Вдохновение

**(рассказ)**

В последнее время ему никак не удавалось обрести покой. В надежде понять, что же с ним происходит, он время от времени, пусть и не слишком часто, подолгу стоял перед зеркалом, "Ради Бога, головушка моя, ну скажите же наконец хоть что-нибудь», — приговаривал он, поглаживая впалые щёки, но делал это с какой-то странной тревогой. По его глазам, словно готовым выскочить из орбит, можно было понять, что этот страх с каждым днём всё больше овладевал им.

«Да не делайте же так, за что мне всё это?» — думал он, и при этих мыслях этот уже немолодой, но всё ещё крепкий мужчина, чья крупная фигура свидетельствовала о сохранившейся силе и здоровье, вдруг съёживался.

Поняв, что отражение в зеркале с его несчастным выражением лица ничем ему не поможет, он безнадёжно вздохнул. Ему даже почудилось, будто кто-то из окружающих вещей крикнул ему вслед: «Ещё посмотрим!»

Этого человека, который в последнее время сам не знал, куда идёт, звали Сяхет, полное имя — Сяхетмырат.

Несмотря на то что талантов у него было немало, он выбрал, как сам считал, самое неблагодарное занятие. Деньги, которые ему давали со словами: «Займись торговлей», он тратил на подарки, еду и выпивку, давая волю своим прихотям. Участок, который ему выделили со словами: «Построй дом», он продал. С людьми, с которыми его знакомили, говоря: «Заведи друзей», он умудрялся ссориться. Ко всему прочему, он пропустил мимо ушей отцовское наставление, выстраданное самой душой: «Стань человеком».

Когда же это наставление, пройдя мимо его ушей и уже направившись к двери, попытались вернуть обратно и повторить во второй раз, он совершенно спокойно сказал:

— Я стану писателем.

Он произнёс эту фразу с таким спокойствием, что в голове у отца, который обеими руками дрожал от волнения, разразилась настоящая буря.

Подобные спокойные фразы исходят от людей, которые, даже если им придётся умереть, всё равно не изменят своего решения. Поэтому бороться с такой спокойной фразой, пожалуй, бессмысленно. Остаётся только беспомощно бормотать: «Как это? Почему?»

И то если удастся, а если же нет, то остаётся лишь, как отец Сяхетмырата, стоять ошарашенно, не сумев произнести ни единого слова.

Так, заставив плакать все свои таланты, он совершенно спокойно вступил в мир писательства.

Самое прекрасное время в жизни писателя — это первые дни, когда ты только начинаешь писать. Потому что именно тогда нет ничего, о чём ты не мечтал бы. Высокие-высокие горы — твои, сады среди цветущих лугов — твои, соловьи с чарующими голосами — твои, Луна и звёзды в небе — твои. Словом, всё, что существует на свете и принадлежит человечеству, кажется принадлежащим тебе.

Ты описываешь реку, извивающуюся и плавно текущую вдаль, и уже готов построить для людей через неё мост. Покоряешь горы с вершинами, окутанными туманом, чтобы показать высоту своего духа. Влюбляешься в самых нежных из нежных женщин и пытаешься найти ответы даже на вопросы, которые всю жизнь оставались без ответа.

И при этом тебе кажется, что именно ты, да-да, именно ты способен решить эти вопросы, что люди непременно примут строки, вышедшие именно из-под твоего пера. И ты начинаешь мучиться от нетерпения:

«Надо скорее написать. Надо побыстрее написать. Вот прямо сейчас напишу. Обязательно напишу. Вот, уже пишу...»

Когда он впервые взял в руки листы, исписанные с такими мыслями и таким воодушевлением, он будто ошпарился кипятком.

Хотя он читал написанное с огромным интересом, ни одна из его записей не выражала того, что он чувствовал внутри. Они вызывали лишь какое-то смутное, сумбурное ощущение — словно блюдо, приготовленное с сахаром вместо соли.
В некоторых местах той рукописи, над которой он так долго корпел, строки, призванные, по замыслу бедного писателя, произвести на читателя шоковое впечатление, не сливались с плотью произведения, а торчали из него, словно чужие люди, случайно приглашённые в гости.

Тогда он только и смог выдохнуть:

— Ой, Господи...

И без сил рухнул в кресло.

Мысль «Оказывается, быть писателем — нелегко» ещё долго не выходила у него из головы. Бурлящие ручьи, окутанные туманом горы, нежные женщины — всё это по очереди проплывало перед его глазами.

Теперь, вспоминая, как в те первые дни он, затаив дыхание, перечитывал написанные страницы, Сяхетмырат лишь усмехался с иронией. Тогда он едва держался на ногах. Чем больше он читал написанное, тем сильнее утомлял самого себя и тем больше портил себе настроение.

