ОЭЛЬ

Оэль — ;;;;; (о;хель) — древнееврейское слово, буквально означающее «шатёр», «палатка», «скиния».
В еврейской традиции этим словом называют также сооружение над местом захоронения праведника или выдающегося духовного учителя. Поэтому место захоронения Шестого и Седьмого Любавичских Ребе в Квинсе называют просто — Оэль.


«Оэль — это его суккот, это его хижина… стены и возможность всегда видеть небо… ощущение незаконченного дома и незаконченного пути».



Предисловие
Я долго не знал, как начать эту главу.~
Наверное, потому, что слишком хорошо понимал, как ее начинать нельзя.
Нельзя начинать с величия.
Нельзя — с готовых ответов.
Нельзя — с перечисления заслуг человека, о котором уже написаны тысячи страниц.
И особенно нельзя начинать с желания убедить читателя в том, в чем он еще не успел усомниться сам.
Мне хотелось другого.
Мне хотелось понять человека.
Не памятник.
Не легенду.
Не образ, который десятилетиями создавался любовью учеников, воспоминаниями современников, книгами, фотографиями и рассказами.
А человека, который когда-то был ребенком.
Сыном.
Юношей.
Мужем.
Человеком, делавшим выбор.
Человеком, которому, как и каждому из нас, приходилось что-то принимать, что-то отвергать, что-то преодолевать и за что-то отвечать.
Речь идет о Менахеме Менделе Шнеерсоне — Седьмом Любавичском Ребе.
Я очень долго боялся задавать некоторые вопросы.
Не потому, что боялся ответов.
Я боялся, что сами вопросы могут показаться кому-то неуместными.
Есть люди, вокруг которых со временем возникает пространство почти обязательного восхищения.
Каждый следующий рассказ добавляет еще один камень к пьедесталу.
Еще одну прекрасную историю.
Еще одно подтверждение величия.
И однажды человек оказывается так высоко, что мы уже почти перестаем видеть его лицо.
Остается памятник.
Но памятник не может рассказать нам, как человек стал тем, кем стал.
И именно этот вопрос не давал мне покоя.
Как рождается такая личность?
Где появляется первый росток?
Что питает его?
Кто первым замечает его?
Какие люди оказываются рядом?
Какие слова остаются на всю жизнь?
Где находится та невидимая точка, после которой человек начинает свой собственный путь?
Я не знаю ответов на многие из этих вопросов.
И чем дальше я шел, тем меньше мне хотелось их придумывать.
Постепенно я понял, что эта глава вообще не должна давать окончательных ответов.
Она должна позволять задавать честные вопросы.
Без желания разрушить.
Без желания разоблачить.
Но и без страха перед тем, что настоящий человек может оказаться сложнее созданного вокруг него образа.
Мне кажется, настоящее величие не нуждается в нашей защите.
Если оно действительно существует, честный вопрос его не уменьшит.
Возможно, наоборот — сделает ближе.
Так начались мои раскопки.
Это слово появилось случайно, но осталось.
Я почувствовал себя археологом, который знает, что где-то под многими слоями уже существует то, что он ищет.
Ему не нужно ничего строить.
Нельзя дорисовывать найденную стену только потому, что так она выглядела бы красивее.
Нельзя подменять отсутствующий камень другим только потому, что он хорошо подходит.
Можно лишь медленно снимать песок.
Слой за слоем.
И останавливаться всякий раз, когда не знаешь, что находится глубже.
Постепенно я понял еще одну вещь.
Эти раскопки происходят не только вокруг личности Ребе.
Они происходят во мне самом.
Я задавал вопросы о нем — и неожиданно обнаруживал вопросы о себе.
Я пытался понять источник чужой силы — и начинал думать о собственных слабостях.
Искал путь другого человека — и вдруг замечал места, где потерял или еще продолжаю искать свой.
Наверное, поэтому в этой главе рядом окажутся история и личное переживание, документ и сомнение, память и сегодняшний день.
А иногда — молчание.
Я не хочу заполнять его словами только потому, что перед автором лежит пустая страница.
Некоторые вещи должны оставаться недосказанными.
У человека, как и у храма, должна существовать внутренняя территория, куда не входят без необходимости.
Это относится и к Ребе.
Это относится и ко мне.
Это относится к каждому человеку, который откроет эту книгу.
Я не знаю, к какому выводу мы придем на последней странице.
И впервые меня это не пугает.
Потому что, возможно, хорошая книга заканчивается не ответом.
Возможно, она заканчивается вопросом, который читатель уже не может оставить в книге и уносит с собой.
Поэтому я не приглашаю вас согласиться со мной.
Не приглашаю верить тому, чему верю я.
И не предлагаю смотреть на Ребе моими глазами.
Я предлагаю только пройти рядом.
Иногда остановиться.
Иногда посмотреть внимательнее.
Иногда усомниться.
А иногда просто помолчать.
Мы не будем строить здесь памятник.
Мы будем очень бережно снимать песок.
И если однажды из него проступит храм, то он будет не нашей заслугой.
Он просто всегда был там.
Мы лишь не прошли мимо него.


