В тени трона

Александрова слобода, лето 1569 года.

Власть и её тень

Грозен был царь Иван Васильевич в гневе. И когда он кричал на своих подчиненных опричников, свечи дрожали в канделябрах и воздух сотрясался так, что казалось, вместе с ним сотрясаются и сами стены его царских чертог. Но трепещущие опричники заметили, что как только в сенях появлялся черный старец Иона в монашеской рясе с ниспадающим капюшоном на голове и с посохом в руке, царский гнев куда-то моментально пропадал и гнев менялся на кротость и смиренность. Сам грозный владыка падал перед этим старцем на колени и лобзал ему как преданный пес руки. Все понимали, что для власти он является главным моральным авторитетом.

– Отче! – Припал к руке черного старца Малюта. – Молю тя, просвети нас! Я что-то совсем запутался в наших делах… Так кого нам слушать – его или тебя? Ты сам нас наставлял, что, когда ты молишься, правит вместо тебя он и все его слова есть твои слова… – И почти шепотом добавил. –Но шута твоего явно занесло… Сенька окончательно охамел и оборзел! Ты нам якобы дал льва, а на деле оказался натуральный козел! Я, а не он, твоя верная тень… А он всего лишь глупая балалайка…

– Терпи… Через унижение телесное душу свою грешную очищаем… – Невозмутимо изрек старец, становясь в тень ближайшей колонны царского зала. – А не будешь терпеть, Господь тебя накажет…

– Отче! Помолись за нас грешных! – Попросил его Малюта.

Старец машинально почесал свой зашибленный лоб, на котором красовалась большая шишка:

– Весь лоб уже себе ссадил… – Подумал он, вспомнив, как накануне в молитвенном экстазе больно приложился им о каменный пол в церкви. – Что сильнее: мой лоб или их грехи? Их грехи своим лбом мне не перешибить…

С недавних пор царь начал активно проводить политику кнута и пряника. И для большей наглядности он теперь вместо своего посоха держал в одной руке кнут, а в другой пряник. Точнее было бы сказать, что рядом с царским троном всегда теперь стояла чаша с пряниками, которые он раздавал своим любимцам. Зато над головами нелюбимцев теперь все чаще звучал свист кнута и по их спинам прокатывалась боль позорного хлыста.

В тот день с самого начало пошло все не так как надо было.

Сидящий на троне громко гневался и топал ногами.

– Казнить! – Вопил он во всю свою луженую глотку. – Казнить! Помиловать никак нельзя!

– Молю тя! Как её казнить!? – чесал себе репу Малюта Скуратов. – Она же английская королева! Как нам ее достать? И чем казнят королей?!

– Ничего не знаю и знать не желаю! – Истерически вопил ему в ответ с трона царский глас. – Она (моя невеста!) мне изменила! Сошлась с любовником! Она попрала мое царское достоинство и величие…

– Тут вот дьяк посольского приказа с бумагами пришел… – Вставил свое слово князь Бельский. – Оказывается в этой истории не все так просто…

– Говори! – Велел дьяку самодержец.

– В бумагах значится, что никакого сватовства не было… – Заикаясь, начал объяснять всем дьяк. – Английский посол Энтони предлагал Вашему царскому Величеству посвататься к его королеве чисто для того, чтобы позлить папу Римского… Вы согласились, но писем о помолвке так и не отправили… Была только устная договоренность… Так, что и сватовства как бы вовсе не было… Так, слухи одни сплетники разнесли по белу свету и все…

– Все равно всех полюбовников на кол! Таков наш русский обычай… – Немного умерил свой гнев начальник Земли Русской. – Не будем отходить от наших традиций!

– Так и запишем… – обратился к секретарю Бельский. – Посадить английскую королеву и ее фаворита на кол… по мере возможности… – Тихо добавил он, склонившись над лысой головой писаря.

– Попала вожжа под хвост! – Перекрестился в сторону Малюта.

– Грозно… И даже страшно… – Согласился с ним его сосед.

– Ну, не зря же он себя велел именовать «Грозным»!

– Чего это вы там за моей спиной шушукаетесь? – Сурово нахмурил брови венценосец.

