Некодим

Дележка началась ещё когда старого Некодима из избы не вынесли. Тело ещё не остыло, а в горнице уже стоял такой гвалт, что порой казалось, покойник вот-вот поднимется с лавки, чтобы прикрикнуть на баб.

Громче всех кричала сестра Некодима, Марья. Она заламывала руки, причитала о своей горькой, нищенской доле, проклинала покойного брата за «злого отца», который когда-то не дал ей приданого, и почему-то срывалась на визг, вспоминая неурожай грибов в прошлом году. Мол, если бы не этот проклятый год, она бы сейчас не стояла тут, не унижалась, а жила бы в достатке.

Невестка, жена старшего сына, не отставала. Она вторила Марье, вплетая в её причитания свои обиды: про недоданный отрез ткани, про невыплаченные долги, про то, что «всё в дом, всё в дом, а мне — шиш с маслом». Голосила она так истошно, что слова сливались в один сплошной, вибрирующий вой, от которого у соседей, столпившихся у открытых окон, закладывало уши.

Народ собрался со всей улицы. Люди подходили, переминаясь с ноги на ногу, пряча ухмылки в бороды и платки. Это был настоящий бесплатный театр: не надо ехать на базар, не надо тратиться на ярмарочные представления, когда тут, прямо на селе, разыгрывается такая драма. Соседи переглядывались, подмигивали друг другу, запоминая самые сочные фразы, чтобы потом, долгими зимними вечерами, пересказывать их, смакуя каждую подробность, добавляя от себя и превращая обычную семейную склоку в легенду.

А в центре этого балагана стояли мужики. Сыновья Некодима — трое крепких, обветренных парней — молчали. Они стояли, опустив головы, сцепив руки за спиной, словно каменные изваяния. Лица их были серыми, неподвижными. Кричали только девки, да и то — исключительно замужние, те, кто уже успел набраться наглости и почувствовать вкус чужого добра. Холостые сыновья, младшие, стояли в стороне, глядя в пол, и в их молчании было больше тяжести, чем во всех криках баб.

Старый Некодим лежал на столе, накрытый белой простыней. Он был человеком крутого нрава, и если бы мог сейчас открыть глаза, он бы не стал спорить о наследстве. Он бы просто взял в руки старый ремень, висевший на гвозде у печи, и разогнал бы этот «цирк» за одну минуту. Но ремень висел без дела, а дележка продолжалась, набирая обороты, пока солнце медленно ползло к закату, освещая жадность, которая оказалась сильнее и горя, и стыда.

Наконец, когда солнце коснулось верхушек сосен, в горницу вошел старший сын, Игнат. Он не кричал, не размахивал руками, как бабы, и не прятал глаз, как младшие братья. Он просто подошел к столу, где лежал отец, и положил рядом тяжелый, окованный железом ключ от сундука, который до этого момента сжимал в кулаке.

Звук металла, глухо ударившегося о дерево, подействовал на присутствующих как ведро ледяной воды. Марья осеклась на полуслове, невестка захлебнулась собственным воплем. В наступившей тишине стало слышно, как в углу мерно тикают ходики, отсчитывая последние минуты покоя в этом доме.

— Хватит, — сказал Игнат. Голос его звучал глухо, словно из-под земли. — Отец еще не в земле, а вы уже грызетесь, как псы над падалью.

Он медленно обвел взглядом комнату. Его глаза, холодные и пустые, остановились на сестре, потом на жене, которая испуганно попятилась к дверям.

— Ты, Марья, хотела приданое? — Игнат подошел к сундуку, стоявшему в углу, и с лязгом провернул ключ. — Вот тебе твое приданое.

Он откинул тяжелую крышку. Внутри не было ни золота, ни серебряных монет, о которых судачили соседи. Там лежали стопки домотканых полотенец, старые отцовские грамоты, перевязанные бечевкой, и мешочек с сушеными грибами — теми самыми, прошлогодними, которые так некстати вспомнила тетка. Игнат высыпал содержимое мешочка прямо на пол. Грибы с сухим стуком рассыпались по половицам, катясь к ногам ошарашенных баб.

— Это всё, что он оставил, — отрезал Игнат. — Земля — общинная, изба — гнилая, а долги — общие. Кто хочет делить — берите лопаты, завтра с рассветом пойдем на дальний надел, будем камни ворочать. Там и поделим поровну, до последнего камушка.

Соседи, прильнувшие к окнам, разочарованно зашушукались. Ожидаемого богатства не было, дележка превращалась в тяжкий труд, а не в легкую наживу. Марья, поджав губы, первой выскочила из избы, даже не взглянув на брата. За ней, опустив голову, потянулась невестка.

Вскоре двор опустел. Остались только сыновья. Младшие, до этого молчавшие, подошли к Игнату. Они не спрашивали, правда ли это — они знали, что отец был скуп на слова, но честен в делах.

— Завтра, — повторил Игнат, глядя на неподвижное лицо отца. — Завтра вынесем. А сегодня пусть хоть ночь побудет в тишине.

Он погасил лампу. В наступивших сумерках очертания избы стали казаться призрачными, а старый Некодим, лежащий на столе, — единственным хозяином, который, наконец, добился своего: в доме воцарилась тишина, которую не смел нарушить никто.

Конец.