Дорога
Ожидание оказалось сильнее, чем я предполагал.
Внешне я был совершенно спокоен. Но где-то глубоко внутри что-то едва заметно дрожало.
Не страх.
 Не тревога.
Скорее ожидание встречи, смысл которой я еще не понимал.
Навигатор обещал дорогу чуть больше двух с половиной часов. На самом деле путь занял почти четыре.
Я не раздражался.
 Не спорил с дорогой.
Всю дорогу повторял себе одну и ту же мысль:
«Значит, так должно быть. Может быть, меня от чего-то берегут. А может быть, к чему-то готовят».
Позже я еще не раз вспоминал эти почти четыре часа.
И мне пришла неожиданная мысль.
Наверное, сама дорога тоже была частью Оэля.
Туда трудно просто заехать по пути. Эта дорога требует времени, терпения, сосредоточенности.
И, может быть, поэтому мне хотелось думать, что случайных людей там почти не бывает.
Каждый, кто проделывает этот путь, уже совершает маленькое паломничество.
Не только по дороге.
Но и внутрь самого себя.

Дверь
Я до сих пор не могу объяснить один момент.
Он длился, наверное, не больше минуты. Но именно к нему я мысленно возвращаюсь снова и снова.
Я подошел к двери.
Открыл ее.
Заглянул внутрь.
И... снова закрыл.
Никто меня не остановил. Никто ничего не сказал. Никто даже не посмотрел в мою сторону.
Но я почему-то сделал несколько шагов назад.
Постоял.
Посмотрел вокруг.
И только спустя несколько минут снова подошел к той же двери.
Почему?
Я долго пытался ответить себе на этот вопрос.
Сначала думал, что смутился. Потом решил, что просто волновался.
Но теперь мне кажется, дело было не только в этом.
Наверное, моя рука уже открыла дверь, а душа еще не успела к ней подойти.
Ей понадобилось еще немного времени.
Не для того, чтобы решиться войти.
А для того, чтобы войти вместе со мной.
Теперь мне кажется, что в жизни каждого человека бывают такие двери.
Иногда они деревянные.
Иногда их вообще невозможно увидеть.
Но перед ними происходит что-то очень похожее: рука уже готова открыть, а сердце просит еще несколько мгновений тишины.
Наверное, именно тогда и начинается настоящее путешествие.
Позже я вдруг вспомнил одну давнюю историю.
Когда-то мы с моей партнершей долго «строили» танец.
Продумывали каждое движение, каждый поворот, каждую остановку.
Нам казалось, что именно мы создаем танец.
Но наступал момент, который невозможно было рассчитать заранее.
Начинала звучать музыка.
И происходило что-то удивительное.
Мы продолжали двигаться, но уже не мы вели танец.
Музыка вела нас обоих.
Спустя годы я неожиданно вспомнил это ощущение возле Оэля.
Я ехал туда со своими вопросами, ожиданиями, представлениями.
Но в какой-то момент перестал вести этот разговор.
Мои вопросы сами начали вести меня.
И, может быть, именно тогда родилось настоящее переживание.
Не тогда, когда я управлял своим путем.
А тогда, когда перестал сопротивляться тому, что стало открываться передо мной.
Иногда мне кажется, что мы всю жизнь совершаем одну и ту же ошибку.
Мы стараемся построить храм.
Добавляем камень к камню.
 Мысль к мысли.
 Слово к слову.
 Доказательство к доказательству.
А потом однажды понимаем: настоящий храм нельзя построить.
Потому что он уже существует.
Он просто скрыт.
Под песком времени.
 Под легендами.
 Под страхами.
 Под чужими словами.
 Под собственными представлениями.
И тогда остается совсем другая работа.
Не строить.
А очень бережно снимать слой за слоем все, что скрывает его.
И если однажды из-под песка проступят древние стены, это будет не нашей заслугой.
Они были там всегда.
Мы лишь не прошли мимо.
Наверное, именно так рождается настоящее понимание.
Не только великих людей.
Человека вообще.
Может быть, именно так однажды мы открываем и собственную душу.
Не создавая ее заново.
А осторожно освобождая от всего, что мешало ей быть собой.

