Лукъяновка и ее обитатели

            ЛУКЬЯНОВКА И ЕЕ ОБИТАТЕЛИ
«Если тюремные дни воспренимаются как годы,
то годы в не воли, это вечность». (китайская мудрость).

           Отшельник поневоле
   Мой казематный период начался с момента ареста во время перехода границы. После двенадцати часового допроса, меня привезли в спец.тюрьму Службы Безопасности Украины, где в течение двух месяцев проходило следствие и попытки сломать меня, но избиения и унижения не дали им положительных результатов. Позднее, вероятно ничего не добившись, меня перевели в обычную тюрьму, где надеялись, путем подсадки ко мне в камеру осведомителя вычислить мои связи с воли.Тюрьма, в которую я позже попал, стоит почти в центральной части Киева, вблизи Лукьяновского рынка. Официально она называется Лукьяновский центральный следственный изолятор № 13, в быту, среди зеков – Лукьяновский централ. На территории СИЗО размещены с десяток пятиэтажных мрачных зданий, построенных еще во времена Екатерины. Поскольку из-за притока постояльцев тюрьма постоянно расширялась, в советское время были построены еще несколько корпусов. Огромная территория обнесена несколькими заборами. Тюремное заведение размещено в центре города, среди жилых массивов и, чтобы не портить пейзаж - заборы с колючей проволокой и сторожевые вышки, закрыты обсаженной зеленью. Они расположены внутри территории тюрьмы, в глубине. Всего здесь постоянно обитает в среднем около трех тысяч человек. Тюрьма в своей структуре состоит из нескольких отделений: женское, ювенальное (для подростков), общее и спец.блок –одиночные камеры для заключённых, отбывающих пожизненные сроки, и особо опасных преступников. Общее отделение включает в себя общие камеры по 10-20 человек и люкс «хаты» для людей богатых и особо «отличившихся»: депутатов, высокопоставленных чиновников и воровских авторитетов. Оборудованы такие «номера» на уровне пятизвездочных отелей: питание из ресторана, спиртное, наркотики и женщины регулярно поставляются «с воли». Все это платное и на все имеются свои расценки. Режим этих обитателей курируется администрацией в индивидуальном порядке. Совершенно другое положение тюремных страдальцев в общих камерах. Полумрак, беспробудная духота и вонь. Тотальная перенаселенность: часть людей спят на нарах по очереди, некоторые спят на полу. В каждой камере есть старший, который следит за порядком в камере и за поведением сидельцев. Он назначается смотрящим всей зоны. Если говорить о тюрьмах вообще, то они делятся на красные зоны, где правит администрация и черные зоны, где порядки устанавливает криминал. Лукьяновский централ, это, скорее всего, серая зона, администрация и криминал делят власть примерно пополам. Самое интересное, что любая информация распространяется мгновенно. Смотрящий и его ближайшие соратники хорошо знают, что происходит в тюрьме: кто прибыл и по какой статье, кто и где сидит, кого необходимо «прессовать» – избивать, кого «опустить» – изнасиловать, а кому вынести смертный приговор. В задачи смотрящего входит регулирование взаимоотношений администрации тюрьмы и зеков. В то время в Лукьяновском СИЗО смотрящим был авторитет «Буба». Он проживал в отдельном «номере» и по тюрьме, решая текущие вопросы и согласовывая их с администрацией, перемещался свободно. Вопросов было много: распределение прибывших, конфликты в камерах, кого и за что убили и прочее. Скоропостижная смерть – это обычное дело в тюрьмах. Кого-то убили, кто-то «вскрылся» (порезал себе вены на руках), кто-то повесился или умер от туберкулеза, или от