Лесбос

Изрезанный глубокими бухтами остров Лесбос, в начале мая благоухал цветущей лавандой и бергамотом. Располагаясь в восточной части Эгейского моря, он одним боком практически прижимался к побережью Малой Азии (как раз напротив руин древней Трои), и представлял собой покрытое оливковыми рощами и виноградниками каменистое нагорье, обрамленное лазурью теплого моря. По своим очертаниям он напоминал слегка раздутую по бокам русскую букву «П» или изображение перевернутого сердца. Последнее и в наше дни особенно импонирует влюблённым отовсюду приезжающим сюда, чтобы на прекрасных диких пляжах понежиться в лучах ласкового южного солнышка. Но самое главное было не это, а то, что на этом крохотном клочке греческой земли всё было пропитано духом и звуком живой поэзии. Она была здесь повсюду, она была здесь везде – и даже в звуке льющегося из кувшина в чашу вина, лирически настроенная душа могла без труда уловить звучание волшебных поэтических рифм.

Столица Лесбоса славный город Митилена находилась во 2-й год 48-й Олимпиады (т.е. 586 г. до н.э.) под управлением наимудрейшего тирана Питтака,  позже причисленного к сонму семи великих мудрецов древней Эллады. Город располагался на перешейке между двумя бухтами на склоне горы и был окружен многочисленными рыбацкими деревнями и тавернами. Над городом возвышалась крепость-дворец верховного правителя, в тени которой располагались не только дома и усадьбы простых горожан и знати, но и все храмы, и базары города, в том числе и богатейший рыбный рынок. И вот на фоне этой роскошной античной декорации и разворачиваются события нашего вполне исторического повествования.
* * *

Был первый час рассвета и Солнце только-только выбиралось из-за темной гряды виднеющегося на Востоке побережья Малой Азии. По извилистой мощенной улочке ведущей из порта Митилены в сторону крепости в тот утренний час шло двое только что прибывших на корабле из Аргоса (вечной соперницы Спарты) человека. Потому, как они кутались в свои шерстяные плащи, было понятно, что приехавшие не хотели, чтобы их лица кто-то видел (изгнанникам всегда нежелательно для их собственного здоровья возвращаться туда, откуда их изгнали).

– Наш город ничуть не изменился… – С ностальгией то и дело восклицал один из них, тот, что был постарше. – И всё также неотразим в своём благоухании…

– Зато изменился к худшему его правитель! – Заметил другой, значи-тельно моложе первого. – И как ты, дядя, мог этого тирана допустить до власти?

– Тише, Агис! Ты не у себя дома! – Предостерег того первый, оглядываясь по сторонам. – И не забывай, что мы тайно вернулись из изгнания, а это значит, что находишься под угрозой смертной казни…

– Клянусь Асклепием! – В сердцах воскликнул племянник, судя по его ученой лексике, занимавшийся медициной. – Остракизм нам всем тогда в «анус»! Зачем же мы тогда с тобой вообще сюда припёрлись? Что нам не жилось в свободном Аргосе?

– Я получил от друзей тревожное известие, и был вынужден поспешить им на помощь. Один мой друг оказался в весьма сложной ситуации... Идем к ней в дом. Она нас с радостью примет.

– Твой друг женщина? – Юноша взглянул на букет фиалок в руках своего собеседника.

– Тебе это смущает? – Пожал плечами дядя Агиса. – Любви между на-ми не получилось, так хоть дружба вышла… И заметь, я этой дружбой весьма дорожу!

– Теперь понятно, для кого мы целый час собирали на полянке эти цветочки!

Они подошли к какому-то дому, утопающему в буйной средиземно-морской зелени и постучали в двери. Раб-привратник проводил их во внут-ренние покои после того, как дядя шепнул ему какой-то пароль. В глубине сада их ждала сама хозяйка дома – уже в годах брюнетка с точенной фигурой и голубыми глазами. Чуть завидев приезжего, женщина расцвела в улыбке и раскрыла для него свои нежные объятия.

– Сколько лет, сколько зим! – Радушно приветствовала она гостя. – Давно не виделись.

– О, прекраснейшая Сапфо!  Слава о тебе долетела до самой ойкумены, и даже варвары склоняют свои главы перед твоим гением! – Признался ей в своей любви к ее таланту старший гость, склоняя перед ней колено.

