Барон

Барон

Глава 3. Гнев Небес

Моё детство было пропитано одиночеством, так как я никогда не ощущал заботы и тепла близких. В этом бесконечном городе я скитался, словно потерянный, жаждущий хоть какой-то защиты. Развалины старых садов с полуразрушенными постройками становились моими вре;менными убежищами. В них я находил старые вещи, которые, пусть и не давали настоящего уюта, всё же служили своеобразным щитом от непогоды.
Когда наступала зима, я искал укрытие понадёжнее, где можно было спрятаться от ветра, холода и суеты — место, где я мог хотя бы на время забыть о своей тоске. Тёплый поток от трубы дарил иллюзию уюта. Я представлял себе иную жизнь, полную любви и заботы, с близкими и собственным домом. Но наступившее утро неизменно вытаскивало меня из грёз, напоминая о суровой реальности: пустом животе и лютом холоде, которые заставляли снова и снова бродить в поисках хоть какой-нибудь пищи.
Независимо от того, в каком заведении я оказывался, мне всегда удавалось утолить голод. Повара, словно сговорившись, оказывались отзывчивыми и добрыми людьми: они неизменно протягивали мне руку помощи, угощая и снабжая необходимыми припасами. Такое отношение сопровождало меня до самой весны. Но однажды, в одном из мест, где я обычно находил приют, меня встретили не с привычной доброжелательностью, а с намерением поймать.
Двое мужчин и молодая женщина без тени вежливости открыто объявили меня беспризорником и попытались задержать. Я сумел вырваться из их рук, ловко освободившись, и скрылся, лишь изредка улавливая вдали отчаянные, постепенно стихающие крики преследователей. Время от времени ветер приносил обрывки их фраз:
— Куда бежишь, негодник? Мы ведь плохого тебе не желаем! Вернись — в интернат пойдёшь!
Но я бежал всё быстрее и быстрее. Оторвавшись от преследователей, я удалялся от города дальше, чем мог предположить.
Путь мне преградила река. Дойдя до неё, я остановился и стал обустраиваться на новом месте, в устье маленького ручья. Я построил шалаш из веток и впервые в жизни обзавёлся собственным домом, в котором прожил до середины лета.
Научившись ловить раков в норах у песчаного берега, я утолял голод. А к лету, в часе ходьбы от моего лагеря, я обнаружил ухоженный и плодоносящий фруктовый сад. На деревьях росли сочные яблоки и потрясающе вкусные груши, чей аромат я, кажется, чувствую до сих пор. Но с каждым днём ко мне тихо подкрадывался час расплаты. В очередной раз, встав на истоптанную тропу, я отправился утолять утренний голод. Я проскочил через дыру, проделанную в колючем заборе, и тут же очутился на своём любимом дереве, ветви которого ломились от изобилия плодов. Не успел я дотянуться до приглянувшейся груши, как внизу послышался грубый голос...
— Мерзкий, гадкий воришка! Попался!
Кинув взгляд вниз, я увидел стоящего под деревом бородатого человека. В руках он держал ружьё. Взведя курок, он нацелил оружие в мою сторону. От страха я неловко переставил ногу с ветки на ветку, поскользнулся и, сорвавшись с высоты, без сознания рухнул на землю.
Не знаю, сколько времени прошло с той минуты. В сознание я пришёл от жуткой боли, пронзившей всё тело с головы до ног. Казалось, будто кто-то избивал меня, отчего кости выворачивались наружу. В ушах стоял оглушительный шум, словно в голову со всех сторон забивали гвозди.
Мне было плохо и очень страшно. Вокруг стояла сплошная темнота, из глубины которой доносился хриплый лай собаки. Я попробовал перевернуться со спины, чтобы встать, но все усилия оказались тщетными: правая нога была скована цепью, звенящей при каждом движении. На этот звук откликнулся тяжёлый топот сапог. Дверь скрипнула, и зажёгся свет.
Передо мной предстал тот самый бородатый человек. Он приблизился на несколько шагов, присел на корточки и спокойным голосом произнёс:
— Бог свидетель, если бы ты не свалился с того дерева, лежать тебе сейчас в сырой земле. Но там, на небесах, распорядились иначе. Пусть будет так, как им угодно. Живи и помни, благодаря кому ты всё ещё ступаешь по этой грешной земле».
