Записки сельского таксиста. Просто жизнь

   Просто жизнь

   Район, затерянный в сибирской тайге, словно заштилевшая шхуна в океане, может похвалиться перед соседями знаменитым Ковыктинским газоконденсатным месторождением, менее разрекламированным Знаменским месторождением солевых рассолов и прочим природным, не нажитым добром. Беден район лишь народонаселением и по причине людского недорода сходствует с деревенской улицей, где всем ведомы физиономии и фамилии как ближних, так и дальних соседей, их достаток, характер, привычки, увлечения, потаённые пристрастия, размер обуви и даже количество веснушек на носу.
   Газовики, буровики – пришлая публика – проносятся по улице полнозвучным потоком, не помышляя постигнуть или сокрушить родоплеменной уклад словно бы выбравшихся из земли кондовых домов – так бурливая горная река обтекает неподъёмные валуны на своём пути.
   Уроженцы деревенской улицы, решившие жительствовать в городе, поначалу пребывают в замешательстве от внезапного осознания: оказывается, город – это не просто асфальт и светофоры, сонмище людей и ревущих автомобилей, нагло влезающие в глаза витрины бесчисленных магазинов и пёстроцветные взрывы рекламы, однояйцевые многоэтажки и узорчатое деревянное чудо домов прошлых столетий, это – совершенно иной мир, другая цивилизация, непонятная, чуждая посконному крестьянскому миропониманию. Да и как же ей быть понятной, если даже походка горожанина и крестьянина разная! Горожанин деловит, он движется проворно, целенаправленно, словно живая торпеда, не отвлекаясь на грохочущую суетность будничной жизни. Крестьянин по дремотной деревенской улице шествует неспешно, вразвалочку, всем своим видом утверждая: спешить некуда – до сенокоса далеко.
Также фамилия. В деревне это – паспорт, чеканно определяющий принадлежность человека к роду, тому или иному клану, его ступеньку на социальной лестнице. Фамилия в городе зачастую ничего не значит; статус, в отличие от деревни, не передаётся по наследству, а зарабатывается.
   Попросту говоря, немногим из вчерашних земледельцев приходится впору городской костюм. Прочие, не в силах отказаться от милой сердцу деревенской одёжки, обретаются ни два ни полтора – заколоденные между вычурным модерновым угловым диваном и прадедовской грубо и прочно сработанной кроватью человеческие несоответствия.      
   Деревенские красавицы, призванные быть обольстительными кремовыми розочками на бисквитном теле города, – о, эти сладостно-наивные девические предутренние мечты под ленивый собачий перебрёх и охриплые петушиные крики! – довольно скоро оказываются обезличенными оливками в универсамовских, гостиничных и прочих салатах, походя задвинутых скоротечной жизнью на край пиршественного стола. Сколько надежд поспело одряхлеть, сколько неутешных слёз пролилось, видели и помнят подушки да мёрзлый месяц за пластиковыми окнами съёмных комнат... Поутру ночная полуобморочная горечь запрятывается под крем и помаду, и зачерствелой громаде города является очаровательное создание в донельзя укороченной юбчонке и явственно читаемой мольбой на ещё не изуродованном косметикой личике: «Ну посмотрите же, городские мужики, ну взгляните же на хорошую-пригожую меня!» 
   Изнурительная борьба за жизнь наделяет скорыми морщинками...
   «А, ерунда, пока ещё ничо, терпимо... Наштукатурюся – и со стороны будет вроде бы как не очень-то и заметно... Рожа у подружки Катьки похлеще моей – не какой-нибудь там киношный ужастик, а реальный кошмар похмельного утра, и то эта страхолюдина замуж собирается, если, конечно, как и завсегда, не врёт», – утешает себя создание, а инстинкт вопиёт, что сезон игривой охоты закончился уже позавчера. Вот и зеркала расшатанного трельяжа – «Расколошматить, проклятущее, вдребезги (который год эти стекляшки хрен знает чего показывают), да удовольствие в нехилую копеечку влетит» – глумливо ухмыляются: готовься, красотулечка: вскорости – словно прабабушкиным коромыслом по голове – трёхсоттысячная пластическая операция!
   Ночью создание започивает насовсем, а утром в сумеречные джунгли города выпрыгнет новорождённая женщина-вамп с закаменевшими складками в уголках кроваво накрашенного рта, заледеневшими глазами и безгласным воплем: «Стоять, мужичьё! Смотреть на меня!»
 
