Бутафория чувств

Савелий Игнатьевич дрожащим в руке ножом нарезал «Останкинскую» сырокопчёную колбасу. Несмотря на то, что запойную дрожь в руках было не унять, колбасные кружочки у него получались тоненькие, словно цветочные лепестки. Один такой лепесток Савелий Игнатьевич поднял и посмотрел на свет. На тёмном фоне просвечивали мелкие жиринки. Взгляд Савелия Игнатьевича скользнул за окно. Там в чёрноте начинающейся ночи над гигантским городом плыла полная Луна. «А ведь этот кружок колбасы напоминает Луну, как я её видел в детстве в самодельные телескоп», - подумал Савелий Игнатьевич, и тут же осёк свои воспоминания – «Надо же, какая дурь лезет в голову».
- Ну что? Работой своей любуешься? – язвительно спросил Отец Валентин. – Кто тебя только учил колбасу резать?
- Не нравится? – удивлённо ответил Савелий Игнатьевич, - по-моему, очень даже аккуратно.
- Что Мне с твоего «аккуратно»? Мне ж закусить надо-ть. А что я закушу таким заморышем? Ты что, не можешь нормально колбасу порезать, по-русски? Так, чтоб я взял в рот кусок и почувствовал райское блаженство.
- Вот сам и режь.
- Вот и порежу. Тоже мне, интеллигенция сраная, привыкли скопидомничать.
- Может быть и хлеб ломтями в полруки нарубать.
- И нарубай. Ты, Савка, забыл, что на Руси живёшь. Это там, за границей хлеб, как отдельное блюдо подают.
- А ты, батюшка, забыл, что теперь ты не рок-музыкант.
- Ну и что с того?
- А то, что это тебе не на гастролях в пост сало шматами жрать.
- Сало в пост – лекарство от опохмелки.
- Ну не скажи. Ладненьким кусочком сала водочку закусишь, только здоровья прибавляет.
- Алкаш ты, батюшка, как есть алкаш.
- На себя-то посмотри. С третьего стакана на ногах не удержишься.
- Водку стаканами пьют только такие как ты. А нормальные люди пьют рюмками.
- Что ж ты такой благородный, а со мной за одним столом ешь-пьёшь, да от меня не отстаёшь?
- Скучно мне, вот тоску и заливаю. Да и с кем мне ещё пить-то? Тебя я давно знаю. Мне что, ходить по думе, собутыльников искать? А ты - боец, проверенный временем.
- Вот и цени старых товарищей.
- Эх, до чего ж мне надоело в думе заседать!
- Мне тоже не сладко там сидеть, но уж коль народ доверил нам вершить его судьбу, то терпи.
- Приходится, - чуть ли не простонал Савелий Игнатьевич.
- Давай за наше долготерпение, - успокоил его отец Валентин, поднимая рюмку.
Жгучая жидкость комочком проскользнула по пищеводу и булькнула в желудке. С очередной порцией хмельного тепла потёкшего по телу в голову Савелию Игнатьевичу снова полезли мысли: «Всё-таки Ленка права, сопьюсь я в этой думе, окончательно сопьюсь. Уже два года, как она бросила меня. И правильно сделала. Ну, какой из меня вышел бы муж? И чего она ждёт, замуж не выходит? Встретил её три недели назад. Говорит, что одна. И зачем она напоследок разговора сказала: будет плохо, позвони. Ну, позвоню, а дальше что? Девке семью надо создавать».
- Что-то ты совсем загрустил. Так и захиреть недолго, - вклинился в Савины мысли отец Валентин.
- О жизни задумался.
- А чего тебе не хватает? Ешь, пей, всего навалом. Власть у тебя есть, хоть отхлёбывай. Слава? По телевизору через день показывают. Чего тебе ещё надо? Любой позавидует.
- Знаешь, мне всё кажется, что там, где-то внутри нас есть маленький уголок, которому всё, что ты перечислил, по фигу. Ему, этому уголочку, требуется нечто иное, совсем простое, но не менее драгоценное. А вот что? Этого мы не все можем понять.  Можно жизнь прожить, но так и не снизойдёт до тебя, что же постоянно требует этот терзающий нас уголок. Наверное, если нам удаётся ублажить этот уголок – то это и будет счастье.
- Как тебя разфилософствовало.
- Мне кажется, что я и пью от того, что хочу залить, как наркозом, эту занозу.