Простота
Наверное, я ожидал совсем другого.
Не роскоши.
Нет.
Но чего-то более торжественного.
Все-таки это место, куда уже много лет приезжают люди со всего мира.
И вдруг...
Такая простота.
Настолько простая, что первое чувство оказалось почти разочарованием.
Где-то облупилась краска.
 Где-то потерлись каменные плиты.
Ничто здесь не старалось произвести впечатление.
Именно это сначала смутило меня.
Я даже поймал себя на мысли:
«Неужели это и есть то самое место?»
Но чем дольше я оставался там, тем меньше видел стены.
Тем меньше замечал краску.
Тем меньше думал о внешнем.
И вдруг понял удивительную вещь.
Эта простота словно очень спокойно говорила:
«Не смотри на меня.
Ты пришел не ко мне».
И тогда все стало на свои места.
Я впервые почувствовал, что простота тоже может быть языком.
Языком, который ничего не требует для себя.
Потому что все внимание он возвращает человеку, пришедшему сюда.
Я долго не мог понять, что именно меняется во мне.
Ведь внешне почти ничего не происходило.
Те же люди.
 Те же молитвы.
 Та же бумага.
 Те же стены.
Но вдруг я поймал себя на неожиданной мысли.
Раньше мне казалось, что человек приходит в святое место, чтобы посмотреть на него.
И только теперь я понял, что ошибался.
Настоящая святыня — это не место, на которое смотрят.
Это место, из которого человек впервые начинает видеть.
Видеть себя.
 Видеть людей.
 Видеть собственные вопросы.
 Видеть то, мимо чего раньше проходил, даже не замечая.
И тогда я неожиданно вспомнил камни с надписями, возле которых стоял перед входом.
Почему мне так захотелось потом узнать, что именно на них написано?
Наверное, не потому, что мне не хватало перевода.
А потому, что в какой-то момент я почувствовал:
каждое высеченное слово — это не просто знак.
Каждое слово — это глаз.
Глаз, который спокойно и терпеливо смотрит в мои глаза.
Не требуя ответа.
 Не убеждая.
 Не споря.
А только ожидая, когда я наконец научусь смотреть так же внимательно.


