Пленник Таис Афинской. продолжение 2

На следующий день меня снова привели к Таис. Та же комната, тот же полумрак, прорезаемый лучами закатного солнца, та же обстановка, только закусок стало больше — на низком столике дымилось пряное мясо, источающее аромат трав и далеких стран.
 — Говори, — разрешила Таис, отпивая вино из золотой чаши.

— То, что я вчера узнал, никак не укладывается у меня в голове, — начал я, чувствуя, как волнение сменяется азартом исследователя. — Зная твое величие, я уверен, что у тебя есть большая цель и план. Конечно, мне интересно, зачем я тебе нужен, какая роль, если она есть, мне отведена?

Таис медленно перевела на меня взгляд своих глубоких, почти немигающих глаз.
— Да не нужен ты мне, — ответила она с обезоруживающей прямотой. — Сейчас мне просто нужен собеседник, знающий ситуацию. Мы с тобой полгода изучали «Политию» Аристотеля. Эти учёные в быту, как дети — ничего не могут, но мысли о великом обустройстве мира, человеческого общества... здесь они мастера создавать картины. Им, видимо, помогают духи.
 Я молчал, глядя на куски мяса. В памяти всплыл давний разговор с Одиной о людях, осуществляющих реальность на бытовом уровне. Земледельцы, строители, ремесленники, даже рабы — у Аристотеля они составляли нижний ярус основания пирамиды. Там, в гуще повседневности, они были перемешаны с низшими сущностями, духами и демонами. Этот слой, создающий необходимое для жизни, был самым многочисленным. Из него выходили классы и касты, составляющие основу государства торговцы, воины, ремесленники. На вершине же,  была царская, божественная власть. Как и высшее божество, она казалась почти неизменной. Но где в этой пирамиде место людям мыслящим и стремящимся к идеалу?

— Таис, — произнес я, подаваясь вперёд, — а что, если пирамида имеет ауру? Одна часть — физический план, геометрически правильное платоново тело. А другая часть — высоко духовная, надстроенная над ней, содержащая пропорции пирамиды Хеопса. Тогда любая сущность первой пирамиды может иметь свое значение во второй. Это аура первой пирамиды. И это значит, что, например, поэтом или певцом может стать любой человек, несмотря на материальный уровень, на котором он находится. Потому что пирамида Хуфу — это гармоничная пирамида.

Как всегда, когда речь заходила о геометрии пирамид, у меня появилось непреодолимое желание перенести мысли на чертежи. Под рукой не было папируса, и я, не сдержавшись, потянулся к стене, чтобы начать царапать на ней острым краем кубка. Таис властным жестом остановила меня. Она коротко приказала служанке принести папирус, коламбус  и чернила — красные и чёрные. Я склонился над свитком. Рука двигалась сама собой, подчиняясь логике чисел и пропорций. Я набросал схему, где жёсткая иерархия Аристотеля прорастала сквозь «идеальную» надстройку, превращаясь в живую систему. Таис с трудом понимала метаморфозы на чертеже: её брови сходились к переносице, когда она пыталась уловить связь между «рабом» и «поэтом». Но моя болтовня и магия линий сделали своё дело. Я объяснял, как социальный слой превращается в духовный поток, как гармония пропорций Хеопса уравновешивает хаос быта.

— Посмотри, — я ткнул пальцем в точку пересечения, — здесь Аристотель встречается с вечностью, — закончил я, чувствуя, как в комнате сгущается воздух. — Если мы наложим «Политию» на эту сетку, то увидим, что государство — это не просто застывшая структура, а живой организм, который дышит через своих граждан. Каждый, кто способен осознать свою связь с вершиной, перестаёт быть просто «инструментом» или «функцией». Он становится сосудом, через который Божественный Логос проливается в материю.

Таис медленно провела пальцем по линии, начертанной красными чернилами — цветом крови и инициации. Её ноготь, украшенный перламутром, замер на вершине схемы, там, где геометрия переходила в чистый свет.

