Внимание! рассказ написан ии. сюжет мой

ВНИМАНИЕ! Рассказ написан ИИ. СЮЖЕТ МОЙ. Я дал задание, стиль, место, эпоху, сюжет. Текст полностью ИИ. ЭТО ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ ТЕКСТ, который я публикую от ИИ. ПРОСТО ЭКСПЕРИМЕНТ. ОН МЕНЯ ПУГАЕТ.

Как Иван Андреевич зуб лечил

В усадьбе Покровском стояло тихое сентябрьское утро. Иван Андреевич Образцов, отставной поручик и человек необыкновенно доброго сердца, сидел на террасе перед большим тульским самоваром, пил чай со сливками и читал старый календарь, где между прочим было напечатано, что «горячий чай способствует ясности рассуждений».

Барыня, Елизавета Павловна, разливала чай по чашкам.

В это время на террасу поднялся староста Архип Савельич и, сняв шапку, поклонился.

— Батюшка Иван Андреевич, позвольте доложить: у крестьянина Прокофия зуб разболелся так, что всю ночь бедняга не спал. Просится в город к лекарю.

Иван Андреевич отложил календарь и посмотрел с участием.

— Зуб, говоришь? Какой именно?

— Нижний, сударь; щека у него распухла изрядно.

— Экая важность! Для этакого дела вовсе не требуется город и лекарь. Я, Архип Савельич, в полку не один зуб собственноручно вырвал.

Барыня тихо заметила:

— Сударь мой, полковая память ваша, без сомнения, драгоценна, но, может быть, всё-таки лучше отпустить человека к лекарю?

— Душа моя, ты недооцениваешь мой опыт. Позови сюда Прокофия.

Через несколько минут явился сам страдалец — мужик крепкий, но совершенно уничтоженный болью.

— Что, братец, мучает тебя?

— Мучает, батюшка, сил моих нету.

Иван Андреевич внимательно осмотрел опухшую щёку и важно произнёс:

— Дело ясное. Зуб надлежит удалить немедленно, пока воспаление не распространилось по всему естеству.

Прокофий заметно побледнел.

— Нет, батюшка Иван Андреевич, уж лучше я в город поеду. Может, ещё само пройдёт.

— Полно, братец. Неужто ты думаешь, что я стану рвать тебе зуб без всякого облегчения? Степан, подай рюмку анисовой водки.

Прокофий перестал отступать.

— А водки много ли полагается?

— Для храбрости — рюмка; ежели зуб окажется особенно злонамеренным, то, может быть, и вторая.

Прокофий подумал, потрогал распухшую щёку и вздохнул:

— Что ж, батюшка, коли для лечения требуется водка, тогда, пожалуй, можно и попробовать.

После первой рюмки он заметно приободрился.

Но Иван Андреевич вдруг задумчиво посмотрел на графин и сказал:

— Впрочем, в подобных операциях твёрдость руки требуется не только от пациента, но и от врача. Налей-ка, Степан, ещё одну — исключительно для поддержания хирургической решительности.

Степан исполнил приказание без малейшего удивления: за долгие годы службы он знал, что у барина всякое важное дело требует предварительного обсуждения с анисовой водкой.

После первой стопки Иван Андреевич стал увереннее.

После второй — необыкновенно рассудителен.

— Теперь, — произнёс он, поправляя жилет, — рука моя находится именно в том спокойном состоянии, которое древние медики называли надлежащим равновесием соков.

Барыня тихо заметила:

— Сударь мой, мне начинает казаться, что равновесие соков постепенно нарушается у всех присутствующих.

— Степан! — продолжал барин. — Ступай на конюшню и вели кузнецу дать самые небольшие клещи, какие у него найдутся.

Через несколько минут Степан возвратился с железным орудием весьма внушительного вида.

— Это ещё что такое?

— Меньших, сударь, у кузнеца не оказалось; он сими клещами обыкновенно подковы придерживает.

Прокофий посмотрел на клещи с таким выражением, словно зубная боль внезапно перестала казаться ему величайшим несчастьем жизни.

Барыня осторожно заметила:

— Сударь мой, а не надлежит ли подобные инструменты сперва как-нибудь очистить?

Иван Андреевич тотчас оживился.

— Совершенно справедливо, душа моя! В медицине чистота есть первое дело. Степан, любезный, принеси кипятку.

Кипяток принесли.

Барин опустил клещи в чашку, подержал их немного и важно произнёс:

— Теперь они почти как у городского лекаря.

Степан почтительно кашлянул.

— Осмелюсь доложить, ваше благородие, кузнец ими сегодня поутру раскалённую подкову держал.

— Тем лучше, друг мой! Стало быть, они уже были подвергнуты сильному огню, а огонь, как известно, уничтожает всякую вредную нечистоту.

Прокофий робко спросил:

— Батюшка Иван Андреевич, а водки ещё нельзя ли для большей чистоты?

— Можно, братец, — отвечал барин великодушно. — В нынешнем лечении водка приносит необыкновенную пользу: и больного ободряет, и инструмент очищает, и лекаря располагает к решительности.

После второй рюмки Прокофий был окончательно усажен на стул, а кузнечные клещи признаны годными к медицинскому употреблению.

Вокруг собрались Архип Савельич, Степан и даже ключница Агафья Ивановна, пришедшая под предлогом уборки, но явно желавшая видеть исход предприятия.

