Как Шпейер особняк продал

 Удивительные хитрецы успевали отхватить части горячего пирога с барского стола во все времена. Эта история случилась в Москве и к началу двадцатого века успела обрасти многочисленными придуманными, а может и реальными подробностями, утаить кои так старался генерал-губернатор.
Прежде чем перейти к самой афере, надобно сказать о человеке, ее затеявшем. Павел Карлович Шпейер был фигурой для тогдашнего общества столь же притягательной, сколь и опасной. Происходил он из рода дворянского — сын артиллерийского генерала Карла Шпейера. Благодаря стараниям родителя получил воспитание блестящее, кое, однако, мало способствовало успешному увеличению семейного дохода. Павел Шпейер оказался наделен талантами криминальной направленности. Служил он чиновником в Московском городском кредитном обществе, где его математический ум и знание юридических тонкостей и лазеек быстро нашли иное применение. В 1871 году этот бледный господин с тихим голосом и безупречными манерами сколотил вокруг себя пеструю компанию: здесь были и промотавшиеся князья Рюриковичи, и богатые купцы-старообрядцы, и карточные шулера. Название своему синдикату придумал сам Павел Карлович, вычитав его в модном французском романе Понсона дю Террайля — «Клуб червонных валетов». Это была не просто шайка воров, это было артистическое общество мошенников нового типа. Они презирали кистень и отмычку; их оружием были гербовая бумага, фальшивые векселя и гипнотическая сила светской беседы.
В ту зиму московский свет собирался у генерал-губернатора князя Владимира Андреевича Долгорукова во дворце на Тверской, что стоит супротив памятника Скобелеву. Здание это, возведенное еще Матвеем Казаковым для графа Захара Чернышева, дышало тяжеловесным имперским величием. Фасад его, строгий и желтый, скрывал внутри лабиринт анфилад, пахнущих старым деревом, пылью веков и легким душком казенной скуки. Поднявшись по беломраморной лестнице с медными балясинами, гость попадал сперва в Белый зал — холодный, торжественный, со стенами, укрытыми искусственным мрамором, и наборным паркетом, который скрипел под ногами офицеров гвардии подобно старому кораблю. Далее следовал Голубой кабинет, утопавший в тяжелом штофе, а за ним — Красный зал, парадная гостиная, блистающая золотом лепнины, огромными зеркалами в резных рамах и алым бархатом мебели, способная вместить разом до трех сотен танцующих пар.
Именно в этом Красном зале, глядя на то, как пламя свечей отражается в хрустале люстр, князь Долгоруков и попался на удочку Шпейера. Павел Карлович говорил мало, но метко. Он помянул брошюру «Положение о преобразовании армейской пехоты», которую юным адъютантом перевел когда-то сам Владимир Андреевич. Старая память военного министра оказалась слаще вина. Шпейер очаровал хозяина меланхолией истинного дворянина, уставшего от суеты управления губернией.
— Ваше сиятельство, — произнес наконец Шпейер, изящно отставляя бокал с рейнвейном. — Позвольте завтра показать ваш приют одному моему знакомцу? Лорд Томпсон. Старый англоман, ищет усадьбу под летнюю резиденцию. Человек деликатнейший, будет смотреть лишь фасад да конюшни.
Князь, польщенный интересом британца к своей резиденции, дал согласие.
На другой день Шпейер явился с англичанином. Мистер Томпсон оказался сух, высок и непроницаем, одетый в твид, пропахший лондонским туманом.
На другой день, в серый февральский полдень, Шпейер явился вновь. Он встречал гостей прямо у парадного подъезда, накинув на плечи тяжелую шинель с бобровым воротником. Едва лорд Томпсон ступил на заснеженный мрамор крыльца, Павел Карлович склонился в безупречном поклоне и заговорил — но не по-русски. С англичанином он беседовал легко и свободно, словно родился под серым небом Лондона. Его английский был чист, сух и изобиловал теми специфическими канцелярскими оборотами, которые так ценят британские юристы:
— *The heating system is quite modern for Russia, my lord*, — указывая тростью на медные решетки вентиляции в полу Белого зала, говорил Шпейер. — *Prince Dolgorukov invested a fortune in the comfort after the fire of twelve*.
Англичанин отвечал ему односложно, цедя слова сквозь зубы, и лишь кивал своим мыслям.
В это же самое время князь Долгоруков, стоя у окна своего кабинета на втором этаже, наблюдал за процессией во дворе. Видел он следующее: его добрый знакомый мсье Шпейер что-то почтительно объяснял иностранцу, плавно поводя рукой то в сторону конюшен, то на золоченый шпиль домовой церкви. Следом плелся дежурный чиновник из канцелярии — малый исполнительный, тугой на ухо и знавший по-иностранному лишь слово «гутен морген».