передозировки наркотиками. Такова суровая реальность. Главное – выжить. Единственная расчетная единица среди зеков, своеобразная валюта – это сигареты. Обычные деньги в тюрьме не в ходу. Расчеты с надзирателями и офицерами администрации проходят по-другому. Например, если тебе нужен телефон в камере, что категорически запрещено или кипятильник, или что-то другое, то ты передаешь заказ родственникам и через сотрудников тюрьмы тебе эти вещи доставляются в камеру. Надзиратель за согласование этой процедуры получает от родственников зека определенную, заранее оговоренную сумму на свой счет. Во время первой прогулки я обратил внимание на то, что между зданиями тюрьмы натянуты какие-то веревки, словно во дворе для просушки белья. Со всех этажей, сквозь зарешеченные окна камер, тянутся пластиковые жгуты, так называемые «дороги», по которым в темное время суток беспрерывно идет поток товаров: продукты, вещи, спиртное и наркотики. Эти «дороги» платные. Если оплата задерживается, то шнур обрезается. Мне всегда было интересно каким же образом забрасываются эти шнуры на верхние этажи стоящих в 50-70 метрах друг от друга зданий. Способ оказался до банальности прост. В каждой камере была должность снайпера, который, используя большую рогатку, стрелял шнур с крюком в определённое окно. На должность снайпера после многодневных тренировок отбираются самые меткие зеки. Но даже таких тюремных «удобств» не было в спец.блоке. Спец.блок – это отдельная специально изолированная территория на четвертом этаже. Тройные зарешеченные окна по своей конструкции не позволяют оборудовать подобную «дорогу», но все же местные «жители» этого блока тоже не обделены вниманием криминала. Ежедневно в коридоре на тумбочке выкладывалось двенадцать пачек сигарет, по числу сидельцев. Мне объяснили, что это «подогрев» с воли и я могу взять себе одну пачку. О сигаретах следует сказать особо. Эти сигареты были, что поразительно, советского производства, таких сейчас не производят. Может кто помнит красную пачку «Прима» 1985 года? Их вид порой вызывал острые приступы ностальгии по советскому периоду. Воровские авторитеты с воли, понимая полную обреченность сидельцев этого блока, по большим праздникам, на Новый год или Пасху, например, каждому зеку из только спец.блока, выдавался подарок: по килограмму апельсинов или яблок, палка полукопчёной колбасы, твердый сыр, печенье, чай. В общей зоне подобных привилегий зеки лишены. Здесь действует правило: если ты отдаешь что-нибудь в «общак», то и тебе что-либо выделят. Взаимоотношения зеков весьма своеобразные. Появление зека в зоне начинается с его подробного отчета: «Кто ты такой? За что сел? Какая статья?» Вся информация проверяется. И горе тому, кто скажет неправду. Для того, чтобы поймать новичка на каком-нибудь неосторожном слове, особо «борзые» зеки задают ему провокационные вопросы, чтобы «разбазарить» его и потом гнобить. Поэтому в тюрьмах и лагерях зеки молчаливы, лишнего стараются не говорить, особенно это касается сидельцев с многолетним тюремным стажем. Тюремная реальность жестока и к этому необходимо привыкнуть, а вот относиться можно по-разному. В июне 2016 года, спустя неделю моего нахождения в одиночке, ко мне вдруг подсадили некоего субъекта. Нет, не может быть, – подумал я, – не может же СБУ так топорно работать. Сажать осведомителя в камеру – это как-то совсем примитивно и предсказуемо. Познакомились. Я назвал свое имя. Он представился Александром, добавив при этом, что наша камера теперь будет музыкальной.
– Почему? – удивленно спросил я.