– Здравствуй, Алкей! – Улыбнулась ему в ответ хозяйка дома, прини-мая принесенный ей в дар букетик нежных фиалок. – Ты как всегда искусен в своих комплементах…

– Это не комплимент! Это правда! – Целуя ей руки, настаивал на своем гость.

– Возможно… В последнее время моя поэтическая лира действительно стала намного легче и утонченнее. – Согласилась с ним прекрасная лесбийка (т.е. жительница острова Лесбоса). – Я чувствую прилив свежих творческих сил. Ты полагаешь, что это наступило моё акме.

– Ты и в юности цвела как роза, сводя с ума всех мужчин своею красотой и разбивая их сердца острыми шипами своих острот… Это мой племянник Агис из Элиты, – представил своего спутника Алкей, –начинающий поэт и спортсмен, надежда будущих Олимпийских игр.

Хозяйка пригласила гостей присесть на мраморный диван, спинки ко-торого были украшены бюстами Гомера и Гесиода. У юноши от волнения перехватило дыхание, а руки и губы тряслись мелким тиком. Заметив это, Сапфо деликатно вышла, чтобы распорядиться накрыть для гостей стол. Хлебосольство на острове Лесбос было в чести и знатные роды (а поэтесса как раз и принадлежала к одному из таких семейств) друг перед другом вы-пячивали тщеславную щедрость своего гостеприимства.

– Неужели это та самая Сапфо! – Всё никак не мог прийти в себя юно-ша, пораженный неожиданной встречей с мировой знаменитостью. – Я ду-мал, что это миф, что её давно уже нет, а она всё еще жива! Это ты же ей писал вот эти строки:

«Сапфо фиалкокудрая, чистая,
С улыбкой нежной! Очень мне хочется
Сказать тебе словцо тихонько,
Только не смею: мне стыд мешает».

– Да… – Печально улыбнулся ему в ответ Алкей. – В новом варианте это четверостишье звучит теперь уже так:

«Фиалка нежная Сапфо
В лучах зори расцветает.
Хочу сказать ей комильфо,
Да этикет не позволяет…»

– А она тебе ответила этим четверостишьем:

«Если б мысли твои были чисты, прекрасны,
С языка не рвалось нескромных речей, -
Никогда б тебе стыд не туманил очей
И слова твои были бы ясны».

– Увы… – Погрустнел поэт. – Отшила, так отшила! Любовь не состоялась, но чувства уверяю тебя, остались прежними…

– Круто! – Засветились огнём восторга глаза Агиса. – Такое не приду-маешь! Но вот одно плохо, что она Вас, дядя, отвергла! А Вы не пробовали сами за неё написать тот ответ, который бы Вас устроил как влюбленного мужчину? – Предложил он ему совершенно неожиданный поступок. – Ну, например… – Немного призадумался юнец и неожиданно для самого себя выдал на гора экспромт на их влюбленную лирику:

«К чему сей грубый этикет?
Когда б хотел, сказал бы смело.
Сводил меня бы на банкет
И принялся б затем за дело…»

– Ох, уж эта молодежь! – От неожиданно возникшей в эфире пошлости всплеснул руками Алкей. – Совсем без тормозов стыда…

– Разве лучше быть ханжой и давить в себе прекрасные чувства любви? Шило в мешке не утаишь! – Привел тот известную всем поговорку и, смеясь, добавил. – Особенно когда ты сам на этот мешок сядешь…

– Шило у тебя между ног торчит и не даёт тебе спокойно жить! – Ус-мехнулся ему в ответ его более умудренный жизненным опытом наставник. – Впрочем, пока «оно», это шило, у тебя торчит, любовь и молодость делает тебя бессмертным…

– Но и ты ведь тоже был когда-то влюблён!

– «Был»? Почему «был»? Я и сейчас в неё влюблен…

Алкей взглянул на роскошные клумбы роз, коими был украшен внут-ренний дворик дома Сапфо и на него вновь, как и в прежние годы нахлынуло романтическое умиление:

– Лесбос – это место, где красота и любовь родили чудное дитя под названием поэзия. – Признался он своему собеседнику. – Эта земля просто тонет в роскоши аромата тысяч цветов. Неудивительно, что феи поэзии в образе рифм порхают здесь по лепесткам роз, срывая с них сладчайший нектар вдохновения…

От его пьянящих слов у впечатлительного Агиса даже закружилась голова.