— Раскрой рот пошире, братец, — сказал Иван Андреевич с необыкновенною важностью.

Прокофий раскрыл.

Барин наклонился, прищурился и долго что-то высматривал.

— Свечу сюда… Нет, не так близко: ты мне подпаливаешь бровь… Ага! Вот виновник всех беспорядков.

Он решительно ухватил зуб клещами.

— Теперь, братец, сиди смирно и не производи никаких внезапных движений. В зубоврачевании спокойствие есть половина успеха.

Прокофий зажмурился и вцепился руками в сиденье.

Наступила торжественная тишина.

Иван Андреевич потянул раз, другой, третий…

Раздался короткий треск.

— Слава Богу! — воскликнул барин, торжественно поднимая клещи. — Операция окончена благополучно.

Прокофий осторожно потрогал распухшую щёку, потом другую сторону рта, и лицо его приняло чрезвычайно странное выражение.

— Батюшка Иван Андреевич… больной-то зуб всё ещё на месте.

Все присутствующие посмотрели сначала на Прокофия, потом на клещи, в которых действительно находился зуб — только совершенно здоровый и, по-видимому, ни в чём не повинный.

На террасе воцарилось молчание.

Барыня первая отвернулась к окну.

Степан опустил глаза.

Архип Савельич с необыкновенным вниманием стал рассматривать потолок.

Иван Андреевич некоторое время изучал добычу, потом важно сказал:

— Гм… дело объясняется весьма просто.

Прокофий смотрел на него с отчаянием.

— Ты, братец, неверно указал зуб.

— Как же неверно, батюшка? Я на него всю ночь рукой держался.

— Этого недостаточно, друг мой. В подобных случаях требуется точность. К тому же ты сидел чрезвычайно беспокойно и в самый решительный момент произвёл некоторое уклонение головы влево.

Прокофий хотел было возразить, но, потрогав языком оставшийся больной зуб, только тяжело вздохнул.

Иван Андреевич, однако, не пал духом.

— Архип Савельич, распорядись немедленно заложить телегу и отвезти Прокофия в город к лекарю. Скажи, чтобы доктор особенно внимательно осмотрел нижний зуб с левой стороны — теперь, когда соседний удалён, ему будет гораздо удобнее добраться до настоящего виновника.

Прокофий поклонился с таким видом, словно город и лекарь внезапно стали для него величайшим утешением на свете.

Телега давно уже скрылась за липовой аллеей, а Иван Андреевич всё ещё сидел на террасе перед остывшим самоваром.

— Нет, душа моя, — говорил он, задумчиво отпивая чай, — я всё более убеждаюсь, что главная трудность врачебного искусства состоит не столько в лечении, сколько в самих больных. Ежели человек толком не знает, какой у него зуб болит, так что же можно сделать? Один показывает одно место, другой держится за другое, а в решительную минуту ещё и головой вертит.

Барыня молча помешивала ложечкой чай.

Степан уносил на кухню кузнечные клещи, тщательно обваренные кипятком и всё ещё пахнувшие анисовой водкой.

У самой двери он тихонько шепнул Агафье Ивановне:

— Где ж это видано, матушка, чтобы лошадиными щипцами человеческие зубы рвали?

— Горе-лекарь, — так же тихо отвечала Агафья. — Слава Богу ещё, что Прокофий живым уехал.

Но Иван Андреевич их не слышал. Он продолжал рассуждать с самым серьёзным видом:

— И всё-таки тревожно мне за Прокофия. В городе нынче всяких лекарей развелось множество: всё по-немецки, всё по книжкам, всё на латинском языке. А человек-то живой, не учебная картинка.

Он вздохнул с выражением искреннего участия.

— Да и водки ему там, пожалуй, не подадут как следует. У немецких лекарей всё сухо: сначала бумаги, потом порошки, а уж о душе больного никто не подумает. Я-то рвал не по немецкой науке, а по здравому рассуждению и с христианским человеколюбием.

Барыня поспешно отвернулась к окну.

— Нет, матушка, — продолжал барин всё с большим самодовольством, — нынешние учёные лекари слишком мудрят. Им бы всё инструменты особенные да правила заморские. А я полагаю так: ежели рука твёрдая, намерение доброе и больного предварительно ободрить надлежащим образом, то и лечение идёт успешнее.

Он помолчал и прибавил с важностью:

— Конечно, нынешний случай был несколько затруднён тем, что Прокофий недостаточно определённо указал зуб и сидел не совсем смирно в решительную минуту. Однако долг мой как помещика и благодетеля, по совести сказать, исполнен вполне.

Степан с Агафьей давно уже ушли на кухню, барыня занялась хозяйственными записками, а Иван Андреевич всё сидел на террасе перед опустевшим самоваром.

Он неторопливо допил последнюю чашку, задумчиво посмотрел на кузнечные клещи, лежавшие на подоконнике, покачал головой и проговорил уже почти самому себе:

— Нет… надо было мне, видно, по медицинской линии идти. Видать, дано мне это от Бога.

После чего взял ещё кусочек сахару, откинулся на спинку кресла и с величайшим удовольствием продолжал пить чай, пребывая в самом приятном убеждении, что утро его прошло необыкновенно полезно для ближних и чрезвычайно успешно для отечественной медицины.