Если бы как раз в тот момент к нему не пришёл один из друзей, знавших о его желании писать, кто знает, где бы сейчас оказались те страницы?!

— Тебе разве не приходило в голову, почему именно в тот момент я пришёл к тебе домой? — впоследствии, когда Сяхетмырат уже начал становиться известным как писатель, друг часто задавал ему этот вопрос.

Боясь, что ответ окажется совсем не таким, какого он ожидал, он сам же и отвечал:

— Видать, я явился к тебе как Хызыр-ата.

Со временем Сяхетмырат выучил этот вопрос и ответ наизусть:

— Почему именно тогда ты пришёл ко мне?

— Потому что ты был Хызыр-атой!

Шутки шутками, но ради истины следует признать одну вещь: именно этот друг не позволил Сяхетмырату бросить писательство и заняться чем-нибудь другим.

Если бы он не отнёс его исписанные страницы в редакцию со словами: «Это, оказывается, какая-то чертовски интересная история», а потом не передал ему поручение: «Дорогой друг, редактору тоже понравился твой рассказ. Напиши ещё и принеси», — Сяхетмырат больше никогда не взял бы в руки перо.

Горы в его следующих произведениях ничем не отличались от гор в других произведениях, деревья оставались всё такими же, описание нежных женщин так и не было воспето до конца, а разгадки тайн жизни и любви так и не были найдены. Они по-прежнему оставались неизвестными для всех.

Поначалу Сяхетмырат хотел как-то исправить это положение, но потом перестал себя утруждать.

Ему говорили:

— Ты великий! Ты особенный! Клянусь, я никогда не встречал человека, который пишет вот так!

А он тихонько шептал, что эти строки уже были сказаны Есениным, Шукшиным, Толстым.

Окружающие из-за поднявшегося вокруг шума его не услышали.

Тогда он уже почти кричал, пытаясь доказать свою правоту.

Но окружающие ему не поверили.

— Ну, может, они это и говорили, но ...не так как ты! — приговаривали они, похлопывая его по спине.

Ну а что тут поделаешь?

Сяхетмырату оставалось лишь пожимать плечами.

После таких встреч он возвращался домой и снова с ожесточением принимался перечитывать написанное.

Интересно, сколько волос поседело у него за эти ночи?!

Постепенно Сяхетмырат смирился с мыслью, что он действительно писатель.

«Если бы я не был писателем, разве дожил бы я до сегодняшних дней? Разве называли бы меня писателем? В конце концов, люди лучше нас с тобой знают, кто есть кто», — утешал он себя.

До того как он начал писать, его совершенно не волновало мнение окружающих. Теперь же, когда эти самые окружающие стали воспринимать Сяхетмырата как писателя, они заняли в его жизни чрезвычайно важное место. Стоило Сяхетмырату собраться написать новое произведение, как он непременно начинал думать о том, как его воспримут другие.

Можно сказать, что признание его как писателя полностью изменило его жизнь.

Услышав, какого писателя любят окружающие, Сяхетмырат старался перенять в себе характерные черты этого писателя. То отпускал волосы подлиннее, то надевал очки. Однажды он даже придумал такое:

— Я пока не собираюсь жениться. Женщин, способных понять писателя, мало.

При этом он не забывал исподтишка выведывать, нравятся ли окружающим все эти его выкрутасы.

Удивительно, но то ли такова была судьба, то ли люди и сама эпоха приняли его, то ли ему просто случайно везло — во всех своих начинаниях Сяхетмырат получал поддержку. В каждом его движении, в каждом его слове окружающие видели писателя.

Эта общенародная волна и привела его на должность литературного сотрудника редакции.

Со временем, занятый множеством дел, он совсем забыл о деревьях и горах, которые когда-то никак не могли выбраться из-под его пера. Нежнейшие женщины теперь оживали уже в совершенно иных образах.

Он любил называть свои произведения картинами.

— Писатель, как и художник, оживляет прекрасное мгновение. Только разница в том, что он делает это красками, а я — словами, — повторял он.

При этом его, на первый взгляд спокойные глаза, озорно вспыхивали.

Даже старел он не телом, а лицом. И причиной тому было то, что однажды он услышал, будто какой-то известный писатель пьёт много кофе, и с тех пор сам начал пить кофе в неимоверных количествах.

Прожив всю жизнь в качестве писателя на удивление спокойно, он предпочитал размеренность и безмятежность.

И вот в один из таких тихих дней в его жизнь ворвалась «большая буря».

В первый раз эта буря робко просунула голову в дверь кабинета Сяхетмырата.

— Можно? — спросил дрожащим голосом незнакомец.

Сяхетмырат вроде бы собирался оторвать взгляд от своих бумаг и посмотреть на вошедшего, но, вспомнив, что он писатель, а у писателей нет времени уделять внимание каждому, его глаза так и не поднялись выше стакана с кофе, стоявшего на письменном столе.