Алкей прикрыл глаза и блаженно вспомнил то время, когда он впервые увидел эту женщину и был ею просто очарован и пленен. В ней была какая-то небесная легкость. Казалось, что она совсем не ступает по земле, а парит над ней. Очаровательная улыбка не сходила с ее уст. А за всей этой внешней женской красотой стоял утонченный ум, с которым было просто одно счастье общаться. И хотя она была старше его, её возраст совершенно не ощущался.

– Н…да… – Невольно подумалось Алкею. – О таких женщинах поэты могут только мечтать…

– Ты слышал обо мне последнюю сплетню? – Вернувшись к гостям, поинтересовалась у Алкея хозяйка дома. – Оказывается, я недавно овдовела. Да! И моего покойного мужа, кажется, звали «Керкилас из Андрии» от которого я якобы даже успела родить свою дочь Клейс!

Гости многозначительно переглянулись и еле-еле сдержали смех, ибо имя предполагаемого мужа Сапфо «Керкилас» по-гречески буквально озна-чало «Член из района мужчин».

– Это ещё что?! – Продолжала далее потешаться над сплетниками по-этесса. – Кто-то из комических поэтов утверждает, что я уже покончила жизнь самоубийством, сбросившись с Левкадских скал от неразделённой любви к какому-то паромщику Фаону…
– А что делать!?  Посочувствовал ей гость, все-таки не сдержав свой смех. – Поэтам глотку не заткнешь! А комические поэты могут оболгать кого угодно. Им бы лишь потешаться, чтоб толпу развеселить...

Предложенные хозяйкой угощения, взбодрили ум и сердце гостей, и они повели с ней неторопливую беседу. Слово за слово между старыми зна-комыми возник спор по поводу, что такое любовь и кто из них самый удач-ливый любовник:
– За свою бурную жизнь я познал многих женщин и испытал все мыс-лимые виды наслаждений… – Самонадеянно признался Алкей и начал их вальяжно перечислять.

По всему выходила – одна сплошная Камасутра. Юноша то густо краснел, смущенно тупя глаза в пол, то напротив бледнел и терял дыхание. Было явно видно, что для его девственного мозга это была самое жестокая испытания ума.

– Любовь нужна для того, чтобы рождались дети. – Резонно возразила ему поэтесса. – А не для того, чтобы коротать длинные зимние вечера…

– Но, согласись, и это время надо тоже проводить с умом… – Игриво намекнул ей он.

Сапфо загадочно улыбнулась:

– Любовь – это сказка, сочиняемая двоими в тишине их интима…

– Да… – Согласился с ней Алкей. – Жизнь – это  любовь, и она часто проходит мимо… Но, я точно знаю, что любовь важнее всего, что есть на этом свете. Любовь – это мы все вместе взятые, ибо все мы есть дети любви своих родителей… Любовь – это нектар богов. Любовь – это наркотик. Вкусивший ее понимает, как это вкусно…

– Друг мой, Вы стали теоретиком любви… Годы берут свое… Раньше Вы были по большей части практиком…

– А какова твоя философия любви? – Спросил Алкей свою первую любовь. – Расскажи нам, чтобы посрамить наше невежество…

– Охотно, изволь… Мне нравится цифра семь, поэтому я назову семь типов любви… – Начала излагать свое видение спорного вопроса поэтесса и тут же смущенно улыбнулась в сторону своего молодого собеседника. – Прошу прощение… – Обратилась она к нему. – В отличие от Вашего родственника, я не могу Вам дать практических советов. Он их все уже Вам изложил…

Юноша с восхищением смотрел на Сапфо, и она ему казалась самой юной из всех девушек на свете, которых ему доводилось видеть.

– Итак, – начала поэтесса, – на первое место я поставлю стихийную, восторженную влюбленность, когда мы наделяем нашего избранника всеми превосходными качествами, которых у него может и не быть. Такую любовь мы должны назвать «эросом».

– Да, согласен… – Вставил свое замечание поэт. – Гесиод считает Эрос важной космической силой, творящий мир! Помнится в «Теогонии» он писал: «Между вечными всеми богами прекраснейший – Эрос. Сладкоистомный, у всех он богов и людей земнородную душу в груди покоряет и всех рассужденья лишает»… Эрос ведь сын весеннего ветра Зефира и богини радуги Ириды, вестницы богов Олимпа…

– Вообще-то он сын Афродиты и Урана… – Деликатно поправила его Сапфо и, не дожидаясь его возражений, продолжала. – Этот самый Эрос рождается в нас тогда, когда мы начинаем почитать объект своего воздыхания и смотреть на него снизу вверх…

– Хорошо… Согласен… – Одобрительно кивнул ей головой поэт. – Продолжай дальше. Что у нас на втором месте будет?