– Старец Иона пожаловал… – Донес до него новость чей-то тревожный шепот.

«Грозный» вздрогнул и, по-детски озираясь, вскочил с насиженного трона.

– Подскажи, отче, что я не так делаю! – Поспешил он припасть к руке старца, падая перед ним на колени (у него даже изменился голос). – Я заметил, что ты вновь нахмурил брови…

– Да всё не так… – Коротко изрек старец.

– А как иначе? Пряника они не заслужили. Заслужили только кнут… Я сужу дела по-справедливости, по мере моих сил! Много дел, а сил мало! Ты и не представляешь сколько дел! Очень много! Я в них просто тону… Помилуй меня, государь! Освободи от этого груза! Не по Сеньке шапка! Сними с меня это послушание! Трудно быть «Грозным»! Не могу я больше быть царем! Дьявольское это дело…

– Оно для тебя потому дьявольское, что ты, собака, Бога забыл…

– Да как Его при такой жизни упомнить!

– Всегда Его надлежит помнить… Я же помню… Обленились вы… Без царя в голове живете…

– Нашими боярами трудно управлять… – Сетовал «Грозный», неустанно целуя старцу руку. – Они же все- кто в лес, кто по дрова…

– Запомни, Сенька, – погрозил своему воспитаннику старец, – ты всего лишь мой двойник… Ты мой гнойник…

– Помню, старче, помню… Тень я твоя ничтожная… – стоя на коленях, провожал его уходящую от них фигуру «Грозный». – А вы чего зенки вылупили!? – Обратил он снова свой взор на своих бояр, возвращаясь к своему гневу. – Я заставлю вас всех государю своему верой и правдой служить! Я научу вас, «чертей», Отечество наше любить!

Бояре недовольно переглянулись и их скепсис, замешанный на страхе, подвис под величественными сводами царского терема…
* * *

«Балалай» и его балалайка.

Александрова слобода не Москва. Здесь шило можно прятать до бесконечности по разным мешкам, а игла может торчать из стога сена и всем колоть глаза. Вот именно это место и облюбовал тогда русский царь, покинув бунтующую Москву со всем своим царским обозом.

В Слободе было спокойно и надежно. Здесь не было бояр-заговорщиков с их заморскими ядами и восточным коварством. Здесь он был окружен проверенными слугами и мог позволить себе эксперименти-ровать с властью.

В очередной раз накричав на своих бояр, «Грозный» позвал свистом стаю скоморохов, которые по его приказу пинками выгнали всех опричников вон.

– Дела делайте, а не штаны на лавке Боярской думы протирайте! – Кричал он им вослед, сам пританцовывая под звуки бубен и флейт своих скоморохов.

Незаметно для всех он перешел в пляс и стал загибать такие коленца, о которых никто из его бояр и не подозревал, что они существуют. А он прыгал и скакал до тех пор, пока после очередного головокружительного прыжка не приземлился возле самих ног старца, который словно тень вновь появился в его жизни.

Пот лился с него ручьем. Он неприлично шмыгнул носом и как ни в чем не бывало вновь поспешил за благословением к старцу.

– Прости, старче, слаб! Грешен! Грешен! Не могу спокойно на троне царском сидеть… Не получается у меня быть «Грозным»…

– Дела государственные криком не решаются… – Опять пожурил его тот, вытирая о рясу обслюнявленную им руку. – А ты уж больно шумный… Гремишь как гроза, громы и молнии на всех пускаешь… Шума много, а пользы мало… Мудрая власть требует тишины…

– Так душа веселья просит! – Неловко пытался оправдаться тот.

– Но зачем для этого переходить на откровенный мат?

Старец внимательно всмотрелся в раскрасневшееся от пляски лицо царя. В этот момент он был психологом, пытавшимся понять логику поведения людей, увидеть смысл их подковёрных действий:

– Может это и к лучшему… – подумал старец, анализируя ситуацию. – Путь враги думают, что русский царь безумен… Большая политика – это еще и война нервов,  борьба прихотей.

