11 04. Первая операция сержанта Андреева

Руха, Панджшер, сержант Андреев Е.В. на крыше батальонного дувала.
 

       Обжорство сгущенкой и печеньем, принесёнными из «чипка», придало мне сил, однако, тратить поступившую в организм энергию на созидательный труд, это, как говорится, не наш метод. Распиравшее меня здоровье подтолкнуло к мысли снова пошвыряться гвоздями, я набрал их из ящика, но в ослятник бодро ввалился прапорщик, недавно бросивший нас на самотёк. Да так удачно всё сложилось – начальник прибыл на объект, а я держу в руках необходимые материалы, вроде как бы работаю.
 - Кто? Где? Как? – Начал шуметь прапор сквозь пыль, поднятую его экспрессией и сапогами. Взглядом он упёрся в Женьку Филякина, тот восседал на груде досок, густо дымил «Донской» сигаретиной и вызывающе «светил» двумя красными сержантскими «соплями». Прапор накинулся на Женьку:
 - Ни на секунду от них нельзя отвлечься! Вытворят не херню, так маструбацию! Доски прибиты криво, сержант, ты что, не видишь?
 - Никак нет, тарыш прапаршык, я – дальтоник. – Женька с быканом в руке меланхолично поднялся на ноги.
 - Сержант ты хренов, кто у вас тут старший?
 - Вы, тарыш прапаршык.
 - Ты что, сержант? Ты дурак?
 - Так точно. Умные в Баграме остались, а дураков послали в Руху.
       После Женькиных слов я выронил гвозди под ноги, схватился обеими ладонями за лицо и затрясся в беззвучном смехе. Прапор вращал глазами, открывал-закрывал рот, как рыбка без воды, хватал воздух, но выплыть из создавшейся ситуации не смог. Он сокрушенно покачал головой, махнул рукой, назвал нас словом "биздельники", умышленно "оглушив" букву "бэ", после чего мы разошлись, как в море поезда. А чё он мог нам сделать? В Руху отправить? Дык мы уже в ней находились.
       Едва мы пришагали в расположение роты, Рогачев объявил строевой смотр, приуроченный к боевой операции, назначенной командованием на назавтра. Смотр наша рота провела чётко и слаженно, хоть нас немного пополнили новыми солдатами и сержантами, которые пока ещё были не в теме, и, соответственно, ничего не умели. В любом подразделении имеется некая «критическая масса» умелых бойцов, они задают тон всему воинскому коллективу. Если эти «умелые бойцы» направляют свой авторитет и молодецкую энергию не на «дедовство», а в правильное русло, в подразделении резко повышается общий уровень собранности, а значит и боеспособности.
Тёмное время суток мы переночевали в ослятниках, поутру подскочили, навесили на плечи вещмешки и выдвинулись в сторону Пятнадцатого поста в режиме полной секретности, то есть, с грохотом и гиготом. Из соображений секретности командование приказало не подниматься на пост по привычной тропе, проложенной мимо батальона «царандойцев», типа, надо от них шифроваться, прятаться. Нам показали направление рукой «вонтуда», и запустили роту карабкаться по крутому каменистому склону.
       Солдатам на войне не положено спорить с командованием, поэтому мы выругались про себя некультурными словами, поправили на горбах вещмешки и попёрли «штурмовать» этот гадский склон.
       Впереди ротной колонны двигались сапёры, за ними бессменный головной дозор: Сакен, Саттар и Десенбаев, за ними двигались взводы согласно порядка нумерации: Первый взвод лейтенанта Зеленина, с самим Зелениным во главе, Второй взвод старшего лейтенанта Рогачёва, с Рогачёвым в середине, затем взвод Старцева, и в замыкании - гранатомётно-пулемётный взвод прапорщика Рушелюка.
Женька Андреев, как санинструктор, прописан по штату в составе Первого взвода, поэтому топал впереди, а я оказался в центре ротной колонны и видел оттуда, как падал новый сержант. В качестве «безграничного счастья» ему повезло выйти на первую операцию в горы в «союзных» сапогах, у них протектора не было изначально, вместо нормального рифлёного рисунка на подошвах были выдавлены какие-то неубедительные пупырышки.
       В учебке сержанта Андреева полгода, с утра до вечера, гоняли строевой подготовкой по асфальтовому плацу, каждый день, по многу часов, он молотил подошвами с размаху по асфальту «бац-бац!», «ать-два-левой»! От такого пристрастного использования, подошва сделалась лысая, как коленка протодиакона. После выпуска из учебки, командование направило сержанта Андреева на войну в горы, но не догадалось снабдить его обувью, приспособленной для прогулок по «тамошней» местности. Зато ему выдали полный комплект красивой, качественной парадной формы, выполненной из дорогой полушерстяной ткани. Видимо планировали, как он будет ходить в увольнения погулять по заминированному Мариштану. В результате нелепой комплектации сержант Андреев с трудом мог передвигаться по камням, а если нога попадала на грунт склона или на песок между скал, она срывалась, проскальзывала, и Женька постоянно падал на четвереньки.