- Брось ты эту хандру, Савва. Поехали лучше в Новоиерусалимскую. Там блок «Спасения России» сегодня гуляет. Нас приглашали.
- Будут агитировать в «спасители».
- Не в «спасители», а в «спасатели». Пусть агитируют, главное там весело, и колбасу, наверняка, режут по-нашему.
- Завтра ж заседание думы, я доклад читаю.
- Ну и что?
- Так не успеем же.
- Эк ты, голова соломенная, «спасателям» тоже там надо быть – успеем.
- Ладно, поехали. Только у меня условие – едем на электричке.
-Это ещё зачем?
- Хочется быть ближе к народу. А то из машины мы жизни народной и не видим.
- Да-а-а… Видать тебе совсем плохо. Ну, поехали на электричке.

Вход в метрополитен напоминает леток улья. Вереницей людской поток заглатывается массивными деревянными дверями и такой же поток выплёвывается из соседних дверей. При этом у входа стоит постоянный гул, что ещё больше усиливает сравнение с ульем.
Савелий Игнатьевич  отец Валентин с трудом протиснулись в дверной проход. Можно подумать, что наши герои были столь тучны, но нет. Кто был в Московском метро, тот знает, как туги дверные пружины на входе.
Оказавшись в предэскалаторном зале Савелий Игнатьевич стал в очередь к кассовому окошку.
- Ты чего здесь стал? – спросил его отец Валентин.
- Жетончик на проезд купить.
- Ты совсем от жизни оторвался, жетончиков давно уже нет. Все ездят по магнитным картам.
- Значит, куплю карточку.
- Зачем? Нас, по нашим удостоверениям, и так пропустят.
- Знаю, но я хочу как все люди.
- У тебя явно начинается белая горячка. Ну, потешься.
Савелий Игнатьевич со счастливой улыбкой отошёл от кассового окошка, но возле турникета улыбка поплыла вниз, и было видно, что Савелий Игнатьевич растерялся.
- Ну что, народный ходок, не знаешь, что делать дальше? – стал издеваться отец Валентин. А ты понаблюдай, что народ делает.
Меж тем непрерывный людской поток, которому явно мешал этот замешкавшийся цивильный дядька, ловко подбегал к турникету и на секунду останавливался, чтобы вставить карточку в нижнюю щель. Приёмное окошко заглатывало кусочек картона. На секунду карточка замирала в щели, а потом механизм турникета пропихивал её через себя, и карточка вылезала в верхнюю щель.
Савелий Игнатьевич проделал всю эту операцию и присоединился к отцу Валентину, который не пожелал уподобляться народу и воспользовался своими депутатскими льготами.
Стоя на убегающем вниз эскалаторе отец Валентин полюбопытствовал:
- Блаженствуешь?
Ему явно доставляло удовольствие подтрунивать над своим собутыльником.
- Я заново познаю мир.
- Познавай, сын мой, но не переусердствуй.
Внизу на платформе происходило постоянное движение. Вагоны выбрасывали из себя порции толпы и тут же забирали примерно такое же количество людей. Извергнутые из вагонных недр массы направлялись навстречу спускающимся по эскалатору таким же пассажирам. Глядя на это передвижение сверху, создавалось впечатление, что серый клубок, колыхающийся на платформе, как бы дышал. Он то расширялся, то опадал, и происходило это хаотично, не подчиняясь никаким законам.
Наши герои вскоре оказались в толчее, откуда перекочевали в очередной подъехавший к платформе вагон.
- Нам пересаживаться на «Таганской», - шепнул отец Валентин.
- Я ещё не всё забыл, - огрызнулся Савелий Игнатьевич.
На станции пересадки их плавно вытолкнуло из раскрывшихся вагонных дверей, и словно волной понесло к небольшим эскалаторам на переходе. Тут образовалась пробка. Люди старались протолкнуться ближе к движущейся лестнице, при этом они переминались с ноги на ногу. Лестницы отрывали от шевелящейся массы людей и уносили их вверх. Савелию Игнатьевичу, пока он толкался в сторону к заветным лестницам, почудилось, что перед ним гигантская мясорубка, перемалывающая человеческий фарш. Двумя ровными «колбасками», словно выдавливаемыми невидимым шнеком, людей выносило на соседнюю станцию.