– На втором месте у нас будет «филия» – любовь-дружба, или любовь-приязнь, продиктованная нашим личным выбором. Я бы выделила четыре подвида такой любви: 1) любовь к матери – «филоматор», любовь к отцу – «филопатор», любовь к детям – «филопес», любовь к брату – «филадельфия»…

– Мудрая! – Улыбнулся ей в ответ Алкей. – Ты сама себе противоре-чишь. Тебя бы следовала называть не «Сапфо», а «София».

– А в чем я противоречу?

– Ты забыла еще одну любовь «фелию»… Любовь к мудрости… А это будет уже пятая её разновидность.

– Ну, об этом пусть рассуждают наши софисты. – Возразила она. – А мы с тобой простые «филисты изысканного языка», именуемым поэзией. А поэзия – это музыка Космоса, пробудившаяся в человеке в силу активизировавшегося в нем творческих способностей…

– Ты, не спеши, дай записать, – достал свой стиль и восковую доску Алкей, – а то боюсь чего-нибудь забыть…

– Итак, филия – это второй вид любви, а третий – это «спорге»: семейная нежность… Это родственная любовь… Взгляни на своего племянника и ты поймешь как он к тебе относится… – Мужчины многозначительно переглянулись. – Холостякам спорге не понять, поэтому объяснять Вам этого и не стану… Четвертый вид любви,– продолжала между тем поэтесса, - это «агапэ» – жертвенная любовь, снисходящая к нашим ближним. Это бескорыстная любовь-самоотдача. Она выражается в нашем беспокойстве по поводу благополучия наших близких… Как мать переживает за своё дитя, не видя его пять минут…

– Согласен… – Вновь одобрительно кивнул головой Алкей. – Твое несерьезное поведение в отношении меня всегда вызывало у меня озабочен-ность…

– Когда ты недавно перечислял все виды своей познанной физической любви, я тоже переживала за твое здоровье… – Иронически улыбнулась Сапфо и, сделав пару глотков из кубка, продолжала. – Я перехожу к трем последним видам любви. На пятом месте у нас будет находиться «людос» - это несерьезная игра в любовь… Она проходит, когда проявляются первые признаки скуки. Эта любовь не более чем физика и биология полового влечения и кроме как мимолетного удовольствия нам ничего не может доставить…

– Так, что же мы с тобой ни разу так и не поиграли? – С сожалением вздохнул Алкей.

– Мы с тобой друзья, а друзья в такие игры не играют…

– О! Играют! Еще как играют!

– Оставим это для истории… – Решительно пресекла его новые домо-гательства поэтесса. – Я говорю тебе о серьёзных вещах! Не мешай мне! Шестой, предпоследний вид любви – это «мания». Это безумная любовь, любовь-одержимость, основанная на необузданной страсти и дикой ревности. Она толкает влюбленного к преступлению…

– Да, да… Я знал одного африканца, влюбленного в одну этрусскую красавицу… – Вспомнил поэт какой-то эпизод из своих прежних скитаний по белу-свету. – Так он в припадке дикой ревности ее придушил из-за потерянного ею платка…

Сапфо посочувствовала жертве этой ревности и продолжила:

– И, наконец, седьмой вид любви – это «прагма». Это рассудочная любовь, когда человек любит не сердцем, а увлечен корыстными интересами с целью извлечение для себя удобств и выгод… Эта любовь часто встречается среди наших олигархов, самого гнуснейшего подвида «homosapiens». На дух не переношу таких прагматиков – от них вянут все розы поэзии и вино скисается в уксус…

– Ну, нам с тобой такая любовь не грозит… – Взял за руку свою пре-красную собеседницу Алкей. – Кстати, любимая, – прищурив глаз, обратился к подруге вдруг, – а где твоя прекрасная дочурка? Где Клейс? Что-то я ее не вижу? Где ты её прячешь?

Сапфо вздрогнула, словно кто-то саданул ее кулаком под дых. C её лица моментально сошла улыбка. По всему было видно, что эта тема ей явно не по сердцу.