– Не могу больше людей казнить! – Признавался тем временем «Грозный», вытирая рукавом потное лицо. – Враги закончились… На своих начинаю кидаться… Вот на днях друга своего «Балалая» розгами наказал за то, что он всякий вздор бренчит на своей «балалайке»…Добрый опричник! Мухи не обидит, а я его розгами!

– Так он похабные песенки о наших боярах сочиняет… – Возразил ему старец. – Мало того, что он на этих трех струнах слух корежит, так он еще о наших боярах скверны сочиняет… Кого это он «гусями» называет? И у какой-такой «бабуси» живут эти самые «гуси»?

– Он еще учится играть, потому и корежат слух эти его три струны! – Вступился за друга «Грозный». – Ты его не наказывай, я с ним поговорю насчет самой «бабуси»… Это он меня, а не тебя «бабусей» называет…

– Возможно,  он прав… – Мысленно согласился с ним старец, вни-мательно всматриваясь в глаза своего собеседника. – У меня вообще сло-жилось такое впечатление, что этот «Балалай» со своей балалайкой один из всех нас настоящий… Все мы ложные – и ты, и я, и они: бояре, оприч-ники, дьяки… Все не те, кем кажутся… Может быть, только его балалайка нас всех и переживет…

Старец бережно поправил свою котомку, висящую на плече. В ней он хранил самое ценное, что было у него – потрепанную записную книжицу, в которую он что-то постоянно записывал в свободные от молитв минутки.

– Давай прогуляемся к нашим книжникам… – Неожиданно предло-жил старец Грозному, властно беря его под руку. – Там наш перс что-то важное нашел…

– Не понимаю тебя, философ, зачем тебе всё это?

– Вот когда поймешь, станешь настоящим царем… – Многозначи-тельно изрек черноризец, направляясь к указанному им месту.
* * *

Власть теней в тени власти

На верхнем этаже царского терема под самой крышей располагалась просторная зала, где трудилась дюжина писарей и дюжина художников, днем и ночью переписывая и иллюстрируя какие-то многочисленные тексты. В царской Либерии хранились самые ценные книги и документы Московского царства. На стеллажах и на столах стояли и лежали различного вида книги, – великое приданное царской бабки Софьи Палеолог.

На их появление в этом тихом царстве книг никто из присутствовав-ших там не отреагировал, и все спокойно продолжали заниматься своими профессиональными делами.

Перед распахнутым окном стоял отдельный столик, на котором виднелся необычный предмет. Полый цилиндр из обожженной желтой глины длиной чуть больше двадцати сантиметров, стоял на специальной подставке, которая позволяла его вращать вокруг оси. На его поверхности четко проступали двухтысячелетние аккуратные строки клинописи на аккадском языке. Над ним склонилась седобородая голова человека в восточном тюрбане. Всем своим видом он напоминал восточного волхва, который явился с друзьями в Вифлеем во время Рождества. На его переносице блестели стекла очков, а умный взгляд выдавал в нем истинного мудреца.

– Я закончил перевод этого текста… – Сообщил он вошедшим. – Теперь самое время выполнить твое обещание: отпустить меня на родину…
– Слово царское – закон! – Подтвердил свое обещание автократор. – Так, что тебе удалось выяснить?

– Ветхие царства сами разрушаются, тогда как новые, набирая силы, приходят им на смену, поглощая их. – Передал старцу мелко исписанный листок бумаги маг-волхв. – Но это все известно и без этого текста…

Старец снял с переносицы персидского переводчика очки, и, надев их, внимательно вчитался в предложенный ему текст.

– А ты что об этом думаешь? – Поинтересовался он у хранителя личного царского архива, сидевшего рядом перед раскрытой книгой по всемирной истории. – Какое твое об этом суждение, Алексей Фёдорович?

– После того, как ты меня казнил, у меня своего мнения быть не мо-жет… – Усмехнулся ему в ответ тот.