Ещё один вагон, ещё одна пересадка, и снова вагон. Наконец-таки добрались до станции «Рижская». Тут, в зале украшенном бардовыми барельефами, выход находится в «хвосте» составов идущих из центра Москвы. Длиннющий эскалатор понёс собутыльников вверх. Оглянувшись назад, Савелий Игнатьевич был поражён открывшейся ему перспективой. В картине виденной им не раз в пору додепутатской жизни, ему вдруг почудилась аналогия с уходящими в прошлое годами. А впереди… Что впереди не ясно, но всё равно туда безудержно несёт, и остановить это движение невозможно.
Друзья выскочили из круглого здания метрополитена, и Савелий Игнатьевич невольно замер.
- Что случилось, Савва? – спросил отец Валентин.
- А мы туда попали?
- Ну, а куда же ещё? К «рижскому» вокзалу, как ты хотел.
- Но я не узнаю здесь ничего.
- Конечно, эстакаду построили. А ещё, наконец-таки, прорыли подземный переход под проспектом Мира. Вспомни, как раньше было не перейти дорогу, чтобы попасть на вокзал. А теперь без проблем, спустился в переход и иди.
- Это хорошо.
- Так чего ж ты стоишь, если «хорошо»? Пошли!
Почти стометровый подземный переход был забит людьми, причём пешеходов было не так уж много. Больше было торгашей, плотно облепивших стены перехода своими товарами. Особенно много их было на другом конце, на подъёме к вокзалу. Казалось, что нельзя ступить шаг, чтобы не споткнуться о какую-нибудь коробку.
Вот, смотри, отец Валентин, - сказал Савелий Игнатьевич, показывая на торгашей, - завтра мне делать доклад с предложениями о вступлении России во «Всемирное торговое общество», а у самих в торговле полный бардак.
- Я думаю, что это не самое страшное. Людям надо как-то на жизнь зарабатывать, вот и торгуют.
На улице у самого выхода из перехода стоял милицейский патруль. В тот момент, когда наши герои поравнялись с ним, Савелия Игнатьевича окликнул один из патрульных:
- Гражданин, задержитесь. Лейтенант милиции пыр-тыр-фыр, предъявите паспорт.
Не подумайте, что я постеснялся написать в моём повествовании фамилию лейтенанта, вовсе нет, но у российских милиционеров есть очень интересное свойство, они произносят свою фамилию так, что ни за что не разберёшь, что они сказали.
- Зачем Вам мой паспорт, я что-нибудь нарушил?
- Причём тут «нарушил»? Москва режимный город, мы имеем право проверять документы у всех подозрительных лиц.
- У меня подозрительная внешность?
- Ваш вид похож на описание одного из лиц, фигурирующих в наших разнарядках. Так что, будем оказывать сопротивление властям?
- Нет-нет, что Вы, вот мой паспорт.
Милиционер со скучающим видом пролистал паспортную книжку, но назад не отдал.
- Нам придётся пройти в отделение.
- Это ещё зачем? Разве с паспортом что-то не так?
- Да нет, с паспортом, вроде, всё в порядке, но мы должны более подробно выяснить, что Вы за личность, так что до выяснения придётся пройти.
При этом бравый представитель порядка не сдвинулся с места, лишь только доверчиво посмотрел в глаза Савелию Игнатьевичу.
- Но это не возможно, это произвол.
- У нас всё возможно. Ну что, идём?
Савелий Игнатьевич растерялся. Он никак не мог понять, что происходит. Неясность ситуации прояснила одна из торговок, которая пожалела недотёпу попавшего в засаду. Подойдя к Савелию Игнатьевичу, она шепнула:
- Ты что, не понимаешь? Дай ему сто рублей и иди себе дальше. Иначе до утра промурыжат в отделении. На все поезда опоздаешь.
- Ах, вот в чём дело, - дошло до Савелия Игнатьевича, - что ж, давайте попробуем подойти к этой проблеме с другой стороны.
С этими словами он достал из кармана депутатскую книжку.
- Может быть, Вам стоит посмотреть вот этот документик?
Лицо милиционера, взявшего мандат в руки, мгновенно преобразилось. От бледности оно просветлело, как-то вытянулось и на нём появилось подобострастное выражение.
- Виноват. Вы бы сразу объяснили, что к чему, - и, возвращая все документы, - можете идти, счастливой дороги.