— Ты говоришь о теократии духа, — прошептала она, и в её голосе зазвучали отголоски древних гимнов. — Ты хочешь сказать, что раб, который видит гармонию в пропорциях камня, который он тешет, уже не раб? Что он уже находится в той самой «ауре», в «Золотом сечении» богов?

— Именно, — я подался вперёд, чувствуя, как слова обретают силу заклинания. — Аристотель видел в них лишь материал, «одушевлённые орудия». Но если мы применим пропорции Хеопса, мы увидим, что этот материал и есть фундамент, на котором держится небо. Это не просто камни, это застывшая молитва. Если фундамент осознает свою причастность к вершине, государство перестаёт быть тюрьмой и становится алхимическим тиглем, где свинец человеческих судеб превращается в золото бессмертия.

Таис откинулась на подушки. В полумраке её глаза казались двумя бездонными колодцами, в которых отражались звёзды, невидимые для обычных людей.

— Ты опасен, — произнесла она, и в её голосе прозвучал холодный металл ритуального ножа. — Ты предлагаешь дать людям знание, которое делает их свободными внутри любой клетки. Аристотель учил, как управлять толпой, как пастух управляет стадом. А ты... ты предлагаешь каждому стать жрецом самого себя. Если каждый поймёт, что он — часть гармоничной пирамиды, что он — искра божественного огня, заключённая в глину, кто тогда будет подчиняться законам земных царей?
— Тот, кто осознал закон Космоса, не нуждается в принуждении, — ответил я, чувствуя, как внутри меня вибрирует некая неведомая струна. — Он служит не господину, а Порядку, который выше жизни и смерти. Он становится частью Великого Делания.

Таис долго молчала. В комнате запахло озоном и ладаном, хотя курильницы давно погасли. Она взяла свиток, бережно свернула его, и я увидел, как её пальцы слегка дрожат — не от страха, а от соприкосновения с чем-то, что было старше самой Греции.

— Завтра, — сказала она, глядя сквозь меня, в пространство, где время теряло свою линейность. — Мы продолжим. Но не здесь. Я покажу тебе место, где твои чертежи обретают плоть. Место, где камни помнят прикосновение рук тех, кто строил пирамиды по чертежам атлантов. Ты увидишь, как «низшие» сущности, о которых ты говорил, возводят храмы, сами не ведая, что они — лишь инструменты в руках Демиурга. И тогда мы поймем: твоя теория — это путь к просветлению или ересь, за которую боги карают безумием.

Мне приснился сон. Бескрайняя пустыня, палящее солнце, и в центре — стройка гигантской, гораздо выше Вавилонской башни, пирамиды. Работает бригада вольных каменщиков, которые закладывают фундамент. Из глаз и пальцев мастеров исходят красные и зелёные лучи, показывающие, как точно класть огромные каменные блоки. Рядом находятся приборы, указывающие направление на север.

Я вспомнил, как та же бригада возводила маяк — тогда они с лёгкостью перемещали блоки размером с быка. Сейчас же блоки были в десятки раз больше, но летали они быстрее и дальше, совсем без участия строителей. Блоки знали своё точное место в структуре пирамиды, словно обладая разумом. Всё происходило так стремительно, что я едва успевал следить за процессом. Помимо известняковых, стали появляться гранитные блоки разной формы и размеров, из которых возникали внутренние коридоры, лабиринты, залы, комнаты и каналы. Через час строительство завершилось установкой крохотного по отношению к высоте сооружения Бен-бена, высота которого была меньше человеческого роста. Ко мне подошёл один из каменщиков.

— Что ты хотел здесь увидеть? — спросил он.

— Как у вас получается так строить? — ответил я.

— Иногда в истории человечества такие моменты случаются. Было это в прошлом и будет в будущем, например, при возведении Кораллового замка, — объяснил он.

— Почему вы служите Эле? И кто она такая? — спросил я дальше.