– Ну как же, – ответил он, – Я – Балакирев, Вы – Высоцкий, самые что ни на есть музыкальные фамилии. А ведь фамилию свою, мелькнуло у меня в голове, я ему не называл. Вероятно СБУ целенаправленно направило его ко мне, сообщив ему мою фамилию. Мои догадки подтвердились даже слишком быстро. Саша производил весьма неприятное впечатление: здоровенный рыхлый амбал, помесь тучного монаха и вышибалы, тонкая и хищная скважина рта, постоянные пришепетывания и причмокивания, такой способен на подлость без тени сомнения. Да и статья у него была соответствующая – убийство. Родом он был из Севастополя, там остались родители. Жил в Киеве, работал в системе МВД, в налоговой службе, майор. По его рассказам, место считалось «хлебным». В его задачи входила проверка финансово-хозяйственной деятельности областных управлении МВД. С его слов, из командировок «на места» без двух-трех «штук зелени» они никогда не возвращались, и, вполне естественно, по приезду делились с начальством. В ходе «откровенных» бесед, он поведал мне свою «горькую» историю. Жил он с одной женщиной, которая имела двух детей от предыдущих отношений: девочку 7 лет и двухлетнего мальчика. Саша, по его рассказам, относился к детям хорошо, заботился. Однажды, оставив сынишку с Сашей, его сожительница поехала к своей маме, чтобы забрать старшую дочь, гостившую у бабушки. Вернулись они поздно, малыш уже спал. Поужинали и вскоре тоже улеглись. Утром мальчика нашли мертвым. Приехавшие медики и полиция обнаружили на теле ребенка следы побоев и удушения. Началось следствие. Свою причастность к смерти пасынка Саша категорически отрицал. Но так обычно и бывает, попадая в заключение многие арестанты пытаются убедить всех в том, что осуждены они незаконно, «виноваты менты продажные». На самом деле, некоторая доля правды в этом есть, за время нахождения в заключении я понял, что таких случаев порядка двадцати процентов. Эти же цифры подтверждались и уполномоченными Европейского Суда по правам человека, которые в свое время посещали меня в Лукьяновке. Прошло недели две. Не спалось, и ночью я решил написать письмо жене, совершенно обычное в моих новых условиях: рассказывал о своем самочувствии, спрашивал как дела у нее, сына и внучки, написал список необходимого на следующую передачу. Сложив листок, я вложил его в задний карман своих брюк, которые лежали у меня под матрацем, и вскоре задремал. Утром после завтрака нас, как обычно, стали вызывать на прогулку. Саша, сославшись на недомогание, выходить отказался. Вернувшись с прогулки, я, повинуясь смутному порыву, полез под матрац и заглянул в карман. Письма не было. Памятуя о том, что в криминальной среде не принято заявлять необоснованных претензий, ибо за «базар» надо отвечать, я как можно равнодушнее спросил: – Саша, мое письмо куда-то затерялось. Я его ночью в штаны засунул. Ты случайно не видел, может валяется где-то?
– Нет, – буркнул он, – не видел. Здесь без тебя «шмон» был, вероятно они и забрали. Вскоре принесли обед. Прапорщик через окошко в двери – «кормушку» – стал раздавать баланду. В коридоре я заметил офицера администрации и подозвав его, сказал, что во время «шмона» у меня пропало письмо к жене, попросил вернуть. Офицер ответил, что никакого «шмона» не было. Весь наш разговор Саша, конечно, слышал и понял, что он изобличен, ведь в камере он оставался один и подозрение пало на него. Когда «кормушка» закрылась, он вскочил, глаза горели:– Либо ты повесишься, либо я тебя ночью прикончу! Такая перспектива меня не очень устраивала. Сцена одного актера, ей Богу. Сохраняя ледяное спокойствие, я постучал в дверь и попросил вызвать офицера администрации тюрьмы. Мой рассказ и перспектива получения 200 долларов решили ситуацию: майор, поняв, что агент СБУ «засветился», грубо говоря «провалился» и назвав соседа дураком, пообещал его убрать. Несмотря на указание СБУ подселить ко мне осведомителя, офицеру тюремной администрации, отвечающему за спец.пост, совершенно не нужны были проблемы внутри камеры с увы, предсказуемыми последствиями. У пенитенциарной службы свои интересы. Действительно, через полчаса Саша от меня съехал.