У Савелия Игнатьевича отлегло от сердца, и он сияющий, пошёл дальше. Отец Валентин, который всю эту сцену наблюдал со стороны не вмешиваясь, но только усмехаясь, спросил:
- Сияешь? А представь, что у тебя нет этого документа. Сколько народа проходит здесь за день? И ведь из каждого остановленного они вытащат сотенную. Как пить дать вытащат.
- Да, эти вытащат, это точно.
Снова турникеты, теперь уже чтобы попасть на платформу для электричек, а там, в электричке, выслушав постоянно сменяющихся надоедливых торгашей-корабейников, вдруг настало какое-то монолитное спокойствие. Стук колёс, пейзаж, мелькающий за окном, и тихий говор пассажиров. Час езды и вот она – Новоиерусалимская.
Друзья спустились с платформы, и тут Савелий Игнатьевич остановился от неожиданности, настолько его поразило зрелище увиденное им.
На ветке дерева, достаточно низко к земле, сидела ворона и внимательно смотрела вниз, а внизу, на свежевыпавшем снеге, стояла на коленках молодая ещё женщина в разноцветной полосатой старой куртке. Светло-русые, почти соломенные волосы, были подстрижены под горшок, лицо без следа косметики, да и откуда ей было взяться, ибо одета женщина была только в старые дряхлые одежды. Но самое поражающее было то, что у женщины ниже колен не было ног. И вот эта женщина, искалеченная жизнью, стояла под деревом и крошила батон, чтобы накормить птицу. А ворона не решалась слететь вниз. Видно в маленькой головке происходил мучительный процесс – ворона никак не могла решить: то ли ей повезло, и её сейчас накормят, то ли её приманивают, чтобы поймать. А искалеченная женщина с таким одухотворением смотрела вверх на ворону, что пройти мимо, не обратив на неё внимания, не представлялось возможным.
- Ну что встал? Пошли, нас ждут, - поторопил Савелия Игнатьевича отец Валентин.
- Да-да, пошли, - задумчиво ответил Савелий Игнатьевич, и добавил. - А почему здесь так много бабок вышло?
-  Как это почему? Так здесь же монастырь. Вот они сюда на богомолье и едут.
- Ты тоже туда пойдёшь?
- Ты совсем рехнулся. Мы для чего сюда приехали?
- Всяк должен соответствовать своему предназначению.
- Будем считать, что моё сегодняшнее предназначение с тобой водку пить.
- А не боишься?
- Чего!
- Кары Божьей.
- Ну, ты дал, - от возмущения отец Валентин плеснул руками. – Ты в каком веке живёшь?
- Зачем же ты рясу носишь?
- Профессия моя такая.
- А я-то думал, что попами становятся по убеждению и вере.
- Не смеши. И не бери в голову лишнего. Ладно, пошли. Монастырь в эту сторону, а нам – в другую.
И отец Валентин ринулся через толпу богомолок, успевая кого-то перекрестить в толпе и подсунуть для поцелуя руку.

Дача, в которой собрались представители блока «Спасателей России», ничем особенным не выделялась от остальных домиков настроенных здесь же. Да и чем можно удивить в наше-то время. Это раньше строили крохотные однокомнатные курятники, а сейчас все норовят отгрохать дачу пообъёмней, да повыше, да не из досточек и картонок, а чтоб из кирпича да под шифером, а не под каким-то толем. Единственное, почему можно было распознать дом, где шла гулянка, над ним гордо реял российский триколор, и выглядел он так сиротливо и ненужно, что не заметить его было нельзя.
Прибывших друзей встретила шумная компания с уже налитыми рюмками водки.
- Привет, спасатели, - радостно прогоготал отец Валентин.
- Привет, Чип и Дейл, - приветствовали их в ответ, - Проходите, проходите, заждались мы вас.
- Господа, - объявил хозяин дачи Сергей Николаевич после того, как вся компания переместилась из прихожей в просторную гостиную, - хочу поздравить вас, в рядах «Спасателей России» пополнение.
- Эк, ты нас лихо в свою компашку записал, попытался отрезать отец Валентин.
- А что тут такого? Ты что – против России?
- Нет.
- И мы не против. Спасать Россию надо?
- Надо.
- И мы так думаем. Значит вы наши. У нас как, мы ведь не партия, мы – блок. Кто за Россию – тот наш. А водка – она завсегда одинаковая – горькая.
Под одобрительные возгласы вся компания выпила.