– Тебе царь отменил казнь, наложив послушание быть хранителем его личного архива… – Дружески шлепнул его по плешивой макушки старец. – Ты живой мертвец! Твое место в склепе…

– Это хвалебное возвеличивания персидского царя Кита Великого, который захватил Вавилон и освободил евреев из вавилонского плена. – Отвечал архивариус. – Эти его действия можно понимать, как декларацию прав человека – Кир утверждает: свободу совести, свободу веры, и свободу выбора места проживания… Перед нами просвещенный монарх, философ на троне…

– А чем русский царь тогда отличается от этого просвещенного персидского царя? – Пожал плечами старец. – Взяв Казань и Астрахань он дал всем покоренным свободу совести, оставил всем их веру и не стал никого ограничивать в местах проживания… И тем не менее он плохой царь, а этот самый Кир хороший и даже «Великий».

Во все временна человеческие умы интересовала тема власти. На эту тему всегда велись самые жаркие споры, доводившие разногласия до мордобоя и кровопролития. Но тот, кого тогда называли «Грозным» почему-то зевал и не принимал никакого участие в этом возникшем споре.

– Сколько бумаги зря извели на эту чушь! – Думал он, наблюдая за своими соседями. – И это ведь дорогая французская бумага высшего сорта! Золотом за нее плачено! И что это ему взбрело в голову столько писать? «Царь-книгу» решил написать. – Стал он небрежно разглядывать цветные картинки. – «Лицевым летописным сводом» ее называет… А по мне - лучше пойти заморского вина выпить и закусить… Что ни день, только и делают, что спорят… Спорят и спорят… Чего он им грозит судом совести? Откуда она у нас взялась?!

– Кому верить, а кому нет? – Возмущался старец. – У каждого исто-рика своя правда…

– Бесполезно бить по стреле, надо быть по лучнику…

– Он смотрит на мир не правым, а левым глазом. – Возражал старцу Алексей Фёдорович. – А ты ему подстать…

– Не будем ссориться… – Предложил снизить накал их спора старец. – Нас и так мало… Наша задача думать, а не саблей махать. Саблей махают другие… Встречаемся сегодня на нашем месте, когда часы ровно двенадцать раз пробьют…
* * *

Тени власти в тени трона

Спускаясь по винтовой лестнице из покинутой им Либерии, старец остановился возле окошка и грустно посмотрел во двор. И по ту, и по эту сторону окна бурлила жизнь, кипели страсти. Только царский любимец кот «Васька» мирно грелся на солнышке и не обращал никакого внимания на суетящихся вокруг него мышей.

– Вот так мирно царствовал мой родитель Великий князь Василий Иванович… – Подумалось наблюдателю. – А мне приходится из кожи лезть вон, чтобы просто выжить…

В тот день в царском дворце в очередной раз нашла коса на камень. Столкнулись два мятущихся эгоизма. Слово за слово и Бельский сцепился  врукопашную с «Грозным».

– Это ты кого, шут гороховый, псом вонючим назвал!? – В гневе кипел опричник. – Я – царский племянник! Во мне кровь царская течет!

– А ты на кого, пес, лапу поднял!? – Хрипел царёк,  чувствуя, как цепкая пятерня Бельского смертельно сдавливает ему горло.

– Пусти, задушишь…

– Ты – царская тень! Ты – недоразумение царской прихоти!

– Пусти, задыхаюсь…

– Ничего страшного! Придушу одного пса, другого дадут!

– Отпусти! Он все видит…

– Всякий раз, когда мы с тобой ссоримся, – сразу же отдернул руку от царского горла Бельский, – я вспоминаю, что ты мне не брат, но на тебе лежит царская воля и ты её послушно выполняешь…

– Иван Дмитриевич! Замолви перед старцем слово. – Взмолился к нему «Грозный». – Ты же его троюродный племянник… Пускай он мне вернет мой шутовской колпак! Ну, нет уже больше мочи мне царский ве-нец на себе носить… Сколько можно! Обещали всего лишь на один вечер царем меня сделать, а вот уже который год на троне царском маюсь…

В это время черный старец тихо подошел и встал в дверях, бесшумно опустив на пол сой тяжелый посох. Он вообще любил незаметно везде появляться и внимательно слушать, что говорят о царе царские приближенцы.

– Опять, собаки, поцапались! – Тяжело вздохнул старец. – Не могут в мире жить… А если царские холопы лаются, то что тогда говорит о не царских?
* * *


«Жили у бабуси два веселых гуся…»
Бельский вышел из душных царских покоев на свежий воздух и увидел сидящего на ступеньках крыльца задумчивого Малюту Скуратова.