Бумага
Есть вещи, мимо которых человек проходит всю жизнь и почти не замечает их.
Наверное, бумага — одна из них.
Она хранит наши записи.
 Письма.
 Документы.
 Книги.
Мы привыкли к ней настолько, что почти перестали ее видеть.
Но там произошло что-то странное.
Я впервые увидел бумагу.
Сначала это были просто белые листки.
Потом я понял, что каждый из них прожил свою собственную жизнь.
Кто-то долго не решался начать писать.
Кто-то плакал над этими строками.
Кто-то перечитывал их несколько раз.
Кто-то складывал листок так осторожно, словно держал в руках не бумагу, а собственное сердце.
И вдруг белые клочки перестали быть бумагой.
Они стали человеческими судьбами.
Не рассказанными.
 Не объясненными.
 Не известными никому.
Я смотрел на пространство, постепенно заполнявшееся записками, и неожиданно подумал:
передо мной лежит не бумага.
Передо мной лежит доверие.
Тысячи людей доверили этим маленьким листкам то, что, возможно, не смогли доверить ни родственникам, ни друзьям, ни даже самим себе.
И тогда произошло еще одно открытие.
Я перестал смотреть.
Я начал слушать.
Звук разрываемой бумаги почти не прекращался.
Но он не нарушал тишину.
Он сам становился ее частью.
Каждый раз, когда чьи-то руки осторожно разрывали листок и отпускали его вниз, мне казалось, что звучит не бумага.
Звучит надежда.
И именно тогда я понял: есть вещи, которые невозможно измерить ценой.
Потому что самым дорогим может оказаться самый простой лист бумаги — тот, на котором человек впервые оказался до конца честным перед самим собой.

Молчание
Сначала мне казалось, что я приехал сюда за ответами.
Наверное, поэтому первое время я прислушивался.
Мне хотелось что-то услышать.
 Что-то понять.
 Что-то принять.
Но очень скоро произошло неожиданное.
Я перестал ждать.
Потому что понял:
здесь нет пустоты.
Здесь есть молчание.
А это совсем не одно и то же.
Пустота ничего не рождает.
Молчание рождает встречу.
Именно в этом молчании я впервые начал слышать самого себя.
Не голос.
 Не слова.
А вопросы, которые давно жили во мне и которых я раньше почти не замечал.
Они не пришли извне.
Они всегда были рядом.
Просто повседневный шум не давал им прозвучать.
И вдруг я понял, что молчание — это не отсутствие звука.
Это пространство, в котором наконец становится слышно главное.
Наверное, поэтому никто здесь не мешал друг другу.
Каждый словно бережно охранял тишину другого.
Даже шепот молитв не разрушал ее.
Он становился ее частью.
И тогда мне захотелось, чтобы и мои мысли стали тише.
Не потому, что кто-то этого требовал.
А потому, что некоторые вещи становятся понятными только тогда, когда перестаешь слышать собственные мысли громче собственного сердца.

Зеркало
Я понял это не сразу.
И даже не там.
Понимание пришло позже.
Когда я уже вышел.
Когда сделал несколько шагов.
Когда перестал ждать каких-то необыкновенных ощущений.
И вдруг поймал себя на мысли:
все это время я искал ответ.
А получил совсем другое.
Я получил возможность услышать самого себя.
И тогда мне стало ясно, что произошло.
Для меня Оэль оказался зеркалом.
Но не таким, которое отражает лицо.
И даже не таким, которое показывает человека.
Это было зеркало, в котором я впервые увидел собственные вопросы.
Не те, которые задаешь другим.
А те, которые давно жили во мне.
Они словно проходили через это место, через его тишину, через саму атмосферу и возвращались обратно.
Но уже очищенными от суеты.
От желания немедленно получить ответ.
От страха ошибиться.
Я вдруг понял, что мне не стало известно больше.
Но мне стало легче быть честным перед самим собой.
Наверное, именно это и было самым большим подарком.
Не получить готовое решение.
Не переложить свою жизнь на кого-то другого.
А услышать себя настолько ясно, чтобы самому захотеть сделать следующий шаг.
И тогда я понял еще одну вещь.
Настоящее зеркало никогда не говорит человеку, куда идти.
Оно только помогает увидеть, где он находится сейчас.
А дальше...
Путь все равно остается его собственным.