Так я стал пленником. Мальчишка оказался в рабстве у цыганского барона по имени Ромулу.
На следующее утро, со скрипом отворив дверь, в каморку зашёл цыганёнок возрастом ненамного старше меня. Достав из кармана ключи, он стал неуверенно отмыкать кандалы на моей ноге. Спустя некоторое время, справившись с замком, он горделиво и в приказном тоне произнёс:
— Вставай.
Я поднялся и выпрямился во весь рост. К его удивлению, я оказался выше. Разозлившись, он ударил меня по голове и презрительно пробурчал себе под нос:
— Негоже батраку на хозяина свысока смотреть. В моём присутствии ты будешь подгибать колени, чтобы твоя голова была ниже моей.
Он снова ударил меня для острастки, и я тут же согнул колени, став ниже его.
— Ступай за мной, воришка, — удовлетворённо сказал он.
Выбора у меня не было. С болью, охватившей всё тело, я, словно калека, поплёлся за ним. Мы вышли во двор. Когда я ступил босыми ногами на сырую от росы траву, мне стало легче. Ощущая влагу на измученных пятках, я словно возродился и вновь почувствовал вкус жизни. Мне захотелось жить, невзирая на трудности, которые послала судьба.
Миновав двор, мы приблизились к беседке. За столом в оборванной рубахе сидел старик с густой седой бородой и тяжёлым взглядом несчастного человека. Он непрерывно смотрел в нашу сторону. Заметив нас, цыганёнок так же гордо бросил ему:
— Старик, принимай себе в помощь воришку.
— Бога побойтесь, какой из него помощник? Он, поди, ещё толком на ногах стоять не умеет...
Но цыганёнок был непреклонен:
— Барон так велел.
Старик в недоумении развёл руками и тихо проговорил:
— Велел так велел.
После этого цыганёнок развернулся и, словно важная птица, медленно удалился. Через минуту я остался наедине с милым на вид стариком, который тут же голосом доброго человека начал разговор:
— Как тебя угораздило оказаться в этом проклятом месте? И хватит уже, как курица, передо мной стоять. Я такой же батрак, как и ты, только пенсионер, в скором времени собирающийся на вечный покой.
Я выпрямился, облегчённо вздохнул и, переведя дух, робко осмелился сесть за стол на стул из спиленного древесного кругляка. В тот же миг из моих глаз хлынули слёзы, и я заплакал от раздирающей боли в ноге: рана начала кровоточить. Старик увидел, что я схватился за ногу, тут же бросился ко мне и, закатав оборванные штаны до колена, стал хлопотать над моей раной, тихо, почти шёпотом приговаривая себе под нос:
— Как только земля носит таких негодяев, а хороших людей обрекает на страдания с самых ранних лет… Отчего так? — вдруг задал он мне вопрос.
Сквозь слёзы и дикую боль у меня вырвался ответ:
— Видимо, жизнь для таких, как мы, — тюрьма, а для них — наслаждение.
Поступив в распоряжение старика, я стал помогать ему по хозяйству. В основном на нас лежала ответственность по уходу за лошадьми нашего хозяина, который души не чаял в своих скакунах, особенно в жеребце по кличке Буран. Барон был жесток и за провинность, причинившую вред любимому питомцу, карал смертью, а после избавлялся от тел, сжигая их в печи, огонь в которой разжигался строго по ночам. Старик боялся барона больше огня и при виде его кланялся до самой земли.
Однажды на рассвете в конюшню неожиданно зашёл хозяин и застал нас сидящими на пустых перевёрнутых вёдрах. Увидев барона, старик торопливо вскочил и мгновенно поклонился, да так низко, что задел головой лежавший перед нами мешок с овсом. По лицу барона скользнула хмурая усмешка, обнажив сверкнувшие золотые зубы. С движением которых он заговорил:
— Аккуратнее, старик, не то в один день таким поклоном можно себе и голову размозжить. Откуда ты только свалился на мою голову? Как, воришка, справляется? Или сразу его в костёр, чтобы похлёбку зря не переводить на такого лодыря, как ты?
— Что вы, хозяин, он уже вполне справляется самостоятельно! От негодника толку больше, чем если бы я был без него, — испуганно ответил старик.
