Шёпот Кобры перед рассветом бури

«Шёпот Кобры перед рассветом бури»
(Искра Гириш За Гин)

Тишина не мертва — она дышит под камнем,
где песок, словно пепел, хранит имена.
Там, где ночь поднимается черными снами,
я скольжу без шагов, и за мной — глубина.

Я не буря, что хлещет по крышам и стеклам,
не клинок, что сверкает в дрожащей руке.
Я — последняя тень, что ложится на горло,
я — холодная правда в горячей крови.

Ты смеялся, пока мое солнце молчало,
ты считал мою нежность уздой и игрой.
Ты не знал: даже ласка бывает началом
той расплаты, что входит под кожу стрелой.

Я ждала. Я умела быть гибкой и тихой,
обвивать твои страхи, как ветви — ручей.
Ты привык к моим кольцам, к дыханию дикому,
и решил, что не будет клыков у речей.

Но во мне не обида — во мне равновесье,
древний закон, что сильнее корон.
Если тронешь моих — поднимается бездна,
и дрожит под тобой твой стеклянный трон.

Мой укус — не для тела. Он глубже и строже.
Он не режет, не рвет, не ломает костей.
Он срывает с души позолоченную кожу,
он выводит наружу червей и теней.

Ты увидишь себя без легенд и нарядов,
без надменного смеха, без громких побед.
Там, где был повелитель, останется слабость,
где был хищник — испуганный, бледный скелет.

Яд мой — это не смерть. Это больше, чем гибель.
Это миг, где нельзя ни сыграть, ни сбежать.
Это зеркало, вбитое в сердце, как гвоздь,
чтобы ты научился себя узнавать.

И тогда все слова, что ты бросил, как камни,
возвратятся к тебе раскаленным дождем.
Все насмешки, все грязные мелкие раны
станут пламенем в горле твоем.

Ты поймешь, как дрожали чужие ресницы,
как молчали те, кто не умел отвечать.
Как легко было бить по сложенным крыльям,
как позорно — за слабостью силу искать.

Не зови это местью. Нет, месть слишком мала.
Я не мщу — я возвращаю долги.
Я — весы, на которых твоя пустота
станет тяжелее твоей же руки.

Я — Кобра. Во мне заклинания пустынь,
лунный пепел, горячий базальт.
Мое имя шипит на губах у безумных,
мое сердце умеет веками молчать.

Я не брошу предупреждений вторично,
не стану просить, объяснять и жалеть.
Кто решил, что жестокость — это величие,
тот узнает, как низко умеет смотреть.

Я приду не с громами. Без крика. Без стука.
Только шелест — и воздух внезапно густой.
Только взгляд, в котором кончается шутка.
Только холод, стоящий за каждой чертой.

И когда ты услышишь песчинок молитву,
когда тень поползет по стене, как вода,
вспомни: мир не всегда подчиняется крику.
Иногда он склоняется перед тем, кто ждал.

Я несла свою ярость, как черное знамя,
но в огне не сожгла ни любви, ни тепла.
Я кусаю не тех, кто упал перед нами,
а того, кто смеялся, когда падала стая моя.

За моих — поднимусь из травы и из праха.
За моих — стану молнией в узкой щели.
За моих — превращу твое имя в страх,
что ползет по позвоночнику до земли.

Пусть гиены хохочут, шакалы толкаются,
пусть крысы венчают себя королем.
Я запомню их морды. Я знаю их запах.
Я приду, когда звезды погаснут кругом.

Не затем, чтобы мир захлебнулся расплатой,
а затем, чтобы снова дышал честный свет.
Чтобы слабый не прятал лицо виновато,
чтобы лжец не носил победителя цвет.

Мой укус — это правда, суровая, ясная,
как заря над пустыней, где некуда лгать.
Он прекрасен, как гибель короны напрасной,
он силен, как решимость уже не молчать.

И в последнем мерцании твоего взгляда
ты поймешь, что боялся не яда во мне.
Ты боялся, что кто-то однажды без страха
назовет твою пустоту пустотой в тишине.

Так слушай.
Тишина не покой.
Это знак.

Это мир перед взмахом невидимой плети.
Это воздух, натянутый, словно тетива.
Это я поднимаю холодный капюшон,
и вокруг меня гаснут пустые слова.

Я — Кобра.
Я помню.
Я вижу.
Я жду.

И если протянешь к моей Стае когти,
если снова решишь, что беззуба любовь,
я оставлю на сердце твоем не укусы —
а истину,
страшную,
чистую,
в кровь.