- А теперь, - продолжил Сергей Николаевич, - я хочу вам представить молодого талантливого поэта Сашу Раздыхаева. Он обратился к нам за помощью – книжку надо выпустить. Вот мы и решили помочь, а заодно пригласили к нам, пусть творческая интеллигенция знает, что мы печёмся об их судьбах.
В центр гостиной вышел молодой парень. Было видно, что он сильно волновался, и от волнения его руки постоянно были в движении. Его голос был сильный, но не режущий ухо.
- Я лирик, на политические темы не пишу. Но любому человеку лирика близка, и потому для начала я прочитаю вам несколько своих стихотворений, а потом вы уж сами определитель, чтобы вам хотелось услышать, - юноша сделал паузу и, немного изменив тембр голоса стал читать. – Имя звонкое, как колокол в утренней тиши – Ольга…
В этот момент мысли Савелия Игнатьевича уплыли внутрь, в своё родное подкорковое пространство: «А вот про мою Ленку так не скажешь. Имя самое обыкновенное, даром, что воспето Гомером. Надо же, уже называю её моей – как когда-то».
- Э, дружок, грустишь всё, - толкнул Савелия Игнатьевича легонько в бок Отец Валентин.
- Не обращай внимания, это я о своём задумался.

Утром возвращались домой. Надо было в обязательном порядке хоть немного поспать перед заседанием думы, но Савелий Игнатьевич наотрез отказался ехать в Москву на машине и предпочёл пролетарскую электричку. Что-либо доказывать ему было бесполезно.
Обратная дорога прошла без приключений, просыпающаяся Москва начинала суматошно бегать, и ей было не до отдельно взятого подвыпившего депутата. Только в одном месте на переходе в метро внимание Савелия Игнатьевича заострилось на нищенке выклянчивающей монетку. Старая бабка с платком опущенным на глаза, в старых коричнево-серых одеждах, громко причитала противно-визгливым голосом:
- Подайте, Христа ради, подайте, Христа ради.
Если кто-нибудь из сердобольных пассажиров кидал её в руку рубль или два, то бабка в «автоматическом режиме» отвечала:
- Дай Бог Вам счастья, - и после этого продолжала свои причитания.

Сон прошел, как забытьё и был разорван звонком будильника.
Савелий Игнатьевич с трудом оторвал голову от подушки. Было такое ощущение, что там, внутри, по ещё сохранившимся морщинкам мозга перекатывается выпитый вчера алкоголь. А так как по опыту Савелий Игнатьевич знал, что подняться будет очень трудно, то пришлось применить радикальное средство – выпить «дежурную» рюмку водки. Стало немного легче, хотя настроение не улучшилось. Пока организм ожил, Савелий Игнатьевич наспех поел для восстановления потерянных сил.
Посидел немного за столом, вытащил сотовый телефон и подумал: «Позвоню Ленку, вот только одну ещё рюмашку для храбрости приму, и позвоню».
Вторая рюмка водки проскользнула внутрь легче, но полностью переменила мысли: «И чего звонить буду? Опять женщину сбивать с пути. Что я ей дам? Неопределённость? Нет, не надо звонить».
Савелий Игнатьевич покрутил в руках «мобильник» и пошёл одеваться, начиналась вторая половина дня, и скоро было его выступление.
На заседание решил ехать принципиально на метро, вчерашний прикол никак не отпускал.
Народа в метро в это время поменьше, чем утром в «час пик» и потому продвижение происходило быстрее. Тем не менее, у бабки христарадничавшей утром Савелий Игнатьевич остановился. Попрошайка в этот раз уже не поминала Бога, а нагло хватала проходящих за рукав и требовала:
- Что проходишь мимо, рожа буржуйская, поделись рубельком.
От бабки попахивало перегаром. Савелий Игнатьевич, которого тоже схватили за рукав, поинтересовался:
- Выпить хочется?
- А твоё какое сраное дело? Дай рубль!
- Обойдёшься, - отрезал Савелий Игнатьевич, и пошёл дальше своей дорогой. В след ему посыпался отборнейший мат, но обращать на него внимание не было уже ни желания, ни времени, ни сил.

В думе Савелия Игнатьевича поджидал его закадычный друг отец Валентин.
- Ну, как ты после вчерашнего? – поинтересовался он.
- Пару рюмок и я в норме.