– И долго он будет нас так мурыжить? – Спросил он его, присаживаясь с ним рядом на туже ступеньку.

– Умоляю тебя! – Поморщился скептически Малюта,  смачно грызя семечки. –Это он не нас, это он свою власть на прочность испытывает… Проверяет на нас крепость своего царского слова…

– Он помазанник Божий! Чего тут еще проверять!

– Ан нет… Не скажи… Он постриг принял. Он теперича не Иоанн Васильевич из рода Рюриковичей, а инок Иона…

– Мне эта комедия уже изрядно надоела… – Отсыпав у него семечек, посетовал Бельский. – Этим он нас всех своими шутами сделал…

– А тебе чего? Служба царская идет, терпи…

– Боюсь, Григорий Лукьянович, Сенька сорвется… На пределе сил он уже работает…

– Бекбулатович крепкий парень… Он нас всех ещё переживёт…

– За все это мы тебе должны спасибо сказать… Ведь это ты подска-зал царю найти себе двойника… Вот и мучаемся все теперь…

– Кто ж знал, что ему так понравится… – Развел руками Малюта. – Я ведь хотел как лучше: пока государь молится, кто-то другой от его имени на его месте наместником сидит и правит…

– Вот и назначил он скомороха нам на голову!

– Умеет царь-батюшка посмеяться! Касимовского шута на трон по-садил, а сам со стороны наблюдает за этим спектаклем…

– Боюсь, как бы не перемудрил…

– Тридцать лет во власти могут испортить любого…

– Ты слышал, он персидского волхва отпустил… Отправляет его послом в Персию с дарами великими, чтобы против турок договор учинить… 

– Это всего лишь очередной царский закидон!

– Мы ливонцев размотали, казанских и астраханских татар своими сделали, а тут с каким-то шутом справиться не можем…

– Вся наша жизнь – война! – Согласился с ним Малюта. – Ты, прав… Ливонцев размотали… Но за них поляки и шведы вступились. И мы теперь воюем с коллективным Западом… А любимым занятием Запада во все времена было устроить новый крестовый поход против России... А любимым, хоть и вынужденным, занятием России, выбивать зубы у этого западного агрессора и ломать Запад через колено…

– Ой, и не говори! – Вздохнул Бельский. – Все колени себе уже стерли… Не знаю, как ты, а у меня от этих царских, как ты говоришь, «закидонов», все мозги уже заплелись и просвета в них никакого нет…

– Слышал?! – Прислушался боярин к доносившимся из глубин цар-ских покоев доносившимся до них протяжным возгласам. – Кажется, кравчие к столу всех нас кличут… Пойдем… Нельзя опаздывать…

Бояре, кряхтя, поднялись на затекшие ноги и, опираясь друг на друга как на посох, поковыляли в сторону трапезной залы. Сидящий на завалинке молодой опричник забренчал на своей балалайке только что сочиненную песенку о двух гусях, которые когда-то жили дружно у бабуси…
* * *

Тени появляются в полночь…

Традиционный царский ужин продолжался несколько часов. Это было время не только обжорства, но и неформального общения, во время которого решались многие вопросы, которые не решались в официальной форме. Приглашенные бояре пили, ели, общались, все время спорили, ссорились и даже дрались… Обычные нормы тогдашнего царского этикета, доставшегося им в наследство от их культурных предков. Родовая аристократия всегда славилась своими утонченными нравами и чувством собственного достоинства. В простых русских избах царила совершенно другая бытовая культура, поскольку там употребляли не заморское вино, а добрую русскую медовуху…

Сидевший во главе стола «Грозный» то и дело посматривал на часовой механизм, который отмерял время. Рядом с часами стоял трезвый (не пьющий) молодой опричник и не сводил взгляда с медного плоского таза, подвешенного на серебряных цепях к какой-то деревянной стойке-вешалке.