К сожалению, это еще совсем не конец истории Александра Балакирева. Уже находясь в России, я узнал, что в ноябре 2019 года состоялся суд над этим подонком. Следствием было установлено, что Саша, находясь в наркотическом опьянении или во время наркотической «ломки», раздражаясь капризами и плачем ребенка, не хотевшего засыпать без мамы, заставил его замолчать навсегда. Убийца был приговорен к 10 годам строгого режима и что удивительно освобожден прямо из зала суда. Суд посчитал, что за 3,5 года в СИЗО он встал на путь исправления. Этот дикий случай вызвал большой общественный резонанс, клокотали социальные сети, шумело телевидение. Апелляционный суд отменил решение районного суда. Правоохранительные органы запоздало объявили убийцу во всеукраинский розыск, но, как вы понимаете, наш герой как в воду канул. Вы спросите, как могло произойти такое? Но стоит ли задавать подобные вопросы нам с вами, которые понимают, на какую организацию Саша работал. Очевидно, этот ценный «кадр» нужен был им для выполнения новых «заданий», но уже в России. Однако, вернемся в камеру 158. Я снова остался один. Больше попыток следить за мной «изнутри» не предпринималось. Длительное пребывание в одиночной камере порождает не только отчаянное стремление вырваться на свободу, но и неистребимое желание узнать о судьбе родных, дать весточку о себе, хоть как-то смягчить боль разлуки. К счастью для меня почти всё в Лукьяновском централе имело свою цену и за 3000 гривен, это примерно 100 долларов, я смог договориться с одним из офицеров передать мне через родственников телефон. Он предупредил, что будет забирать мобильник перед намечавшимся обыском, их проводили регулярно, а после снова возвращать мне. Я ликовал! Но это было только полдела. Если заметят, что ты пользуешься телефоном-прямая дорога тебе в карцер. А там даже мой строгий режим покажется цветочками: с шести часов утра и до десяти вечера нары в карцере пристегиваются к стене и горемыка-заключенный вынужден маяться, подстелив газетку, на холодном бетонном полу. Летом это еще куда ни шло, а зимой, когда в камере плюс 12-13 градусов. Стал размышлять как не попасться, ведь, как я уже говорил, в камере круглосуточно ведется видеонаблюдение и горит свет. Первое время звонил, укрывшись с головой одеялом. Но оказалось очень душно, долго не пообщаешься, да и привлечешь к себе внимание охраны своим укутыванием. Прикидывал и искал другие способы… Видеокамера находилась на высоте четырех метров в углу под потолком. Решил проверить один старый метод: взял веник и привязал к нему две небольших палки, найденные на прогулке, получился почти двухметровый шест, на конец которого я привязал кусочек тряпочки, смазанной медом, полученным с последней посылкой. Незаметно, чтобы не попасть в объектив, я залез по решетке повыше, пользуясь этим шестом дотянулся до видеокамеры и замазал медом объектив, предполагая, что изображение на мониторе у дежурного станет мутным и расплывчатым. Сработало великолепно! Но всего на сутки. Вскоре появился техник, обслуживающий систему наблюдения, и тщательно протер объектив видеокамеры, предположив, вероятно, что это скопившаяся пыль.
Проигранный бой – еще не вся война, да и не зря говорят, что голь на выдумки хитра. Я разыскал шнур, натянул его посреди камеры, постирал простыню, что было разрешено, и повесил ее, якобы сушить, так, чтобы скрыть нары от видео камеры. Метод оказался вполне рабочим. Правда однажды в мою камеру зашел сотрудник и, показывая на мою импровизированную штору, спросил что это. Я объяснил, что постирал простыню, а сушить негде, вот и повесил. Он промолчал и ушел. Моя первая маленькая победа в этой новой жизни, а проигрывать я не люблю. Почти двухлетнее моё пребывание в одиночной камере имело как положительные, так и отрицательные стороны. В одиночке я был полностью отрезан от криминального мира и это неплохо, в противном случае приходилось бы жить по его строгим законам. С другой стороны, метровые стены этого каменного мешка, круглосуточный тусклый свет лампы, отсутствие солнечного света, создают гнетущую атмосферу. Полностью стирается ощущение дня и ночи и тебя накрывает беспробудная, беспросветная тоска и одиночество. Лязг замка и пронзительный скрежет открываемой массивной металлической двери вытащил меня из забытья. В проеме показался надзиратель с какими-то бумагами в руках. Громыхая коваными сапогами по бетонному полу камеры он подошел ко мне. Это был прапорщик, грузный мужчина лет