудью не выглядела как фальшивка... Когда ещё было что-то такое, на ч;м не хотелось выместить злость. Я не знаю, что произошло. Мы просто сели в машину, и она превратила нас в вонючее кровавое пюре, парализованное унынием. Ага. Остатки наших светлых умов прилагают все возможные усилия, чтобы закончить этот фарс.

Перемены в погоде и генофонде, в настроении и побуждениях... Всего один год. И вот, безумие держит меня за горло, я хочу покалечить себя, отмыться от этого изнурительного позора! Позора с большой буквы! Я хочу сбежать с этой космической каторги! Будьте прокляты! Вам ни за что не схватить меня снова.

Когда я разбогател, издатель проявил немножко уважения и прин;с мне на могилу скромный букетик. Все хотели бы искупления, но предпочтут откупиться.
Проснувшись в отеле, я первым делом почистил зубы. Затем уставился в угол. У меня не оставалось сомнений. О, да.
Порою я был невыносим. Я, может, и попросил бы прощения, но уже вышло время. Яд уже подействовал.
Было много воробь;в, сидящих среди лысых ветвей. Было много змей, что забрались мне глубоко под кожу. Фонари светили, шёл снег. Кто-то выпил за моё здоровье. Приближалось Рождество. Много огоньков, петарды, мерцающий от ночников тюль... И пищевые отравления. Ошибки с вечеринок, надорванные животы, и повешенные, которые выли. Их оглушительный вой был слышен за несколько километров. И ненависть сочилась из почвы, размытой ливнем. Росли отравленные фрукты, детишки старели прямо в колясках. У кладбищ собирались внушительные толпы. У многих людей сгнили все зубы. Чернота поселилась на этой планете. И говорят, она по-прежнему тут живёт. Никуда не делась.