Андра и Агн

 Лежу и думаю, какой Агн эгоцентрик. Трудно находиться в его обществе. Я бы хотела найти способ ладить пока мы вместе. Уверена, вместе нам быть до завтра. Он говорит, по гроб жизни, навсегда, что мы семья. Я просто знаю, завтра все кончится. Хочу представить себя и партнера (не Агна, а любимого человека) вместе. Не получается. Начинаю чувствовать одиночество, мои мышцы сжимаются сильнее. Пожалуй, Агн и думы о нем мешают. Агн усиливает мое одиночество, так как он сконцентрирован на себе и своем плане, мы словно порознь, я ощущаю себя использованной. Зачем уезжать из родного для меня дома, покидать Тау Рикум? Сейчас идет война, и плыть кораблем в государство Сор — безумие. Я рассказала ему сон, который приснился мне вчера: по лесу днем рыскает белый слепой медведь. Не арктический, а обычный медведь с белой шкурой, голодный, незрячий, чующий кисло-металлический запах, жадный до окровавленных простыней, одежды пропитанной липкой кровью, медведь не может насытиться. Лес тих, неподвижен, затененные деревья стоят рядами. Я вижу убитого человека, он накрыт белой простыней с темно-вишневым пятнами. Медведь уже мчится, он рядом. Нужно убегать, мы ранены, он пожрет нас вместе с одеждой. Единственный выход — прыгнуть в море, медведь не устремится туда. Я хватаю любимого мужчину за руку, мы разбегаемся — перед нами лазурное море, родные воды Тау Рикум, на которых поблескивает солнце — это спасение, прыгаем с высоты.
«Конечно!» — воскликнул Агн, — «Здесь все ясно, не нужно быть пророчицей: медведь с белой шкурой — это враг, он вытесняет нас с острова.»
«Полуострова», — исправляю я.
«Ха!», — саркастически выдыхает Агн, — «Был когда-то, а теперь нет моста, весь перешеек перепахан бомбами, сейчас там болото и топь. Послушай меня, твой сон — это подсказка, нужно убираться отсюда морем. Завтра из порта Джа Литы уходит санитарный корабль, он забирает беженцев и везет их в Сор. Я договорился, нас примут на борт.»
 Про себя я подумала, какой он простодушный. Сам разобрал мой сон, дал ответы. Разве он забыл, что эмблема государства Сор, установившего на Тау Рикум протекторат, — это медведь на белом фоне, под которым жирная красная полоса? Разве не со слепой яростью Сор препятствовало превращению Тау Рикум в отдельное государство через Унию наций? Разве не предписало носить белую одежду всем жителям в знак принадлежности к навязанному гражданству? Нужно ли убираться морем? Ласкающее, лазурное, блестящее тысячей солнечных звезд, море — для меня такая же часть дома, как суша. Я не сказала Агну, что проснувшись была уверена: спасительный прыжок в воду нужен, чтобы скрыться и снова вылезти на берег. Я не хочу уплывать кораблем. Пока Агн увещевал меня, я смотрела на скатерть на столе, опустив к ней голову, следила за тем, как бы он не увидел моей насмешливой улыбки. Все-таки он напуган войной, печется о себе, хочет жить. Во мне просыпается забота. Не глядя на него, я беру его за руку — она теплая и шероховатая. Как не хочется идти в Джа Литу из родного села! С транспортом беда, нет топлива, топать пешком — семь километров, я совсем не спортсменка. Завтра присмотрюсь, и будь что будет. Это не равнодушие, я уверена, что-то увижу.

