Пашина жизнь. Ближе к началу

Моя жизнь. Зачем я стал писать?

Я начинаю писать для себя, для своих близких про свою жизнь. Про то, что в ней уже было. Про то, что в ней происходит и возможно будет происходить.
Представлюсь. Паша Елисеев. Ну или Елисеев Павел Сергеевич, 27 лет. Женат. Воспитываю сына. А вскоре должен появиться еще кто-то. Ждем с Надеждой. Надежда – моя жена.
Три дня назад, а именно 1 апреля 2007 года я принял крещение в Православии. Решение зрело долго. Теперь началась новая жизнь. И мне вздумалось осмыслить жизнь предыдущую. Оценить ее со всех сторон. Ну, со многих сторон. Я их выписал на листочке. Получилось: первое – жизнь. Масло масляное. И тем не менее. Хочется свободно поговорить о самой жизни… в моей жизни. Далее – красота. Прекрасное. Оно всегда было и мной замечалось. Добро. Без него все бессмысленно. Зло. Оно присутствует и во вне, и внутри. Любовь. Она все оживляет, одухотворяет, наполняет. Дело. Тут и труд, и творчество. Смерть. Она есть. От нее никуда не деться.
Я буду заполнять эту схемку по всем прожитым периодам. А потом самому интересно будет посмотреть, что же получилось. Ну и я стану, надеюсь, продолжать по мере того, как жизнь будет идти дальше.

П.Е.



Ближе к началу

Жизнь
Имеет ли жизнь начало? Ну ясно, что имеет. И все же, я всегда себя помню только живым. Живым и жизнерадостным. Тяжелых дней, до поры до времени, в нашей семье не было. Средний материальный достаток, устойчивое социальное положение плюс, как говорят, здоровый семейный микроклимат – все это определило жизненный фон моего детства и ощущение, что жизнь прекрасна и удивительна. Я не помню, чтобы мне хотелось ее улучшить.
Да, иногда возникало желание иметь «тетрис» как у друга, рюкзак как у одноклассников, куртку-пуховик как у большинства сверстников. Но это не создавало ощущение ущербности жизни.
Наоборот, жизнь открывала огромные возможности для воплощения всяческих задумок, и я этим во всю пользовался. Во-первых, я с раннего возраста много читал. Это и сказки, и рассказы про дедушку Дурова, и истории про Ленина, и книги про Войну. Я играл в прочитанное. Оно еще ярче и полнее оживало. Во-вторых, мы со старшим братом и друзьями осваивали пространство. Играли в футбол, строили в лесных посадках шалаши, копали у пруда небольшой огород и сажали там картошку, запускали воздушного змея и запрягали зимой наших собак в упряжку. Как хорошо жить! Тогда думалось только так. Да, наверное, и вообще не думалось, а просто естественным образом жилось.

Красота
Самым ярким детским впечатлением от прекрасного стал Эльбрус. Когда с отцом и братом мы рано утром в Кисловодске, пока еще не появился туман, поднялись на достаточно значительную высоту и там со смотровой площадки увидели вдалеке среди гор две величественные покрытые снегом вершины. До этого я знал этого красавца только по календарям и открыткам. А тут наконец удалось увидеть вживую. Я долго смотрел на него. На что-то особенное и замечательное среди достаточно простого и естественного. И это особенное с обычным прекрасно сочеталось, дополняло и возвышало его.
Еще было море. Черное море. Нежное солнце, садящееся за горизонт, и маленький кораблик где-то совсем вдалеке. Волны забегают на гальку, иногда принося мелкие ракушки. Можно сидеть и смотреть долго-долго, и мечтать поплыть на этом кораблике. Так спокойно, мирно. Но пора собираться. Родители торопят. Но перед уходом еще посоревнуешься с братом и отцом в «блинчики». У брата получается лучше всего. Очень красиво, скользя по поверхности и отталкиваясь от нее, плоские камешки летят дальше и дальше, а потом, утратив силу, скрываются в глубине и падают на дно. Тогда, конечно, мне не приходила в голову эта метафора, а теперь вижу, как это напоминает нашу жизнь.
Облака. Я видел их снизу и сверху, с земли и с иллюминатора самолета. Эти горы ваты или снега приковывали взгляд. Хотелось в них нырнуть, по ним прыгать. Но взгляд на них издалека, наверное, был оптимальным вариантом, так как позволял созерцать их вместе – в целокупности громадной красоты.