Однако эта буря, приняв его невнимание за приглашение войти, будто он уже встречал её словами «заходите», распахнула дверь настежь и шагнула в комнату.

В тот момент она ещё не была бурей.

По крайней мере, для Сяхетмырата — точно не была. На тот момент это было юноша среднего роста с совершенно чёрным лицом.

Если после первого взгляда вам удавалось отвести глаза от его блестевших, словно стекло, глаз, то вы непременно застывали, разглядывая его растрёпанные волосы.

Потому что в этих растрёпанных волосах были всевозможные оттенки: серые, чёрные, тёмно-жёлтые — всё это смешивалось и беспорядочно развевалось на его продолговатой голове.

На ногах у него были толстые белые ботинки— бог знает почему такие ботинки никто не стал бы носить летом.

Из-за широкой рубашки можно было лишь догадываться, какова на самом деле форма его тела и какого он размера.

Но худоба юноши была заметна сразу.

Сяхетмырат устало посмотрел на него с немым вопросом.

Юноша тут же подбежал к столу и положил перед ним лист бумаги, который держал в руке:
— Ага, прочитайте, пожалуйста, мой рассказ...

— Ты кто? — снова устало спросил Сяхетмырат.

Он откинулся в кресле и тяжело вздохнул. (Оттого что он пил слишком много кофе, у него ещё и болело сердце.)

— Я приехал из области, меня зовут Гурбан. Гурбан Овезов, — с воодушевлением ответил юноша.

Видимо, спокойное, лишённое каких-либо признаков выражение лица Сяхетмырата подтолкнуло его продолжить разговор. Воспользовавшись тем, что Сяхетмырат молчал, он торопливо начал рассказывать, при каких обстоятельствах написал рассказ и вообще каким образом занимается творчеством.

Но разве Сяхетмырат станет слушать эти торопливые, сбивчивые речи, похожие на дыхание, вырывающееся наружу?!

Разве может горячий, переполненный чувствами юноша растрогать душу  спокойного писателя?!

«Да, в этой их маленькой глупости, пожалуй, есть какая-то творческая сила, но... э-эх», — прислушался к себе Сяхетмырат.

Юноша, приняв то, что Сяхетмырат прислушивается к своим ощущениям, из-за его слов, снова открыл рот, собираясь что-то сказать.

— Оставь, — не дал ему договорить Сяхетмырат.

Затем он взял лежавшие на столе бумаги и снова принялся их просматривать.

Юноша, не зная, уходить ему или оставаться, застыл на месте, беспокойно водя своими прозрачными, словно стекло, глазами из стороны в сторону.

— Займемся, — сказал Сяхетмырат, которому изнутри было смешно смотреть на растерянность юноши, но чтобы придать лицу более серьёзное выражение, нахмурил брови.

Юноша вежливо попрощался и ушёл. Но его взгляд перед уходом не давал Сяхетмырату покоя.

В этом взгляде было что-то вроде недоверия.

Сомнение в Сяхетмырате.

Если оставить такой взгляд без внимания, он мог бы пронзить тебя насквозь и перерезать жилу, словно острый нож.

«Сам-то ещё молоком пахнет, а как он смеет так на меня смотреть?» — не в силах избавиться от этого взгляда, точнее, всё ещё не сумев от него спрятаться, проворчал про себя Сяхетмырат.

В этот момент у него даже слегка дрожали руки. Он заметил это, когда потянулся к стакану, чтобы допить оставшийся кофе.

Конечно, было бы неправдой сказать, что он всегда пользовался тем уважением, которое обычно оказывают великим писателям. Несмотря на удивительную любовь к нему со стороны людей, случались и моменты, когда его задевали или не давали ему той оценки, которой, как ему казалось, он заслуживал.

Находились даже один-два человека, пытавшиеся сказать ему:

— Ты не писатель.

Но, как я уже отмечал выше, то ли такова была судьба, то ли сама эпоха и люди приняли его, то ли ему просто везло — он был признанным писателем.

А потому разве можно остаться спокойным, когда какой-то юнец, у которого молоко ещё не обсохло на губах, входит в твой кабинет, смотрит на тебя с подозрением и уходит?!

«Интересно, сам-то он хоть понимает, кому не доверяет?» — думал Сяхетмырат, расхаживая по кабинету взад-вперёд.

И тут его взгляд упал на рассказ юноши, лежавший на самом краю стола, так что половина листа свисала наружу.

«Ну и может же у такого несмышлёныша быть рассказ, а?!»

Сейчас Сяхетмырат разнесёт этот рассказ в пух и прах.

Да он и без того — сплошной пух и прах.

Пустая болтовня юнца, который не способен отличить белое от чёрного. Ясно же, что Из него ни Гоголя, ни Достоевского не выйдет.