 Когда наступило утро, мы отправились в порт, взяв самое легкое — печать-гражданство, вареные яйца, абрикосы, хлеб. Я наотрез отказалась нести вещи и ценности — впрочем, работая сиделкой, я не разжилась богатством — все оставили дома.  Солнце палило с восхода. Надела шляпку, но ветер сорвал ее и унес на минное поле, Агн никогда бы не сунулся туда, даже если бы от солнцепека у меня загорелась голова. Терпеть не могу обливаться потом и быстро ходить! Он торопил меня: скорее, скорее, корабль не ждет, двигай задницей, твоей толстой жопой только врата закрывать от мечей и прочие оскорбления. Меня не сердили слова: я шла проводить его, знала, что никуда не поеду, мне было жаль его, глазами я искала знак. Когда мы пришли в Джа Литу, одежда прилипла — белая противная одежда стала серой и складчатой на его спине и на моей груди. Обетованное спасение в тени деревьев на городской набережной! Я попросилась на лавку, Агн махнул рукой в сторону порта, там стоял алый корабль с белыми звездами — отметки плавучего госпиталя. Он разрешил мне посидеть с минуту. Никакого знака. Мы двинулись дальше. Свежо под ветерком, налетающим с моря.
 Корабль вырос перед нами красным холмом. Нет знака. Нужно решиться. Я говорю Агну, что не могу оставить дом, что передумала, никуда не еду. Он в гневе. Кричит, ругается, чуть не плюется кровью, вены вздулись на его шее. Куда ему — убедить меня, что я дура. Опускаю голову, точно в поклоне, чтобы он не видел моих довольных глаз. Пусть выругается, ненависть лучше, чем лить слезы от тоски. Не глядя на него, беру обеими руками его руку (он умолкает), подношу к губам и целую ее — шероховатую, мужскую, всегда теплую. Он утешал меня, когда убили моих родителей бомбой. Я не стала говорить, что не люблю его. Накричал, отпускает, мне достаточно. Страшный рев от низколетящих самолетов, артиллерийская очередь с корабля, от ужаса мы сжимается и садимся на корточки, его рука в моих ладонях, я прижимаюсь к ним, точно грею их на морозе.  Когда затихло, мы расцепились. Я отдала ему корзину с едой.
«Что за имя на корабле?»
«Ур Арту», — сказал Агн.
«Разве плавучий госпиталь может иметь оружие на борту?»
«По правилам нет», — отвечал он, — «разве враг может перекрашивать самолеты под стать наших?»
«Сор делает точно так же. Сейчас не понять, кто скинет бомбу тебе на голову», — сказала я.  Он скривил губы.
 Прощай Агн. Прощай история моего с тобой времени. Твой корабль не доплывет. Я не стала говорить, довольно насмешек за мои пророчества. На набережной, где я иду в обратную сторону, много торговцев: люди спешат уплыть с полуострова, хватают настоящие ценности и подделки, выставленные ради наживы из дорогих домов и лачуг. Среди торговцев я вижу художника, он талантлив. На земле перед ним стоит картина в восьмиугольной раме. Обычно принято десять углов, он сделал восемь. Я обхожу картину, приветствуя художника. На холсте небесная синева, пересекая ее, летит аист. Чтобы так увидать его в жизни, нужно запрокинуть голову. Художник поставил картину на углы, направив клюв аиста, словно стрелку компаса, от берега к моему дому.
 Счастливая, я возвращаюсь назад. Что-то прогудело и бахнуло в небе, затем опять и опять. Когда оно далеко, я вполне привыкла. На голове не волосы, а клок мокрой пакли. Невыносимая жара. Вернувшись, я зашла в дом и полностью разделась, бросила ненавистную мокрую одежду на пол. Удовольствие — чувствовать, как остывает кожа, становится бархатистой, а волосы сухими и волнистыми. Я сижу за столом, покрытым мягкой скатертью, не белой, а как мне нравится, и чувствую умиротворение. За тонкими занавесками шевелится от ветра старый абрикосовый сад, в кирпичном доме тишина, прохлада, пахнет клубникой — я собрала ее с вечера. К ночи взойдет луна, выйду посмотреть на сад в лунном свете, на ржавый настил для ягод, куда я положила розовые ракушки. Взгляну на охапку гнезда и торчащие оттуда клюв и шею. Меня зовут Андра Кас. Моим предсказаниям не верят, но они сбываются.

12-15 июля 2026, Москва.