- К докладу готов?
- Да, готов.
- Хоть помнишь о чём он?
- Конечно, помню. Я же его сам писал. Не знаешь, доклад уже раздали депутатам?
- Раздали. Я свой экземпляр уже получил и даже пробежал по нему глазами.
- И как? – поинтересовался Савелий Игнатьевич.
- Нормально, я думаю, примут в первом чтении. Особенно хорошо там, где ты подчеркнул, что надо ужесточить борьбу с пиратством. Пойдём в буфет. Тебе для храбрости надо ещё выпить.
После буфета состояние Савелия Игнатьевича выражало полную решимость прочитать доклад. Одного теперь он боялся, что буквы в глазах будут скакать из строчки в строчку. В прочем, зная по опыту, что всё равно внимательно слушать не будут, можно было сымпровизировать.
В зале заседаний депутатов собралось немного. Вопрос был достаточно простой и, в общем-то, решённый. Сверху пожелали пропихнуть Россию во «Всемирное торговое общество», а из общества заявили: сначала наведите у себя порядок – ликвидируйте выпуск и торговлю пиратскими компакт-дисками и видеокассетами, а потом уже мы вас примем к себе.
Вот о мерах, которые необходимо принять по борьбе с пиратством и должен сделать доклад Савелий Игнатьевич.
Спикер думы объявил вечернее заседание открытым, шум в зале после этого ни сколько не уменьшился. Это в ни малой степени не смутило спикера, и он монотонным голосом объявил тему доклада и пригласил докладчика на трибуну. Савелий Игнатьевич молодецки взбежал на сцену, разложил листы и стал читать.
- Господа депутаты, всем нам хорошо известно какой хаос творится у нас в торговле и производстве. Процветает теневая экономика, подпольное производство. Огромные суммы идут мимо государственной казны. Авторские гонорары не платятся ни нашим отечественным производителям, ни, тем более, зарубежным. Такое положение не может продолжаться дальше…
После этих слов Савелий Игнатьевич оторвал глаза от доклада и посмотрел в зал. Его никто не слушал. Кто-то переговаривался, кто-то рисовал чёртиков на бумаге, а кто-то откровенно спал. И никому не было дела до судьбы подпольного музыкального бизнеса. Савелий Игнатьевич помолчал несколько секунд и продолжил:
- Давайте рассмотрим эту проблему не с точки зрения нашего вступления в ВТО, а с точки зрения российских производителей и покупателей. Существует множество нелегальных заводиков, которые штампуют компакт-диски небольшими партиями. Хозяева таких заводиков, конечно же, не бедствуют, но и не процветают. Но самое главное, они обеспечивают работой довольно-таки внушительную армию рабочих. Да и налоги они, в общем-то, платят. Могут возразить, что авторских гонораров они не выплачивают. Согласен. А кто их платит? Разве деньги тех фирм, что работают официально доходят до авторов, особенно если речь идёт о западных исполнителях? Ничуть не бывало. Кто больше всего требует ужесточить меры и сучит от возмущения своими ножками по полу? Те, кто и так утопает в достатке, у кого вложены деньги в музыкальный бизнес и кто хочет устранить конкурентов. А теперь посмотрим, что происходит дальше. Сейчас потребитель получает желаемую продукцию (те же компакт-диски) по достаточно доступной цене. Легальные производители не раз требовали поднять цену, но пираты сдерживают этот процесс. Ну, ликвидируем мы пиратов. Цены подскочат, репертуар катастрофически сузится, народ не сможет покупать музыку, и мы снова ввергнемся в пучину мрака, когда каждую запись приходилось вылавливать сидя у радиоприёмников. Большинство меломанов будет отрезано от нормальной музыки. Кто окажется в выгоде? Небольшая кучка, застолбившая легальное производство. Подчёркиваю: ничтожно маленькая кучка, против которой стоит огромная армия меломанов, которая является составной частью нашего народа.
Савелий Игнатьевич снова оглядел зал. Ничего не изменилось!
- А вы? – продолжил он. – Сидите и спите в своих креслах. Вам плевать, что будет с этим народом. За вас уже всё решено. Кому-то «в верхах» нужен ещё один доступ к мировой «кормушке» и этому «кому-то» безразлично, что рухнет гигантская структура производства. У нас и так всё порушено, так давайте доломаем до конца. Спасибо за внимание, я закончил.