сорока, с опухшим то ли ото сна, то ли от водки лицом. В условиях тотальной безработицы на Украине место надзирателя считалось неплохим вариантом. Надо понимать, что для людей определенного склада это не только какая-то копейка в кармане, но и, самое главное, возможность показать свое превосходство. Здесь они – хозяева положения и могут все: «ополовинить» посылку, переданную с воли, беспричинно избить или просто оскорбить, вызвать врача или нет. Все зависит от их настроения. «Вставай москаль, хватит дрыхнуть, ознакомься и распишись,» – в его голосе презрение смешивалось с плохо скрываемой издевкой. Это был приговор суда: двенадцать лет колонии строгого режима с полной конфискацией имущества. Коллегия Деснянского районного суда города Киева приняла решение почему-то в мое отсутствие. Таково правосудие и беззаконие на Украине. Окружающий мир, казалось, сжался, ушел в темноту и остались только мрачные стены моего пристанища. С глубокой иронией пришла ироничная мысль: «Да, Слава, жизнь удалась». Трезво оценивая перспективы, я не мог не понимать, что в семьдесят лет при моем состоянии здоровья – приговор пожизненный, вечное одиночество. Говорят, что в конце жизни в памяти человека всплывают образы далекого прошлого, весь его тернистый путь, все удачи и поражения. Извилистая линия судьбы, где красное чередуется с черным, радости и печали идут рядом. Я с осторожностью отношусь к поверьям и мистике, но один случай из далёкого прошлого чётко врезался в память. Молодым лейтенантом, окончив училище, я приехал к бабушке в деревню, в Тамбовскую область. Хотелось повидать ее, ведь Ефросинье Васильевне было тогда больше 90 лет. Да и себя показать хотелось, как я из озорного мальчугана, которого бабушка учила уму разуму веточкой крапивы, превратился в видного офицера. На прощание она подарила мне вылитую из бронзы маленькую древнюю иконку и белый платочек, вышитый по кайме черной и красной нитью, и благословила: «Помни о них, внучек».  Но было ли мне тогда до родительских наставлений? Ах, молодость, молодость… Лишь много лет спустя пришел ко мне смысл этих подарков: помни о Боге, ведь жизненный путь не бывает гладким и красное всегда чередуется с черным. Иконка сохранилась до сих пор, а платочек канул в вечность. Только сейчас, прочитав приговор, я вспомнил об этом. Бабушка была права, все давно подмечено народной мудростью:   
«Як я малым, зибрався навэсни,
                Ити у свит незнаными шляхамы.
                Сорочку маты вышила мэни,
                Червонымы, та чорнымы ниткамы».
Перевод с украинского: «Когда по весне я собрался выйти в мир незнакомыми путями, мама вышила рубашку мне красным и черными нитками». Это мудрое изречение означает, что дорога в новый мир никогда    не бывает гладкой, радости и горести ожидают тебя на твоем пути.
Общеизвестно, что жизнь состоит из прошлого, настоящего и будущего. Мое настоящее – сырой и полутемный каменный мешок.  Двенадцатилетний срок приговора оптимизма не добавлял и блокировал все мысли о будущем. В этих обстоятельствах ничего не оставалось как обратиться к светлому прошлому. Плутая по лабиринтам памяти, я вспоминал свое босоногое детство, безоблачную юность, курсантские и офицерские годы, семью, друзей. Все это уводило от черных мыслей и становилось немного легче. В итоге я нашёл единственный способ общения – общение со своим прошлым. Как род человеческой деятельности, в виде воспоминаний и записей обладает тем преимуществом, что они способны как-то воодушевить одиночество. Быть может, сознание этой истины и подтолкнуло меня взяться за перо. Это была попытка уединиться в другом уютном, для меня мире и вырваться из жестокой реальности и темного будущего, о котором, в моем возрасте 70 лет и приговоре в 12 лет, и думать не хотелось.
Спустя два года пребывания в казематах меня определили в исполнительную колонию в г. Черкассы. Этап переезда был тяжелый. В семь утра меня вывели из камеры и доставили в накопитель, где собирали всех, кто идет на этап. Начался обязательный на каждом этапе тюремной жизни «шмон». Продержали нас там до часу дня. Затем, набив в автозак, как шпроты в банку, повезли на вокзал, где еще два часа прямо в автозаках мы ждали подачу вагонов. Ни туалета, извините, ничего.
Как особо опасный только я был в наручниках.
– А тебя-то за что, дед? – спрашивали сидящие рядом братаны. – Сколько дали?
– Супертяж я, двенадцать отвесили.
Супертяж на тюремном жаргоне – особо тяжкая статья.
– А сколько ж лет тебе?