— Завтра приедет мой брат с покупателями на лошадей посмотреть. Уведите Бурана из конюшни, пусть в саду попасётся, не то увидят — украдут, — дал наставление барон.
— Как прикажете, хозяин, — поклонился старик.
Буран казался мне богом среди остальных лошадей: ретивый и неприступный, как высокая скала. Он не признавал никого, кроме барона и старика, которым позволял себя оседлать. Старик потихоньку рассказывал, что барон убил прежнего хозяина коня, а скакуна увёл с собой, поэтому никому его и не показывал. Он боялся, что цыгане проведают о том, что Буран находится у него, и каждый раз, когда приезжала их свора, отправлял нас троих в тот злополучный сад».
Ранним утром, как только начало светать, мы покинули имение Ромулу и отправились на пастбище. Углубившись в сад, подальше от посторонних глаз, мы устроились под огромной плодоносящей яблоней, чьи плоды то и дело срывались с веток и расшибались вдребезги о зелёную траву.
Бурану надели длинный чумбур и привязали его неподалёку, где он принялся за своё любимое занятие — щипать свежую траву. Время шло. К обеду солнце стало припекать, и я, спросив разрешения, прилёг в тени. Старик позволил мне сомкнуть глаза, и я задремал. Мне приснился сон.
Я стоял в глухом лесу, а вокруг, в непроходимых зарослях, слышался лай собак, от которых я спасался бегством. Вдруг послышался голос старика: он, сгорая от боли, истошно кричал и звал смерть. Позади себя я услышал страшное рычание. Осторожно обернувшись, я увидел хозяйскую лайку. Она оскалила клыки и бросилась на меня, и в этот момент я проснулся.
Пробудившись от кошмара, я встал на ноги, отряхнул прилипшую к штанам траву и неторопливыми шагами пошёл в сторону старика. Но когда я дошёл до места, где был привязан Буран, то, к своему ужасу, не обнаружил там ни коня, ни старика. Я стал кричать во весь голос, но в ответ слышалось лишь моё собственное эхо. Страх начал овладевать моей душой.
В поисках старика и коня время летело так быстро, что я не успел оглянуться, как настал вечер и солнце уже приблизилось к горизонту. Пора было двигаться в обратный путь — путь, который предвещал мне одному страшную беду, а, быть может, и погибель.
Только я успел отогнать эти гнусные мысли, как светило скрылось за горизонтом и на фруктовый сад упали ночные сумерки. Когда вокруг померкло, вдали послышался яростный лай хозяйских собак, а затем — стук копыт. На конях сидели всадники, и среди их голосов я стал различать знакомые.
— Ищите старика и мальчишку! — во весь голос гневно кричал барон, своим жутким тоном наводя на меня ужас.
— Рамадан, найди мне это старое ничтожество, чтобы я шкуру с него смог снять живьём! — орал он старшему сыну.
Затаившись за деревом, я застыл словно камень, вслушиваясь в приближающийся галоп. Конь вот-вот должен был проскакать мимо, но, к моему счастью, издалека раздался громкий голос Рамадана:
— Отец, собаки взяли след!
Услышав слова сына, всадник развернулся и поскакал в противоположную сторону, тем самым избавив меня от столкновения с бароном.
Воспользовавшись случаем, я побежал по грушевой аллее и, быстро миновав небольшую поляну, стал взбираться на возвышенность. Она была сплошь покрыта непроходимой смесью колючек и крапивы. Превозмогая невыносимую боль, я пробился сквозь заросли и спрятался, чувствуя, как в мою плоть вонзаются иглы диких растений.
В глубине сада всё ещё слышался лай собак и нечёткие голоса барона и его сыновей. Через некоторое время хаотичный шум толпы стал приближаться, крики становились громче, а слова — понятнее.
— Несносный старикашка, посмел украсть моего коня! — снова и снова громко приговаривал барон.
— Куда его, отец? — горделиво прозвучали слова Рамадана.
— Ромалэ! — скандировал цыганский барон с удовлетворением.
Выстрел из ружья разрезал ночное небо. Раздался свист всадников и визг лошадей, и сквозь этот шум стал пробиваться замученный, испуганный до смерти голос моего пропавшего товарища.
— Не убивай меня, хозяин! Они заставили меня! Твои цыганы! — причитал пойманный старик.