Пирующие постоянно подымали чаши за здоровье Государя, совер-шенно не обращая внимания на царского двойника. Сам Симеон  Бекбулатович, которого все именовали «Грозным», прекрасно понимал, кем и чем он является на самом деле, поэтому каждый день жил, как последний. Он уже давно воспринимал свою жизнь как затянувшийся «пир во время чумы». Поэтому начинал откровенно хамить – устраивать шумные пирушки, казнил и миловал, хулил бояр, водил к себе девок и баб…

Но ровно в полночь все эти его разгульные похождения сворачива-лись и все как крысы поспешно прятались по своим норам. И в тот памят-ный нам вечер он тоже вздрогнул, когда стоящий у часового механизма опричник, взяв в руки колотушку, сильно ударил ею о медный таз.

В зале сразу же установилась мёртвая тишина. Все смолкли. Все с опаской посмотрели на громогласные царские часы. А отвечавший за ча-совой бой опричник, тем временем второй раз ударил в свой гонг.

– Мудро наш царь-батюшка придумал приделать к этим итальянским часам звуковой механизм. – Протирая глаза, молвил Малюта. – Часов с боем ни у кого еще из монархов в Европе нет…

– Только надо будет подумать, как его усовершенствовать… – Со-гласился с ним Бельский, допивая свой бокал вина. – Трезвые опричники заканчиваются…

– Я умоляю тебя! От нашего образа жизни трудно не спиться…

После третьего удара часов все вскочили с места; после четвертого – собрали со стола все крошки; после пятого – подняли валявшихся под столом пьяных; после шестого – толкаясь и шумя, ринулись к дверям, тупо повторяя «Тыква! Тыква! Тыква!»; после седьмого – успели подраться в дверях, кому первому выходить; после восьмого – «вышли» все: кто в двери, кто в окна; после девятого – в зале не осталось ни одной души; после десятого – распахнулись царские двери; после одиннадцатого – послышались из темного коридора чьи-то грозные шаги… После двенадцатого в зале возле часов остался только один хранитель времени…

– Никто не хочет быть «тыквой»! – Усмехнулся про себя страж вре-мени, озирая пустоту затихшего зала. – А интересно, Великий Государь действительно сдержит свое обещание превратить того, кого здесь найдет после двенадцатого удара часов, в навозную жижу для грядок, где выра-щивают тыквы, или это форма речи? …

Тем временем в уже проветренную и убранную залу вошел русский царь в черной монашеской рясе и скромно сел на обычную лавку за стол. Вслед за ним явились все те книжники, с которыми он в тот день поспорил относительно «Манифеста о правах человека» Кира Великого и уселись напротив него.

– Борька! – Обратился старец к трезвому опричнику у часов. – Налей всем медовухи…

Часового боя мастер проворно исполнил царский приказ. Так, с этого мелкого поручения, начиналась  великая карьера будущего русского царя, удивившего своим правлением всю Отечественную историю.

– Угощайтесь, господа ученые, – простер свои руки над столом царь, – угощайтесь… Всем, чем Бог послал…

– Как всегда объедками потчуешь, Великий Государь! – Не смог удержаться от бичующей иронии, приговоренный к смертной казни Алексей Федорович.

Царский критик отчасти лукавил, так как на столе было столько объедков, что ими можно было накормить целый город. Царь привык к его критике и поощрял ее, потому что любил поспорить с умным человеком. А в его времена умных и смелых было ой, как мало!

– Так, во все времена наука по остаточному принципу финансирова-лась! – Ответил усмешкой на усмешку царь – Этим я Вас приучаю к скромности и самодисциплине… Учу Вас из малого великое делать… Хочу, чтобы Вы цену истинную о себе знали… Те свиньи, что здесь до Вас пировали, – продолжал свои рассуждения Грозный, – копейки гнутой не стоят… Я знаю им всем истинную цену! Они мнят себя элитой! Солью Земли Русской! Обо всех них все забудут, как только они сдохнут. А о Вас потомки будут с благодарностью вспоминать и по прошествии веков… И заметьте, – обратил он их внимание, – что о Вас я думаю, говорю и делаю с заглавной буквы…

А те, что были здесь перед Вами, – продолжал свою мысль Грозный, откушав из кубка медовухи, – что они могут после себя оставить? Одни объедки… О таких деятелях в истории писать, все равно, что дорогую бумагу кошачьими  какашками марать… Таких как Вы, мозгачей, по пальцам одной руки можно пересчитать… Вот ты, – неожиданно обратился он к опричнику Борьке, – ты умеешь играть в шахматы?