Добро 
Папа и мама – самые добрые люди на свете. Они и являлись главными носителями добра и доброты. Хорошее (игрушки, походы в театр, интересные разговоры, бутерброды с колбасой) было все от них. От них были также ласковость и нежность, прощение и терпение.
Вторым был брат Иван, на три года меня старше. И хотя мы нередко дрались из-за того, кого больше любит мама или чей из нас набор солдатиков, все же он тоже нес добро. Защищал меня. Брал играть в свою компанию ребят.
Добрыми были воспитатели в детском саду Светлана Петровна и Людмила Владимировна. Это первые значимые взрослые, помимо родителей и бабушки Веры, жившей большую часть года с нами, в моей жизни. Очень добрая, но и строгая одновременно, была Галина Федоровна – моя первая школьная учительница – Учитель Добра.
Я впитывал добро у этих людей. И как мне думается, сам в какой-то мере становился его носителем.

Зло
Не хотелось бы о нем вообще говорить, но оно всегда просачивалось и снаружи, и откуда-то изнутри.
Внешнее зло несколько лет подряд представлял собой одногруппник по детскому саду и одноклассник по школе Витя. В отношении меня он все время задирался без всякого повода.
Но почему-то какое-то недобро в жизни происходило и от меня самого. Моментами я мог кого-то из близких обидеть, обмануть, даже толкнуть.
В таких ситуациях я все время думал: неужели это я мог сделать? Неужели я на это способен? Откуда это во мне?

Любовь
Думаю, что сначала любовь чувствуешь, а только потом начинаешь проявлять. Я чувствовал любовь всегда. Я был нужным, значимым. Ко мне прислушивались, со мной считались, относились всерьез. Мне не говорили: «отстань со своей ерундой», когда я докучал «крайне важными» затеями и вопросами. С другой стороны, меня не окружали гиперопекой. Каким-то внутренним чутьем родители и с их руки близкие родственники выработали по отношению ко мне золотую середину. Полагаю, это и была любовь, проявляемая конечно же на фоне нежных чувств.
Про свою, чувствуемую и проявляемую любовь говорить сложнее. Естественно, я любил фактически всех, кто так или иначе был рядом. Но любовь ли это действительно была? С готовностью чем-то поступиться, подождать, потерпеть? С этим всегда было трудно: «скорее ведите меня в зоопарк», «это мое мороженное», «Я хочу быть первым». «Я» – было постоянно на первом месте. Какая же тут любовь? И все-таки вспышки бескорыстия иногда проявлялись. Так, я изготавливал самодельные подарки родственникам, и не только к праздникам. Я искренне волновался, когда чувствовал, что существует какая-то проблема у других. Я старался быть чем-то нужным. Вот, наверное, здесь про любовь и все. В девчонок я влюблялся примерно с 6 лет, но это – другое.

Дело
Человек без дела именуется бездельником. Этот человек или лентяй, или не знающий чем себя занять. Без ложной скромности могу сказать, что я бездельником никогда не слыл. Наоборот, другие меня считали чрезмерно "дельником":
– В тебе какой-то моторчик, ты все время занят.
Да, я все время был чем-то занят, чем-то увлечен. Какие-то из занятий были определены фактом хождения в детский сад, потом в школу. Какие-то предложены друзьями. Но очень многое я инициировал сам. Это касалось и игр – собственных и коллективных и различных домашних дел. Почему-то меня редко просили помыть посуду, сходить за продуктами. Я предлагал это сам. Помню были еще талончики, очереди в магазинах, что, как ни странно, мне вполне нравилось. Я чистил картошку, пылесосил, помогал квасить капусту. Когда появился свой участок, все лето становилось обеспечено занятостью.
Конечно, доля лентяя меня не покидала, поэтому можно было сделать гораздо больше. Но занять себя – всегда было чем.

Смерть
До времени смерть говорила о себе практически только с экрана телевизора. Гибель Индиры, а затем Раджива Ганди. Землетрясение в Армении.
Периодически крыльцо подъезда нашего дома становилось центром траурной церемонии: гроб с покойным, оркестр, играющий Траурный марш Шопена, дорожка, устланная еловыми ветками. Вдруг умерла от какой-то болезни молодая мама девочки с третьего этажа, а позже – мальчика с восьмого.
Но когда мне исполнилось двенадцать лет, прямо в день моего рождения от менингита умер мой брат Иван. Он сильно переохладился, купаясь в пруду. Болезнь унесла его быстрее, чем за месяц.
Он был живой, и его не стало. Здесь рядом с нами не стало. Тогда наверно впервые я задумался и допустил, что не может же он превратиться в ничто, перестать быть, что вполне возможно, да и скорее всего так и есть, что существует продолжение жизни, что, прервавшись здесь, она не заканчивается, не может закончиться.
Я стал разговаривать с братом каждый вечер. Я рассказывал ему о том, как прошел день, делился своими планами на будущее, просил о помощи. Я был убежден, что это разговор не со стенкой, а с живым, с тем, кто слышит, и каким-то образом отвечает.
Но, безусловно, этот двенадцатый день рождения взорвал всю мою прежнюю жизнь. Она продолжилась, но как-то совсем иначе.