Источник
Когда я возвращался домой, мне казалось, что самое главное уже осталось позади.
Дорога.
 Молитва.
 Молчание.
Все это постепенно уходило в память.
Но произошло совсем другое.
Через несколько дней я вдруг заметил странную вещь.
Я не стал беднее от того, что так много отдал в тот день.
Наоборот.
У меня появилось ощущение, которого раньше не было.
Словно я перестал быть сосудом.
И стал маленьким ручьем.
Что-то уходило от меня — и почти сразу приходило новое.
Я больше не боялся отдавать.
Потому что впервые почувствовал:
источник находится не только во мне и не только вне меня.
Он открывается тогда, когда человек перестает жить только для себя.
И, может быть, именно поэтому я перестал искать ответы.
Ответы имеют свойство заканчиваться.
А источник продолжает течь.
Наверное, настоящее паломничество заканчивается не тогда, когда человек возвращается домой.
А тогда, когда то, что он встретил в пути, начинает жить внутри него.
Не как воспоминание.
Не как восторг.
Не как событие.
А как тихое течение, которое день за днем делает его немного внимательнее.
Немного спокойнее.
Немного честнее.
И тогда я понял:
я ездил не за тем, чтобы что-то получить.
Я ездил за тем, чтобы открыть источник, который все это время ждал во мне самом.

Иерусалим внутри
Когда я уже возвращался домой, одна мысль долго не давала мне покоя.
Что же произошло?
Зачем был нужен этот путь?
Зачем были часы дороги, усталость, ожидание, молчание?
И вдруг ответ пришел совсем не так, как я ожидал.
Я понял, что Оэль не заменяет Иерусалим.
Он лишь помогает открыть его.
Но не где-то далеко.
А внутри самого человека.
Мне вдруг показалось, что Иерусалим — это не только город.
Это состояние души, в котором человек перестает убегать от самого себя.
Перестает искать виноватых.
Перестает требовать немедленных ответов.
Перестает жить только ожиданием чуда.
И начинает строить храм там, где он действительно может быть построен.
В собственном сердце.
Я не знаю, можно ли этому научиться.
Наверное, нет.
Но иногда в жизни появляются места, после которых это начинает происходить само собой.
И тогда понимаешь:
паломничество заканчивается.
А путь только начинается.
Теперь уже не по дорогам.
Теперь — внутри себя.
И, может быть, именно поэтому мне не хочется возвращаться домой с мыслью:
«Я был в святом месте».
Мне гораздо дороже другое чувство.
Что после этой встречи я стал немного ближе к тому человеку, которым всегда хотел стать.
Если это и есть мой Иерусалим, значит, искать его нужно не только на карте.
Его нужно каждый день заново открывать в собственной душе.
И тогда настоящее святое место перестает быть конечной остановкой.
Оно становится началом дороги, которая однажды приводит человека к самому себе.

После Оэля
Когда я сел в машину, мне показалось, что все уже закончилось.
Дорога обратно была такой же длинной.
Те же повороты.
 Те же машины.
 То же небо.
Но что-то уже было другим.
Я не увозил с собой ответов.
Не увозил особых откровений.
Не увозил ощущения, что стал лучше.
Я увозил гораздо более хрупкую вещь.
Желание не потерять самого себя.
Мне казалось: если завтра это чувство исчезнет, значит, я просто пережил сильный день.
Но если оно останется...
Если хотя бы малая его часть будет жить во мне дальше...
Значит, настоящая встреча произошла не только там.
Она продолжается сейчас.
И, наверное, именно тогда я понял:
некоторые дороги заканчиваются только для того, чтобы началась другая.
Та, по которой уже невозможно ехать на машине.
Потому что она проходит через собственную душу.
И, наверное, не обо всем можно рассказать.
Нет, дело не в страхе.
И не в желании что-то скрыть.
Просто я почувствовал, что есть переживания, которые становятся слабее в ту минуту, когда пытаешься полностью выразить их словами.
Они не исчезают.
Они продолжают жить.
Но уже не в книге.
А в той глубине души, где человек остается наедине с Творцом и с самим собой.
Наверное, у каждого из нас есть такое место.
И мне совсем не хочется открывать его для всеобщего взгляда.
Не потому, что я не доверяю читателю.
Наоборот.
Потому что я уважаю его.
И верю, что у него тоже есть своя тишина.
Своя глубина.
Свои слова, которые никогда не будут произнесены вслух.
Пусть они останутся там.
Иногда самое честное признание — не рассказать все.
А бережно сохранить то, что должно остаться только между душой и Небом.