– Семьдесят два, – грустно ответил я. – Мало осталось времени, жить-то некогда, сынки. Все приумолкли. Только около 4 часов дня нас начали утрамбовывать в поезд. Тюремный вагон – это обычный плацкарт, только каждое купе отделено решетками и в каждом по десять человек.Четыре часа до Черкасс мы ехали стоя, сидели по очереди. Потом ждали транспорт до колонии. Поздно вечером нас привезли к пункту назначения. И снова унизительный «шмон». Лишь к часу ночи мы очутились в карантинном бараке. Я буквально валился с ног от холода, голода и усталости. Восемнадцать часов на ногах. После двухнедельного карантина всех «новобранцев» ждала комиссия администрации колонии, где в индивидуальной беседе каждого опрашивали кто он, откуда, по какой статье и за что осужден. Обычно заключенные прибывают в колонию с личным делом и этот разговор носит чисто формальный характер. Мое же появление на комиссии вызвало удивление. Никаких документов нет, первая судимость, сразу 12 лет, бывший офицер, в преклонном возрасте… Почти хрестоматийное: «Who is mister Vysotskiy?» читалось в их глазах. Отнеслись ко мне очень настороженно и на всякий случай определили в первый отряд, хозяйственное обслуживание, назначили заведовать библиотекой.
«И пошли они, солнцем палимые, по ухабистой дороге жизни». В колонии ты уже никому не нужен, отработанный материал. Задача администрации – обеспечить выполнение решение суда и все. Режим в колонии, по сравнению с одиночкой, конечно, полегче, но тюрьма есть тюрьма. Я попал в чужой, непонятный, а порой вовсе непостижимый мир воров, бандитов и убийц. Попал в мир, пусть это будет цинично и грубо, человеческих отбросов, скопище подонков. В душной атмосфере такого бытия выжить можно только сфокусировавшись на своих делах, попытавшись найти свое место в этой зловонной куче мусора. Всем известно, что тюрьма – это плохо, но насколько плохо известно лишь тем, кто прошел сквозь этот ад. Однако, доброта и душевность заглядывают даже в эти «каторжные норы». На моем пути, к счастью, встретился Жора Окроперидзе. Имея за плечами двадцать два года тюремного стажа он многое рассказал мне о порядках в криминальной среде, научил выживать в этом жестоком мире. Я ему очень благодарен за советы, которые мне пригодились в будущем. Мое первое появление в тюремном бараке, естественно, было ознаменовано приглашением на беседу с местными приблатненными активистами. Стандартный набор вопросов: кто такой, какая статья, откуда прибыл, был в данном случае вполне оправдан. Кроме того, что я «супертяж» информации у них не было, а такие сроки за уголовные шалости просто так не дают. Поэтому было вполне понятно их желание выяснить что это за «птица» появилась в их бараке и чего от меня ждать. После почти двух лет в жесточайших условиях Лукьяновского централа эти юноши, вдвое, а то и втрое моложе меня, не могли вызвать во мне благоговейного трепета как ни старались. Я дал понять, что со мной надо вести себя поаккуратнее, без приблатненного налета, и я не позволю сесть себе на шею. В итоге беседа была очень короткой и активисты разошлись в недоумении. Но, конечно же, я понимал, что проверки на лояльность к криминальному миру и новые «подходы» ждут меня впереди. Все заключенные по тюремным законам подразделяются на три категории: порядочные, непорядочные и «петухи». Порядочные – это те зеки, которые категорически отказываются от работы и любого сотрудничества с администрацией тюрьмы. Непорядочные – те, кто в какой-то степени соприкасаются с администрацией, работая на разных должностях. «Петухи» – самая низшая категория, привлекаемая на самые унизительные, грязные и тяжелые работы. Отряд хозяйственного обслуживания волей или неволей контактирует с администрацией колонии и поэтому зеки в нем относятся к категории непорядочных. Поскольку после комиссии меня распределили именно сюда, то и я попал в эту категорию. А вот к чему это я. Не добившись ничего в ходе первой беседы, мои новые «коллеги» решили «разбазарить» меня, спровоцировать на конфликт, по-военному провести «разведку боем», для чего буквально через несколько дней подослали ко мне парочку «диверсантов». Панибратски похлопывая меня по плечу, наматывая по-блатному брелок на палец, один из них вызывающе обратился ко мне: ; Слышь дед, давай сигарету! Этот тон мне сразу не понравился. Я понимал, что для того, чтобы отстоять собственную независимость, мне надо ответить жестко, хлестко, но при этом аккуратно, никого не обижая.