– Нет, но если надо научусь… – Чистосердечно отвечал ему тот.

– Учись, Боря, учись… В жизни шахматы всегда пригодятся…

В ночи настала её полночь.

– Полночь… – Боязливо проговорил один из ученых, неуютно ежись в своих одеяниях. – Говорят, что тени исчезают в полдень, и появляются в полночь…

– Ночь особенно темна перед рассветом… – Согласился с ним дру-гой мудрец.

– Я Вас сюда созвал не для того, чтобы сидеть и ожидать в гости теней… – Недовольно отозвался на их реплики царь. – Мы здесь для другого… Поднимаю эту чарку за тех, кто вместе со мной пытается пробиться из тьмы на свет… – Предложил он тост за всех собравшихся. – Я считаю – продолжал он, – это наше совещание самым важным событием прошедшего дня. Оно самое главное. Оно самое подлинное, все остальное мираж, видимость, суета сует… Если и существуют на свете призрачные тени, так это тени власти…

Старец внимательно слушал своих советников по истории и напря-женно думал:

– Всё правильно… Всё так… И вместе с тем ничего правильного и всё не так… Мы блуждаем по лабиринту истории, пытаясь найти выход к искомой цели – познать, что есть Истина! А в реальности – мы ведем не-прерывные бои с тенями, со своими собственными страхами и невежест-вом… В тени моего трона толпятся все мои венценосные предки: великие русские князья, греческие кесари и различного рода европейская шелу-пень… Мне иногда кажется, что власть этих теней и есть тень самой вла-сти. Получается какая-то многоярусная матрешка: власть теней в тени власти…

Полуночный симпозиум у царя продолжался до первых петухов, после чего все пошли вслед за царем на утреннюю.

Царский двор представлял собой некую матрешку, в которой сосу-ществовали два отдельно взятых мира. И когда одни усиленно молились, другие с не меньшими усилиями грешили.

В тот час, когда Грозный повел своих «академиков» на молитву, с царского пира всё ещё никак не могли дойти до дома два ближайших царских боярина. Хлебнув с венценосцем изрядных ковшей заморского вина, они теперь заплетались ногами, бредя по какому-то неведомому им самим направлению вдоль стен, то и дело спотыкаясь о стоявшие там лавки.

– Ты слышал хохму о нас с тобой? – Заплетающимся языком спросил Бельского Малюта. – Опричники сочинили про нас одну веселую песенку: «Жили у бабуси два веселых гуся…»

– «Один серый, другой белый, два веселых гуся…» – Подпел ему Бельский. – Ха-ха… Я приказал автора этой похабщины«Балалая» розгами высечь…

– Хе-хе… А я ему рубль пожаловал! – Признался Малюта. – Получил он свой и кнут, и пряник… Не удивительно, что о нас, опричниках, идет по Руси Великой дурная слава… Я и кровавый садист, и свирепый царский ублюдок… Про меня знаешь, что в народе говорят? «Не так страшен царь, как его Малюта…» Ты, Иван Дмитриевич, тоже не лучше меня будешь…

За окном уже занялась зорька, а они все еще блуждали в полумраке царских покоев, ища из них долгожданного выхода. Но лабиринты власти их не выпускали из своих мрачных объятий...

И вот, проходя мимо тронного места, бояре замедлили свой дружный шаг, заметив сидящего возле трона старца. Они переглянулись и крадучись спрятались за одну из колонн.
* * *

Одиночество трона

Старец сидел на ступеньках царского трона и гладил по голове белого с черными пятнами дога. Огромный пес преданно лизал ему руки и сочувственно заглядывал в глаза.