Каменщик ответил:
— Это власть, сила и воля, которая будет править веками. Она охватит весь мир и будет держать его под контролем. Тысячелетиями через неё будет проходить вся история человечества. Мы, каменщики, будем её гвардией. А теперь уходи. Ты — торговец, убийца и предатель.

В этот момент маленькая пирамидка на вершине главной пирамиды приподнялась и начала вращаться то в одну, то в другую сторону. Мы с каменщиком оторвались от земли и понеслись головой вперёд к верхушке. Всё — инструменты, стройматериалы, люди, животные и даже ветер с песком — устремлялось в отверстие на самой вершине. Я приблизился к расширяющемуся отверстию и увидел, что пирамидку поднимают и вращают руки каменщиков. Свет начал угасать, солнце вытянулось в лучи и тоже исчезло, всасываемое в отверстие. Наступила ночь, появились звёзды, которые одна за другой погружались в чёрную бездну. Пространство схлопнулось и перестало быть.

Бен-бен прекратил вращаться и встал на своё место. Я руками держал пирамиду, превратившуюся в модель. Она была почти невесома. Кроме меня и модели, вокруг не было ничего. Вдруг на одной из граней модели, в месте, где, как я знал, должен был быть центр вписанного шара, появился глаз и раздался голос:

— Что ты здесь хотел увидеть?

— Где всё? — спросил я.

— Всё в твоих руках, — прозвучало в ответ. — Подними пирамидку-вершинку, и всё вернётся на свои места. Только судьба твоя неизвестна.

Я остался в раздумьях: что же мне делать дальше? Я стоял в абсолютной пустоте. Вокруг не было ни песка, ни неба, ни даже того палящего солнца, что ещё мгновение назад выжигало мои глаза. В моих руках, словно застывшее эхо реальности, покоилась модель пирамиды. Она была тёплой, почти живой, и пульсировала в такт моему собственному сердцу. Глаз на грани модели моргнул. Это был не человеческий глаз — в его зрачке отражались целые галактики, сжимающиеся и расширяющиеся в бесконечном танце.

— Что мне делать? — повторил я, и мой голос прозвучал глухо, словно в пустой гробнице.

— Выбор прост, — ответил голос, исходящий отовсюду и ниоткуда. — Ты можешь вернуть всё, как было. Мир вернётся в своё русло: пустыня, песок, история, твои грехи, твои предательства. Ты вернёшься в своё время, но останешься тем, кто ты есть — торгашом, ищущим выгоду в руинах вечности.

Я посмотрел на крошечный Бен-бен. Он казался таким хрупким, но я помнил, как он втянул в себя само солнце.

— А если я не подниму его? — спросил я, чувствуя, как пальцы невольно сжимают холодный камень навершия.

— Тогда ты останешься здесь, — ответил голос. — Вне времени. Вне пространства. Ты станешь хранителем пустоты, из которой рождаются миры. Но ты никогда не сможешь коснуться того мира, который предал.
Я закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись лица тех, кого я обманул, и кровь, которую я пролил. Я вспомнил слова каменщика: «Ты торгаш, убийца и предатель». Он был прав. Весь мой мир был построен на лжи, и, возможно, именно поэтому я оказался здесь — в эпицентре истины, где ложь не имеет веса.

— Ты сказал, что всё в моих руках, — прошептал я.

— Всё, — подтвердил голос.

Я почувствовал, как модель в моих руках начинает вибрировать. Она хотела вернуться в состояние хаоса, она жаждала поглотить ещё больше света. Я понял: если я подниму Бен-бен, я просто запущу цикл заново. Снова будут строители, снова будет Эла, снова будет история, полная боли и амбиций. Но если я не подниму его... я стану ничем.

Жить иль не жить, рождаться или не рождаться? Зачем мне в мире появляться, ведь проявление — это боль. Та боль, которую не взять с собой. Я лучше в мире без пространства, без времени. Для постоянства побуду здесь хотя бы чуть-чуть, где можно на века заснуть.