 Для мистера Томпсона звучало:
— *We are now proceeding to the Red Hall. Note the Sevres vases presented by Napoleon...*
А для князя Владимира Андреевича, смотревшего сверху, доносилось через двойные зимние рамы искаженное эхом, но вполне родное:
— ...ваша светлость... казаковская кладка... батюшкина галерея...
Шпейер намеренно громко переводил подробные расспросы англичанина про установленные печи, про свежесть ремонта как восхищение классическим фасадом и богатством внутреннего устройства особняка.
Князь, успокоенный этой звуковой иллюзией, перекрестился на купола Страстного монастыря и отошел от окна. Ему и в голову не могло прийти, что в эту самую минуту, шагая по беломраморной лестнице с медными балясинами, Шпейер продает его собственный дом.
Осмотр они начали снизу, пройдя через внутренний двор, вымощенный булыжником. Англичанин цепким взглядом оценивал толщину стен и прочность засовов. Затем поднялись выше. Шпейер выступал впереди с видом утомленного владельца:
— Здесь приемная батюшки, ныне моя библиотека. Потолки плафонные, роспись итальянская, хоть и потускнела от сырости петербургских зим, пока везли. А там, по галерее — портретная предков. Обратите внимание, милорд, на кисти Левицкого.
Чиновник, одурев от блеска золоченых багетов и запаха старой пыли, лишь согласно кивал головой, принимая эту экскурсию за обычную ревизию высокопоставленных гостей. Когда они проходили мимо домовой церкви Александра Невского, устроенной в правом крыле, Шпейер сделал незаметный знак глазевшему служке, и тот увел скучающего приказного проверять караулы на Тверскую площадь.

Оставшись в гулкой тишине Красного зала, покупатель и продавец заговорили уже без перевода. Движения лорда стали быстрыми. Из внутреннего кармана редингота появился сафьяновый бумажник. Сделка свершилась буднично, словно покупка перчаток у Шевалье. Сумма в сто тысяч рублей серебром заставила бы побледнеть иного московского фабриканта, но для британской короны это была цена хорошего скакуна. Шпейер небрежно кивнул на стены:
— Купчая у моего стряпчего на Ямской. Князь собирается съезжать, дела службы требуют переезда в Петербург. Дом свободен от долгов, я владею им на правах полной собственности, дарованной еще матушкой-Екатериной роду Чернышевых.
Англичанин выдал задаток и уехал. А вечером Шпейер снова сидел по правую руку от Долгорукова, рассуждая о печальной судьбе русской аристократии, вынужденной жить в этих холодных каменных коробках.
Неделя прошла в Москве как один сонный, тягучий день. Князь Долгоруков успел дважды дать обед для губернского предводителя дворянства и проиграть в лото сумму, достатную для годового содержания уездной больницы. О странном англичанине он почти забыл — мало ли чудаков бродит по первопрестольной? И вот на восьмой день, когда князь сидел в своем кабинете за тем самым письменным столом екатерининских времен и лениво пером выводил резолюцию на прошении о строительстве чугунного моста (который, разумеется, никогда не будет построен), дверь кабинета без стука отворилась.
На пороге стоял тот самый мистер Томпсон. Выглядел он до неприличия буднично: снял перчатки, положил цилиндр прямо на раскрытый бювар князя и тяжело дышал, словно пешком поднялся на третий этаж.
— *Good morning*, — буркнул британец и, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло для просителей. — *I believe the stove is smoking. The chimney needs sweeping*.
Князь Владимир Андреевич медленно поднял глаза. Он был человеком флегматичным, видевшим на своем веку и холерные бунты, и польские восстания, но сейчас его разум отказывался служить. В его собственном кресле, в его собственном кабинете, где пахло французским одеколоном и пылью казенных бумаг, сидел чужой человек и брюзжал на отвратительном английском про плохую тягу в печи.
— Милостивый государь… — начал было Долгоруков, чувствуя, как у него холодеет под ложечкой. — Потрудитесь объясниться. Где дежурный чиновник?
Англичанин молча полез во внутренний карман редингота. Движения его были медленными, хозяйскими. Он извлек сложенный вчетверо плотный лист бумаги, исписанный витиеватым почерком, и припечатал его к зеленому сукну стола тяжелой чернильницей князя.
— *This is the proof of purchase*, — отрезал Томпсон. — *One hundred thousand roubles. Paid in full to Mr. Speyer. I moved my things this morning. The valet is waiting downstairs with the trunks*.