       Всё было очень плохо до тех пор, пока сапёры не наткнулись на ПМНку. После этого сделалось ещё хуже. ПМНка ни от кого не пряталась, её не требовалось искать, она торчала на склоне, как на выставке. Ветром вокруг неё сдуло почву, и она непринуждённо красовалась эбонитовым корпусом с резиновой крышкой и стопорным кольцом. При подъёме по склону на четвереньках, бойцам пришлось буквально тыкаться в мину носом, ибо сапёры не стали её уничтожать, просто перешагнули и пошли дальше. Каждый, кто на карачках лез за сапёрами, сначала тыкался в эту мину лицом, потом проносил над ней туловище, а затем перешагивал ногами. Могу лишь догадываться, как это делал сержант Андреев на своих лысых подошвах. Если бы его нога проскользнула, то, как говорил Андрюха Орлов: - «Только БАХ! – и драные носки дымятся на СПСе».
       В конце концов кто-то над этой миной умудрился не пройти. Мне было не видно, кто это сделал и как, то ли боец наступил рядом и выдавил мину почвой, то ли поскользнулся и столкнул её со склона ногой. Тайна сия осталась неведома и не раскрыта, я лишь услышал, как выше меня по склону солдаты начали выкрикивать:
 - Мина!
- Мина!!
- Мина!!!
По привычке я поднял взор вверх сразу, как услышал первый выкрик. Так надо делать всегда, если желаешь увернуться от летящего сверху предмета, поэтому я кинул взгляд наверх и увидел, как по склону катилась ПМНка. Она петляла между камнями, ежесекундно изменяла направление движения, мне надо было бы глядеть, куда эта гадина катится, с другой стороны, если она подскочит, перевернётся и шлёпнется на нажимную крышку, то непременно произойдёт взрыв, который разбросает в разные стороны эбонитовые осколки и груду каменной крошки. Следить за движением катящейся по горам ПМНки – это всё одно как глядеть на Медузу Горгону. Щя как шандарахнет, и не бывать тебе больше Зорким Соколом. Ну, и что делать в такой ситуации? Отвернуться, или смотреть, вдруг она отскочит от чего-нибудь и покатится прямо ко мне? Я прижался грудаком к протоптанной солдатскими гамашами канавке, башку постарался подсунуть под кусок скальника. Хрен с ним, решил, будь что будет! Главное не смотреть на эту безобразию, чтобы не выбило глаза. По итогу я не увидел, куда она укатилась. Взрыва так и не произошло, следовательно, эта эбонитовая гадина где-то ткнулась в булыжники на дне ущелья Гуват, завалилась в какую-нибудь расселину и притаилась там в ожидании своего «клиента». Вот и гуляй после этого в горах Гиндукуша!
       Пока мы карабкались до Пятнадцатого поста, в горах приключилась темнота. На посту нам объявили привал. Мы повалились куда попало, пожрали наощупь, перекурили, собрались выходить на задачу. В это время сержант Андреев проявил способность к лучевому зрению в кромешной тьме. Прямо вслух, прямо при всех, он доложил командиру Первого взвода Зеленину:
 - Тарищ лейтенант, на бруствере остался чей-то автомат!
Зеленин крякнул в темноте, однако, сказал то, что был обязан сказать:
 - Неси!
       Всю ночь санинструктор, в сапогах без протектора, тащил на себе тяжеленную медицинскую сумку и два автомата за себя и, как говорится, и «за того парня». На первом выходе в горы столько незабываемых приключений может достаться только очень хорошему человеку.
       После того, как наша рота вышла на заданную высоту, воины взялись лепить разборки – чей автомат. По номеру определили – Борисова из Четвёртого взвода. Командир отделения Кондрашин помнил все номера автоматов своих подчиненных. Он у Борисова тогда спросил:
 - Где твой автомат?
 Тот в ответ:
 - Хрен его знает.
       Вот там он сразу же в дыню и отхватил. Ему с приклада ка-а-ак перемкнули! С тех пор у рядового Борисова во рту сделалось меньше на один передний зуб, а у сержанта Андреева сделалось больше на одну картинку с войны.
       Остановились мы на хребте среди скал, выстроили СПСы, установили на станки пулемёты ПК и гранатомёты АГС-17, распределили сектора наблюдения и обстрела. Мне выпало дежурить ночью в одном СПСе с Рогачевым и Филякиным. Сразу, как только мы обустроились и расположились на позициях, Рогачев принялся обзывать Филякина обидными словами. В резкой нецензурной форме Рогачёв выговаривал Филе, что на скудоумие не обижаются, его констатируют, ибо Филя - раздолбай, балбес, горькое дитё, и никакой не сержант. Долго я не мог понять, какую ерунду успел сотворить Женька, начал перебирать в голове разнообразные варианты, и тут до меня допёрло - Рогачев говорил про выходку Филякина с топором и снарядом. У меня немедленно возникло удивление, откуда он узнал об этом событии? У него не было времени на проведение дознаний: вечером мы пришли со «строительных работ», отбабахали строевой смотр, рано утром поднялись и подались в горы. Когда Рогачёв успел прознать за Филины «художества»? Незнакомый прапор с нами в расположение не приходил, значит не он наябедничал. Получается, Рогачёву доложил кто-то из наших пацанов. Казалось бы, все вокруг такие милые и приятные люди, но кто-то же доложил! А Рогачёв в очередной раз продемонстрировал, как надо проводить работу с личным составом. У настоящего командира каждый боец свято верит в тезис «никто не забыт, ничто не забыто», и каждому Сеньке будет по шапке.
       В ту ночь, в засаде над ущельем Пьявушт, я для себя сформулировал новую армейскую мудрость: - «Если командир своего бойца не видит, то это не факт, что ничего не знает».