   ...Эвона как меня в сторону потащило-увлекло!.. Давние эпизоды из практики сельского таксиста побудительно взбрыкнули, не иначе. Отдельные – занятные – вплелись причудливым лыком в строку памяти. Да вот лишь один из них, самый, пожалуй, знаковый.

   Лет этак девять назад довелось возить девчушку (для меня, старика) из порядочной семьи, неизбалованную, не по летам здравомыслящую.
   – Школу я закончила с золотой медалью, – рассказывала девчушка. – Решила выучить китайский язык: перспективный. Когда в иркутском инязе сдавала английский, экзаменаторы огорошили приговором: мол, произношение у вас на «круглую» двойку, ужасный немецкий акцент; в англоязычных странах целесообразнее общаться мимикой и жестами – слов не поймут.
   Поинтересовался, откуда взялся немецкий акцент, и девчушка пояснила, что у абитуриентов из сельской местности давняя проблема: в советское время в школах преподавали только немецкий язык. Позже спешно переученные учителя продолжили доносить до учеников новомодное балабольство Туманного Альбиона с накрепко въевшимся жёстким немецким выговором и рубленым отделением слов.
   Девчушка вздохнула:
   – Расстроилась ужасно, всплакнула в подушку, конечно... Потом вдруг опомнилась, как-то сразу встряхнулась, купила обучающие диски, год словно каторжная зубрила этот чёртов английский. Сдала экзамены. Выучила китайский. Пригласили в Москву переводчицей. На днях еду.
   Казалось бы, свершилась провинциальная утопическая мечта: столица! А вот ликующих ноток в голосе не услышал, и это весьма странно.
   Будто угадав мои мысли, девчушка неожиданно призналась:
   – Я какая-то ненормальная... Вы, наверное, не поверите: иногда сама над собой смеюсь, удивляюсь – в деревне жить не хочу и в городе тоже. Деревня давит стоячей болотной тишиной, город изматывает бесконечной, зачастую бестолковой беготнёй. Возникает чувство, будто едешь в переполненном плацкартном вагоне: теснота, толкотня, духотища; то ногу отдавят, то с верхней полки чемоданом по голове приложат, то походя обругают, то с нежностями привяжутся, то жареной курицей перепачкают, то пивом или чаем как бы ненароком обольют; отвратная мешанина из сплетен-разговорчиков, скандальных или пьяных выкриков, околополитических шёпоточков-перешёптываний, запахи дешёвого парфюма, водочного перегара, несвежих носков...
   Девчушка помолчала, недоумевающе прибавила:
   – Самое странное, что не понимаешь, куда едешь: в вагон посадили, а куда он направляется, не сказали, а билет то ли потеряли, то ли позабыли купить.
   Возразил: мол, вы знаете, куда – в Москву. Девчушка усмехнулась.
   – Знаю, мне многие завидуют: «Ишь ты, столицу отхватила!». А хочется на Дальний Восток, а не в Москву: много китайцев – значит, языковой практики больше, да и люди там такие же, как и здесь, близкие, понятные. Старшая сестра – она уже давняя москвичка – как-то в разговоре вскользь отметила, что Иркутск – тихий провинциальный городок. Уверена, что, например, Благовещенск такой же, и обустроиться там было бы проще, чем в Москве, где я буду ещё одной крохотной иголкой в стогу сена, и только. Для меня работа, безумное скаканье по карьерной лестнице даже не на десятом месте – на первом сама жизнь, и пора о ней крепко задуматься.
   Коломбина остановилась перед стадом коров, перегородившим дорогу. Девчушка посмотрела на коров и телят, неспешно разгуливавших от обочины к обочине и невозмутимо справлявших нужду на асфальт, и произнесла тихо, раздумчиво, как мне показалось, для одной себя:
   – Я всегда была в стороне от броуновской суеты класса – вгрызалась в учебники, словно клещ в бумажную кожу. Рядом со мной сидела девчонка из тех, которых забывают сразу после окончания школы: смирная мышь, не блиставшая ни знаниями, ни красноречием, ни достижениями в чём-то, ни красотой, ни фигурой. Смешно: даже её лицо припомнить не могу  –так, мельтешит какое-то невнятное пятно перед глазами... Недавно встретила приятельницу, поговорили о том, кто и где сейчас из одноклассников. Оказалось, что эта мышь сразу после школы вышла замуж за парня из соседнего класса, причём, на удивление, удачно, и у них уже трое детей.
   Девчушка моргнула, отвернулась.
   – Такая вот жизнь... Она замуж вышла, а я – переводчица...
 
   2026