Через некоторое время из-за деревьев грушевой аллеи замелькали световые зайчики от фонарей в руках тех, кто волок за собой старого бедолагу. Тот кое-как поспевал за хозяйской лошадью и, спотыкаясь, то и дело падал, но чудом умудрялся вновь встать на свои старческие ноги.
Первыми на поляну, перед моим взором, выбежали четыре собаки. Сосредоточившись, они стали обнюхивать каждое дерево и каждый куст. Вслед за ними из зарослей показался силуэт обречённого на погибель старика. Рамадан отвязал его от своего коня и сильным толчком в грудь повалил на землю. Старик оказался в плотном кольце всадников, вооружённых охотничьими ружьями.
Он лежал на промокшей от росы траве и дико, болезненно рыдал, крепко вцепившись руками в землю и уткнувшись лицом в лесные цветы. Он предвкушал самое страшное, что могло его ожидать, — мучительную смерть, к которой он был приговорён.
— На колени, старый сатир! — сквозь стук копыт произнёс в гневе барон.
— На колени! — повторил вслед за отцом Рамадан, после чего раздался выстрел, пронзивший звёздное небо.
— На колени, не то псам на растерзание отдам! — снова гнусным голосом пригрозил барон. — Рамадан, помоги этому ничтожеству подняться.
Услышав приказ, старший сын мигом спрыгнул с коня, взял старика за шиворот и поставил на колени его еле живое тело, после чего накинул ему на шею верёвку и так же быстро запрыгнул обратно в седло.
Фонари светили старику в лицо, ослепляя его. Зажмурившись, он вдруг увидел свет — свет, который манил уставшего и обречённого человека по ту сторону реальности, откуда он когда-то пришёл в этот несчастный мир. Почувствовав лёгкое дуновение ветра, обнявшее его тело, он наконец прикоснулся к свободе, к которой шёл долгие семьдесят лет.
Одна его рука ухватилась за тот мимолётный ветер, а другая всё не решалась расстаться со смертной оболочкой. И тут старик, который никогда не молил Бога и не просил Его ни о чём за все прожитые годы, посмел обратиться к своему Создателю:
— Боже, я много согрешил пред Тобою, — сказал он, не поворачиваясь в сторону барона.
— Боже, я был слеп, когда мне нужно было смотреть трезво на мир, в котором я родился, и принять его как Твой дар.
— Боже, я был глух, когда мне нужно было прислушиваться к заповедям, написанным Твоими устами.
— Боже, я был нем, когда мне нужно было говорить правду, но я молчал, боясь причинить себе вред, из-за чего страдали невинные люди…
— Молчи, старый прихвостень! Не смей взывать к Нему в моём присутствии! — громко крикнул барон, но старик его уже не слышал и ещё громче взывал к небесам.
— Господь, обрати свой взор на несчастного человека и услышь мои слова, ибо и Ты провинился передо мной! Я страдал в годы, когда шла большая война, на которой мне приходилось убивать и провожать в Твою обитель друзей и братьев, кого сразили вражеские пули. Господи, Ты отнял у меня душу, но не посмел забрать мою жизнь, чем обрёк на муки свыше моих сил. Потом Ты отнял у меня тех, кого я любил больше всех на свете. Я остался один, без крова над головой и с большой тяжестью на сердце. Я блуждал по сотворённому Тобой миру и везде проклинал Тебя.
Теперь, когда мой час пробил, я стою перед Тобой на коленях и с надеждой жду справедливости на чаше божественных весов. На ней Ты, Отец Небесный, взвесишь все мои грехи и противопоставишь им ту судьбу, которую уготовил мне. И Ты познаешь правду: что я был Твоим сыном больше, чем Ты мне — отцом. И сейчас, на границе последнего вздоха, я прошу лишь об одном: избавь меня от бренной плоти и призови мою поникшую душу в Царство Твоё, где я снова смогу заключить в объятия своих близких после столь долгой разлуки. Разлуки, случившейся и по Твоей вине тоже.
— Ну как, старый лис, услышал тебя твой Бог? — усмехнулся барон. — Бога нет! Я для тебя здесь бог, мерзавец, посмевший украсть у меня коня!