– Люди и собаки мне лижут руки, – доверительно говорил ему царь, – а вот коты почему-то меня избегают…

– Понятно, почему он ему руки лижет… – Покачал головой Малюта. – Какой только знахарь присоветовал царю руки рыбьим жиром смазывать!  Всех сомов вокруг перевели…

– Когда мне тебя щенком принесли, – продолжал свою доверитель-ную беседу с псом царь, – ты был весь черный, только светлое пятно на лбу белело… За эти девять лет благодаря моим молитва твоя черная душа стала светлой, только с некоторыми небольшими пятнами… Значит, не все грехи свои я отмолил… Молитва матери и ребенка со дна моря достанет…

– И кто только ему все это наплел? – Продолжал вздыхать Малюта, услышав царские слова.

– Что именно?

– Что если царь отмолит все свои грехи, за которые Господь забрал его первую жену, ему все простится и пес станет белым…

– Да видимо, такие как ты умники…

– Тише, а то он нас услышит… – Одернул его за рукав Скуратов.

Старец открыл свою записную книжку.

– Мне не важно, что говорят обо мне мои современники. Мне важно, что будут обо мне говорить мои потомки… И что достоверного о моём времени вспомнят они? Что «жили у бабуси два веселых гуся»? Печально если так оно будет… Наш мир намного сложнее и богаче, чем в этой детской песенке… «Власть царская тяжелее всех гирь и вериг…» – Сделал он запись на последней странице. – Н…да… Тяжела ты шапка Мономаха! И некому эту тяжесть по-совести измерить… Сам не напишешь правду о себе, никто этого не сделает. Здесь вся моя жизнь. Это живая книга. Этой исповедью я спасаю свою душу. Вот мой сертификат подлинности… Если исчезнет этот текст, исчезну и я сам…

– Что-то он опять замышляет такое, что нам и не снилось… – Бурчал недовольно Бельский.

– Ему в голову не залезешь… – Соглашался с ним  Малюта. – Пой-дем, а то если он нас здесь учует, греха не оберемся…

– Да, как он нас учует?

– Да, после нас такое амбре по царским покоям стелется… В один момент спалят…

И бояре на цыпочках поспешили убраться подальше от скучающего в одиночестве русского царя. Они знали, что одиночество является глав-ным диагнозом того, кто находится на вершине власти. Поэтому мешать ему пребывать в этом его царственном уединении, значит нарушать есте-ственный основополагающий закон политической истории.

– Я мечтаю об одном: услышать, как ангелы поют на небесах… – Признался сам себе царь. – Вместо этого слышал одни только вопли зем-ные… Мрак наступает на нас… Мрак обступил нас… Власть тьмы сжима-ет горло, давит на мозг, расшатывает нервы… Нас всем не хватает Любви! Колени сотру, лоб расшибу, но не допущу мрак в себе и в своих…

Царь давно пытался заглянуть в глубину свой души и очень опасался обнаружить в ней бездонный мрак. Он страшился власти тьмы. Он боялся, что его пребывание на троне усилит тьму и тьма поглотит его царство, которое должно было стать царством света и добра.

– Они думают мне легко! – Признавался сам себе самодержавный старец, косясь на стоящий рядом с ним царский трон. – Они думают, что все так просто! Пусть на собственно шкуре познают, что такое царская власть… Я в этой шкуре с самого момента своего зачатия… В царской власти есть гнойник, который надлежит из себя выдавливать. Вот я и дав-лю его из себя… Этот гнойник – соблазн безнаказанного своеволия… Вот именно его и должен ограничивать сам в себе неограниченный монарх…

Царь глухо застонал. И в своем стенании горестно воскликнул:

– Максимушка! Где ты друг мой сердечный. Учитель мой греческий! Тошно, уныло мне без тебя… И царский венец не в радость, когда не с кем о сущности власти мирской поговорить…

Старец седел на ступенях царского трона, так и не решаясь сесть на него. В ту пору ему шел всего лишь тридцать девятый год…

– Этот эксперимент помог мне многое понять… – Признался сам себе царь. – Тени власти всегда прячутся в тени царского трона. И сидящему на троне, бывает трудно порой их всех разглядеть. Здесь ходячая мораль принимается за истину. Тени истин нас здорово путают и вводят в искушение… Тень, привидение, призрак… Сомнение, заблуждение и страх зловещего… Особенно трудно разглядеть призраков прошлого… Прошлое – это и есть великая тень человечества…
04.-14.04.2026.