Дочь ветра и ястреба

В её волосах — перепутанный гром,
песок золотой, кочевой и упрямый,
там ветер ночует с раскрытым крылом,
там древние песни не ведают храма.

Там перья качаются, словно ключи
от неба, что спрятано в сердце пустыни,
и солнце, разбившись о тёмные пряди,
горит на лице её медью и синим.

Она не идёт — она движет закат,
она не молчит — она слышит сквозь время,
как где-то в степях, где костры не горят,
ещё повторяют забытое имя.

И птица у губ её — чёрный клинок,
не хищник, не страж, а священное эхо;
её клюв — как месяц, согнутый бог,
её тень — как знак неминуемого ветра.

Она не боится ни взгляда, ни тьмы,
ни пыли дорог, ни пророчества шрама;
в её тишине поднимаются сны,
которые громче, чем клятвы шамана.

Её пол-лица закрывает крыло,
но в этом сокрытии — сила и воля:
не всё, что прекрасно, должно быть светло,
не всё, что свободно, нуждается в поле.

Она — словно буря в ладонях зари,
как тайна, которую мир не разгадал;
в её зрачках спят золотые костры,
и каждый костёр — это древняя правда.

Волос её хлещет, как ливень травы,
как реки, бегущие вспять от рассвета,
и кажется: если она позовёт —
ответит земля из-под каменного лета.

Она — не портрет. Это вызов богам.
Это песня о тех, кто не просит пощады.
О тех, кто рождается в пепле костра,
а после становится пламенем стада.

В ней дикость прекрасна, как первый огонь,
как мир до границ, до законов, до клеток;
в ней нежность опасна — коснись, и ладонь
запомнит навечно дыхание ветра.

Она говорит без единого слова:
«Не смейте меня измерять тишиной.
Я — дочь высоты, я — дыхание снова,
я — рана земли, что зовётся весной.

Я знала дороги, где гибнут следы,
я пила горизонт, как горячую воду,
я шла сквозь столетия, войны и сны,
чтоб вспомнить своё настоящее имя — Свобода.

Я видела, как остывают цари,
как падают башни, как гаснут короны,
но птицы всё так же летят до зари,
и ветер всё так же ломает законы.

Мой дом — это небо, мой храм — это пыль,
мой голос — раскат над безмолвной равниной.
Кто смотрит в меня, тот услышит внутри
не страх, а призыв стать навеки единым

с землёй, с высотой, с беспокойной травой,
с орлиною тенью, скользящей по коже,
с той силой, что делает сердце живым,
когда оно больше терпеть уже не может».

И снова летят её волосы вдаль,
и птица касается губ, как печатью;
всё в ней — первозданность, сияние, сталь,
и нежность, способная мир переплавить.

Она — как легенда, пришедшая вдруг
из древнего сна, где не знают покоя;
где каждый порыв — это замкнутый круг,
где женщина может быть небом и боем.

И если смотреть на неё до конца,
то можно услышать, как в собственной груди
проснутся забытые крылья орла
и скажут: «Лети. Даже если не пустят».

Пусть мир оплетает нас сетью имён,
пусть страхи стоят у порога, как стража,
но где-то внутри есть священный огонь —
он помнит, что клетка не стала нам важной.

Она этот огонь поднимает в глазах,
она этим ветром раздвигает стены.
И в каждом, кто встретит её образ во тьме,
родится бескрайнее, гордое племя.

Племя людей, что умеют молчать,
но в их тишине собираются грозы;
племя людей, что не будут кричать,
но взглядом разрушат железные лозы.

Племя свободных, красивых, живых,
с душой, обожжённой солнцем и далью;
тех, кто однажды, поднявшись из пыли,
становится ветром, легендой и сталью.

И пусть её имя не скажет никто,
пусть образ растает в песчаном сиянье —
останется птица, крыло и лицо,
и вечное, мощное, дикое знанье:

красота — это сила, когда в ней гроза,
когда в ней просторы, костры и дороги;
когда на губах её дышит орёл,
а в сердце — бессмертные, древние боги.