Началась сцена, достойная кисти Федотова, если бы Федотов писал трагедии. Князь кричал что-то о генерал-губернаторской резиденции, о государе императоре, об оскорблении величества. Англичанин смотрел на него с той непередаваемой британской тоской, с какой смотрят на капризного ребенка, требующего вернуть ему съеденное варенье. Мистер Томпсон нисколько не волновался. Более того, он был глубоко оскорблен подозрениями.
— Я видел бумагу! — повторял он уже по-французски, ибо русский язык давался ему с трудом. — Собственными глазами! Господин Шпейер предъявил мне купчую крепость. Все чин по чину. Печать нотариуса господина Файнберга со Второй Ямской улицы. План владения. Опись мебели. Там стояла ваша фамилия, милорд… простите, ваше сиятельство. Но господин Шпейер объяснил, что вы лишь арендуете этот дом у короны, пока строятся ваши новые палаты на Мойке, и потому имеете полное право продавать казенную мебель!
Долгоруков схватился за сердце. Его мутило. Он узнал эту печать — действительно, гербовая бумага выглядела безупречно. Это была та самая контора, которую сняли «валеты» ровно на три часа одного дождливого вечера.
— Да позовите же переводчика! — взревел князь, ударяя кулаком по столу так, что подпрыгнула лампа. — Из Азиатского департамента! Живого! Немедля!
Через полчаса, нарушая все правила субординации, в кабинет втолкнули бледного чиновника Министерства иностранных дел — толмача, как их тогда называли. Бедняга только что пил чай с баранками и теперь переминался с ноги на ногу, глядя на багровое лицо градоначальника. Ему перевели суть претензий мистера Томпсона. Толмач надел очки, взял купчую двумя пальцами, долго шевелил губами, водя пальцем по строкам, а затем вдруг мелко-мелко затрясся. Из глаз его брызнули слезы — не горя, но самого искреннего, животного смеха.
— Ваше с-во… — прохрипел он, захлебываясь икая. — Помилуйте… Какая Мойка?.. Тут написано… Ой, не могу…
Он ткнул пальцем в середину листа:
— «Продает отставной поручик Павел Карлов сын Шпейер, именующий себя помещиком Пензенской губернии, английскому подданному Артуру Томпсону **дом деревянный на каменном фундаменте**, состоящий в Серпуховском уезде, при селе Гадюкино, двадцать восемь десятин земли с крестьянами мужеска пола сорок душ… А внизу-с, в скобочках, мелким шрифтом приписано: *"и конюшня о четырех стойлах"».
В кабинете повисла тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием князя.
Англичанин вскочил. Лицо его, обычно цвета вареного рака, пошло сизыми пятнами. Он вырвал бумагу из рук переводчика, впился в нее взглядом, потом посмотрел на тяжелые дубовые панели стен, на портрет Николая I в полный рост, на золоченую лепнину потолка… 
Это был крах не просто сделки, это был крах Британской империи в масштабе одной Тверской улицы. Лорд издал звук, похожий на скрип несмазанной телеги, резко развернулся и бросился вон из комнаты, забыв свой цилиндр на бюваре. Больше в Москве его никто не видел. Говорят, пароход до Саутгемптона отчаливал в ту же ночь.
 На столе осталась купчая крепость, заверенная печатью нотариуса с 2-й Ямской улицы. Как выяснилось позже, контора сия существовала ровно один вечер, снятая сообщниками Шпейера специально для этого акта, а чиновники, в ней сидевшие, исчезли вместе с закатом
Когда сорвали печати с дверей, Павла Карловича и след простыл. Говорят, видели его потом в игорных домах Баден-Бадена, иные уверяли, что доживает он век в парижском предместье Сен-Жермен. А москвичи долго качали головами: продать дворец генерал-губернатора, стоящий сотни тысяч, иностранцу прямо из-под носа городового — на такое способен был только истинный художник своего дела, достойный наследник Калиостро. Князь Владимир Андреевич предпочел сам  заплатить английской стороне отступные из собственного кармана, дабы позор этой дерзкой продажи не достиг ушей государя императора.
Самого же Павла Шпейера и след простыл. Говорят, видели его потом в Одессе, затем в Варшаве, а иные божились, что встречали его спокойное, задумчивое лицо на водах в Бадене.
Что наша жизнь, если не такая же случайная продажа великолепной тюрьмы, пока верный часовой спит на посту, не зная языка своих покупателей? Князь Владимир Андреевич слег в горячке от уязвленного тщеславия, а великосветская Москва судачила о происшествии ровно три дня, находя в этой дерзкой краже не преступление, а пикантную новеллу, достойную украсить любую скучную зиму. Душа человеческая любит блеск золота куда больше, чем сухую букву закона, особенно когда золото добыто не топором, а изящным поклоном и вовремя сказанной фразой о бренности бытия.