Случай в магазине

Случилось это в командировке, в Приморском крае. Впрочем, ездил я не один — нас было двое: я, старший лейтенант, и капитан Строков Андрей. Звания наши, сами понимаете, неравные, а посему Андрей и был назначен старшим над нашей крохотной группой. В армии, как ни крути, надобно, чтобы над каждым делом голова была — иначе что же это за воинство?
Долетев самолётом до Владивостока, мы отыскали у причала пограничный корабль обеспечения «Иван Евтеев», что как раз овощами загружался. Обыкновенно продукцию эту подвозили прямо к борту на машинах, там же и приёмку справляли. Однако в последнее время участились случаи недовеса — капуста да морковь словно испарялись по дороге, — и потому родилась мысль командировать офицеров-приёмщиков прямиком в колхоз, чтобы сопровождать груз от самых грядок до трапа. Так мы с Андреем и очутились в посёлке Кировский, при колхозе, что носил то же гордое имя — «Кировский».
По прибытии, на ужине в гостинице, старший нашей группы выставил на стол бутылку белой. Я, будучи в подчинении, да к тому же подчинённый единственный и неповторимый, не стал перечить начальнику. К тому же день грянул выходной, а мы прибыли раньше срока — отчего ж не пропустить по маленькой?
Наутро мы с Андреем уже толкались у магазинного прилавка, где разливное пиво лили в высокие пластиковые стаканы. Я человек привычный: сказали «в магазин», стало быть, в магазин.
В очереди перед нами переминался с ноги на ногу дед. По лицу его, землистому и мятому, читалось безошибочно — накануне он всерьёз приложился к зелью, и теперь душа его просила целебной влаги. Очередь ползла медленно, словно сомнамбула, старик нервно кряхтел и то и дело заглядывал через плечи вперёд, будто надеясь ускорить время взглядом.

— Доченька, — выдохнул он наконец, когда счастливый миг настал, и он оказался у самого прилавка. — Налей-ка стаканчик холодненького... Да и бутылочку беленькой прихвачу, посчитай.

В те времена, если кто запамятовал, в магазинах с разливным пивом позволялось тут же, не отходя, и выпить. Для того стоял у стены высокий круглый стол без стульев — чтобы, значит, на скорую руку, стоя, пропустить кружку-другую. К этому-то столу и направился наш дед, сжимая в одной руке пластиковый стакан, в другой — заветную бутылку.
Припав губами к холодному прозрачному краю, он стал жадно, крупными глотками поглощать пенную светлую влагу. Движения его были до того выразительны, до того полны жизненной страсти, что я засмотрелся на него как заворожённый, покуда Андрей расплачивался с кассиршей.
— Эх, благодать! — выдохнул дед с сочным, сердечным придыханием, когда стакан опустел в какие-то мгновения. Он поставил его на стойку и, довольно крякнув, направился к выходу, бережно прижимая к груди пузатую бутылку.
Уже взялся за ручку двери, уже ногу перешагнул через порог — и вдруг замер, словно наткнулся на невидимую стену. Что-то щипнуло его память, какая-то неотвязная мысль билась в голове, никак не желая вынырнуть на свет. Он резко, с такой силой, что звон разнёсся по всему залу, хлопнул себя ладонью по лбу и обернулся к продавщице:
— Бабка-то меня за хлебом послала!
Звук удара — шлепок сухой, отчаянный, — смешался с дружным взрывом хохота, который мгновенно заполнил всё помещение. Смеялись все: и молодые парни у стойки, и тётеньки с авоськами, и сама продавщица — звонко, заливисто, от всей души.
А дед, широко улыбнувшись в усы, степенно вышел на улицу. В одной руке его покачивалась бутылка водки, в другой белела горбушка свежего батона.