После этих слов можно было ожидать всего, чего угодно: свиста, улюлюканья, топота ногами… Ничего этого не было. В зале раздались жиденькие вежливые аплодисменты и больше ничего. Стена осталась не пробиваемой.
Спикер объявил перерыв, и Савелий Игнатьевич вышел из зала. Тут же возле него «нарисовался» его же вездесущий дружок отец Валентин:
- Пошли в буфет, я уже приготовил столик. Надо отметить твоё выступление.
- Пошли отмечать, всё равно ни одна сволочь не слушала, что я говорил.
- Пусть я буду сволочью, но я слышал. Это было нагло и круто. Но ты прав, никто не слушал, да и слушать не будет. Никому ничего не надо. Так что, не расстраивайся, и пойдём выпьем. Вот увидишь, они примут твой доклад в первом чтении, не заметив, что читали им совсем другое, чем написано на бумаге.

Чуть «тёплый» от обильных возлияний Савелий Игнатьевич брёл по переходу метро. На полу сидела нищая бабка в серо-коричневых одеждах. Под ней была лужица, и в воздухе остро пахло мочой и перегаром. Налившиеся кровью затуманенные глаза старухи бесцельно скользили по прохожим, при этом бабка выкрикивала фразы:
- Ну что уставились? Подали рубелёк и валите по своим делам. Нечего глазеть. Да, я пьяная. Заработала, вот и пью. Ишь, расфуфырились. Может, я побогаче вас буду. Но я же не хожу расфуфыренная. Вы лучше налейте мне. Я тут прилягу и посплю.
Савелий Игнатьевич хоть и сам был пьян, но пригляделся и вдруг увидел, что «бабка» не такая уж и старая. Просто одежды да опитошные мешки под глазами сделали своё дело.
Савелий Игнатьевич добрёл до ближайшего киоска, купил бутылку пива «Балтика» девятый номер, и, не отрываясь, выпил. Как у него хватило сил пропихнуть в себя эту смесь пива со спиртом, одному Богу известно. После этого он вытащил мобильный телефон и набрал номер:
- Алло, Лена, я тебя жду…
В этот момент смесь крепчайшего пива присоединилась к выпитой ранее водке, и сделала своё дело. Сознание Савелия Игнатьевича отключилось, хотя при этом он не потерял двигательных способностей…

Какой-то странный шум назойливо мешал спать. В прочем, спать не совсем хотелось, просто состояние было такое, что вроде бы проснулся, но приходить в себя не хотелось.
Савелий Игнатьевич шевельнулся и почувствовал, что рядом кто-то есть. Открыл глаза. Уткнувшись ему в плечо, рядом лежала Лена. Савелий Игнатьевич огляделся и не сразу понял, где он находится. То ли дача, то ли охотничий домик, но что-то очень уж знакомое. И этот шум за стеной…
Лена открыла глаза.
- Проснулся, алкоголик?
- Ленка, - растерянно протянул Савелий Игнатьевич, - мы где?
- Ну вот, я же тебе говорила, не пей больше, тебе и так с лихвой было. А ты всё: нет, ты послушай, они, гады, ничего не понимают. И всю дорогу пил. Может быть, ты не помнишь, как ко мне позвонил?
- Это я помню, а вот что было потом.
- Ты не рад, что я рядом? – с сомнением произнесла Лена.
- Да ты что, это самое лучшее, что могло быть в моей жизни.
- Ты сказал, что я тебе нужна, вот я и прибежала. А потом мы поехали в аэропорт, сели в самолёт и полетели…
- Ой, только не говори…
- Да-да, мы в твоём домике на берегу Охотского моря.
- Ё-моё.
- Ничего, тебе надо отдохнуть.
- Вставай, пошли, - с этими словами Савелий Игнатьевич вскочил.
- Куда? Назад в Москву?
- Да нет же, к морю!
Холодный ветер разгонял волны и с шумом выплёскивал их на берег. Вода с грохотом набегала и, шурша, откатывалась назад.
Савелий Игнатьевич стоял, обнимая Лену, и думал: «Что может быть в жизни лучше, чем вот так обнимать любимую женщину. Что против этого власть, слава деньги? Разве можно за них купить вот это блаженство?» А в шуршании отбегающих в море волн ему слышалось, будто кто-то с придыханием шептал: «Елена».

27.09-17.11.02
Геннадий Моисеенко