Но в ту ночь барон ошибался. Ветерок, обнявший тело старика, становился всё сильнее, пока не перерос в настоящую бурю. Собаки, испугавшись, бросились врассыпную. Лошадь Рамадана дёрнулась, натянула верёвку и, затянув петлю на шее старика, оторвала его от земли. В то же мгновение верёвка с треском лопнула, и бездыханное тело рухнуло на ночные цветы.
Через минуту всё стихло, будто и не было никакой бури. Барон и его отпрыски, потрясённые увиденным, застыли в молчании. Страх начал сковывать их души — сердца, в которые на мгновение постучался сам Господь.
— Что это было, отец? — заикаясь, произнёс Рамадан.
Младший сын заплакал от дрожи, пробежавшей по телу. Лишь непоколебимый барон, быстро придя в себя, строгим голосом начал наводить порядок:
— Чего нюни распустили, сорванцы? Нет никакого Бога, это всего лишь ветер! Рамадан, проверь старика, быть может, жив ещё старый лис.
Услышав приказ, Рамадан с осторожностью спустился с лошади и медленно подошёл к телу. Он стал прощупывать пульс, но, не обнаружив сердцебиения, со страхом в голосе произнёс:
— Он мёртв, отец. Господь услышал его слова и призвал его в Свою обитель.
— Молчи, негодник! — крикнул барон на сына. — Возьми себя в руки! Если бы сюда спустился сам Господь и прихватил меня с собой за совершённые злодеяния, но я здесь, живой. Значит, это был мимолётный ветер. Роковая случайность, ставшая причиной смерти старого негодяя.
Снова воцарилась тишина. Барон, нервно дёргая головой, в недоумении прокричал:
— Мальчишка! Ищите мальчишку! Рамадан, отвяжи старика и с братом отправляйся вглубь сада. Я пойду в лесополосу. Он не мог далеко уйти.
Через минуту я остался один. У подножия опушки, в нескольких десятках шагов, лежал мёртвый, но счастливый старик, от которого я не мог оторвать взгляда. Зная, в какую сторону ушли преследователи, я инстинктивно выбрался из зарослей. Бросив последний прощальный взгляд на старого товарища, я посмотрел на луну, которая своим светом указывала мне путь во тьме.
Не успел я сделать и нескольких шагов, как на единственной тропе впереди загорелись чьи-то глаза, а затем послышалось рычание. Из тени кустов появилась хозяйская собака. Словно опытный охотник, она перегородила мне дорогу, по которой я мог бы сбежать из этого проклятого сада. Много мыслей пронеслось в моей голове, но я хорошо помнил: страх покинул меня в ту минуту. Стоя лицом к её злобной морде, я почувствовал, что псина вовсе не желала мне зла, а, напротив, хотела помочь уцелеть.
В этот миг из глубины фруктового сада послышался голос разгневанного барона: «Гадкий, мерзкий мальчишка, да пусть земля уйдёт из-под твоих ног, а глаза не увидят рассвета!» Собака, засуетившись, словно почувствовав моё смятение, оказала мне неоценимую услугу. Она нашла лучшее лекарство от моего состояния: оскалив острые клыки, она стала рычать и кидаться на меня, прогоняя прочь в ночную мглу. Увидев её злобную морду, я испугался и наконец сумел сделать первый, самый важный шаг. После этого ноги сами понесли меня прочь от рабства.
Я побежал в сторону луны, озарявшей мне путь. Мой бег становился всё быстрее. Я не думал останавливаться, чтобы перевести дух, и бежал всю ночь напролёт. Сколько раз я падал и поднимался, продолжая движение, — одному Богу известно. Но, невзирая ни на что, я продолжал свой самый быстрый и долгий забег, который закончился лишь с рассветом на краю обрыва.
Под обрывом простирался золотистый песок, омываемый волнами могучей и широкой реки. Противоположный берег едва проглядывал сквозь пелену тумана.
Мои силы были на исходе, тело ломило от боли. Я понимал, что нужно двигаться дальше, но в этот миг раздался треск, и край обрыва ушёл у меня из-под ног. Скатившись вместе с глыбами сырой земли, я рухнул на мягкий утренний песок и от боли и усталости потерял сознание.
Когда я очнулся, то к своему удивлению обнаружил, что лежу на мягкой кровати в хате. У окна маячил силуэт пожилой старушки. Так я спасся от барона и его отпрысков и, по всей вероятности, от верной гибели.