– Мои юные друзья, во-первых, я не дед, а прадед и зовут меня Николаевич. Во-вторых, сигареты я даю только порядочным зекам и убогим, а вы в эти категории не входите. Мы же из одного отряда, братаны, из непорядочных, так в чем дело?
Они мгновенно взвились: Не поняли! Ты решил оскорбить нас? Мы что, убогие? За «базар» отвечать будешь!
Я был спокоен. Не надо так переживать, друзья, для особо одаренных напоминаю, что убогие – это те, кто забыт Богом, из детских домов, сироты, кого никто не «подогревает» с воли и они на голодном пайке. То есть точно не вы. Ну и, резюмируя, если еще будут вопросы, то будьте добры, в письменном виде в трех экземплярах, подходите – отвечу.За этой сценой внимательно наблюдала добрая половина барака. Провокация не удалась и разочарованные приблатненные молча удалились. Конечно я их аккуратно унизил, но не оскорбил. Просто слегка сбил спесь и не угостил сигаретами.В итоге я добился своей цели и смог поставить себя так, что ко мне относились уважительно. Когда уже шла операция по моему спасению и по бараку пронесся слух, что меня переводят в больницу, кто-то быстро свернул кулек из газетной бумаги и каждый зек нашего барака отсыпал по ложке сахара мне в дорогу. Сахар тогда из-за карантина на посылки был в большом дефиците. Это было очень трогательно и действительно по-братски. Человеческие проблески в тюрьмах тоже случаются и милосердие иногда стучится в их сердца.
Библиотека, куда меня назначили работать, представляла собой две комнаты в отдельном от барака здании, что позволяло более свободно передвигаться по зоне. В хранилище было около десяти тысяч экземпляров книг на русском и украинском языках. В мои обязанности входило вести учет библиотечного фонда и выдавать книги. Читателей было мягко скажем немного, из шестисот обитателей колонии набрался едва ли хотя бы с десяток человек, которые что-то читали. Остальные обитатели жили совершенно другими интересами, главная цель – уколоться, напиться и забыться, многие в принципе читать не умели. Я целыми днями одиноко просиживал в своей комнате, перечитывал классиков, записывал свои невыдуманные истории.
К сожалению, на этой должности я продержался всего две недели. Когда в Киеве узнали о моем назначении разразился страшный скандал. В колонию приехал чиновник из Киева, вы что здесь на местах с ума посходили, гневно разразился представитель пенитенциарной службы: « Высоцкий особо опасный преступник, а вы его в библиотеку. Убрать немедленно». Об этом мне рассказал потом один офицер,с которым я близко сошёлся. Он отрицательно относился к событиям на Украине и Евромайдану и сочувствовал мне.Вскоре его стараниями меня назначили в баптистскую не православную церковь старостой. В выходные дни я открывал храм, впускал верующих, а после службы закрывал его. Свободы стало меньше, ибо в обычные дни я находился в бараке, а в субботу и воскресение – был занят в церкви. Но и здесь по той же причине я продержался недолго. Тогда нашли другой вариант. Поскольку тот знакомый офицер тюремной администрации заведовал средней общеобразовательной школой в зоне, то предложил мне приходить туда якобы на занятия. Меня определили в седьмой класс. Это было значительно лучше, чем оставаться в бараке. В школе был компьютерный класс, телевизор со спутниковой антенной. Благодаря лояльности руководства, я смог смотреть российское телевидение и даже настроить скайп для общения с родственниками. Конечно же подобные вещи для обычных заключенных были исключены. Таким образом, я получал информацию о событиях, происходящих в России, и о том, что происходит по делу моего освобождения. А дело, казалось мне, совершенно не движется. Еще в июле 2018 года заместитель главы Верховной Рады Ирина Геращенко назвала мою фамилию среди двадцати трех таких же бедолаг, которых планировали выдать России. В газетах была опубликована дорожная карта и списки осужденных, подлежащих обмену или экстрадиции.В декабре 2018 я записал в своем дневнике: «Вроде бы обменный фонд создан, но воз и ныне там. Тишина. Вероятно идет торговля, а мы, как товар ответственного хранения, лежим пока на «складе», вернее сидим. Вот и вся моя грустная история и путь домой закрыт.» Тогда я еще не знал, что за меня, за мою свободу уже шла настоящая схватка.