– Её сейчас со мною нет… – Слезы встали в излучине её больших глаз. – Тиран Питтак отобрал её у меня и сделал своей заложницей…

– Наложницей!? – Из-за всё ещё трясшего его волнения не расслышал её слов Агис.

– Ситуация – дрянь! – Всплакнула хозяйка дома и от её прежнего на-думанного радушия не осталась и следа. – Смех сквозь слезы! – Алкей и Агис сочувственно переглянулись. – Питтак давно питал слабость к моему поэтическому дару… – Продолжала свой печальный рассказ прекрасная лесбийка.– После твоего изгнания, он начал домогаться моего к нему расположения. И вот уже который год я каждый день без выходных и праздников хожу к нему в его малый мраморный дворец словно к себе на работу. Сначала он заставлял меня весь день читать, а затем и петь мои стихи. Как-то я вывела его из себя, так он в сердцах швырнул в меня кратер с вином…

– Садист! – Невольно вырвалось у возмущенного этим её рассказом Алкея. – И как он мог до такого опуститься? И его ещё в Афинах считают философом-мудрецом!

– Хуже всего, – продолжала Сапфо, – что он издевается над бедными девушками, коих собрал у себя со всех островов нашего моря. Поскольку сам он как мужчина уже не дееспособен, то заставляет их у себя на глазах заниматься всякого рода непристойностями… Я это сама видела краем глаза, когда выступала перед ним... Он из порядочных лесбиек делает прекрасных лесбиянок…

Об этой аномалии диктатора Алкею уже было известно. Ещё год назад до него дошли сведения о том, что с многих островов Эгейского моря начали самым загадочным образом пропадать гетеры – жрицы свободной любви. Вскоре по Элладе разнесся слух, что их похищают по приказу тирана Питтака и доставляют к нему во дворец. Там якобы несчастных жриц обращают в рабство и заставляют заниматься ужасными унизительными противоестественными вещами. Прослышав об этом, царь Аргоса и упросил своего друга Алкея, уроженца Лесбоса, проверить эту пикантную даже для самих греков того времени информацию. Поэт вызвался, поскольку сам хотел посетить родные места и с кое с кем здесь встретиться. И эта встреча, случившаяся в первые минуты его тихого возвращения, уже доставляла ему немало радости.

– Сатир! Старый развратник! Обезумивший тиран опаснее вдвойне не-предсказуемостью своих поступков. – Голос Алкея стал предельно серьезен и в нем появились нотки стальной воли. – Как это ни прискорбно, но мой бывший друг окончательно свихнулся и его нужно во что бы то ни стало «успокоить», пока он не принес нам всем ещё больший вред.

– Наша местная аристократия так не считает. – Предостерегла его от поспешных выводов поэтесса. – Их этот «демократ» вполне устраивает.

– А что твои братья? – Вспомнил о её родственниках Алкей. – Их у тебя ведь трое! Почему они за тебя не вступятся?

Сапфо нахмурила брови и как-то вяло махнула на эти слова своей изящной рукой.

– Старший Эригий – сторонник Питтака. – Сообщила она ему новость. – Средний Ларикуса по-прежнему занимает высокую должность в городской администрации Митилены, ведает разливанием общественного вина. А с младшим у меня отношения и вовсе не сложились. После того как Харакс купил в Египте знаменитую куртизанку рабыню Родопу и женился на ней, наши отношения с ним в конец испортились…

Ходили слухи, что Сапфо сама влюбилась в эту прекрасную египтянку, которую ласково называла «Дориха» или «Дорича». Когда её брат об этом узнал, разразился страшный семейный скандал, стоивший родственникам многих слёз и нервов. Харакс проявил характер и увёз свою любимую в глухую лесбийскую деревню, где их любовь расцвела, став предметом всеобщей зависти. По ночам они так сладко любились, что поутру все деревенские петухи начинали заикаться, а дворовые собаки боялись до обеда высовывать своего носа из конур. Старики и старухи вспоминали свою бурную молодость, а ещё неженатая молодежь свою, она даже караулит их уже где-то в ближайших кустах за углом.

Алкей естественно был осведомлен обо всех этих семейных отношениях своей бывшей пассии и в глубине души даже завидовал этой черноокой нильской куртизанке, которая не на шутку вскружила здесь всем голову. Сапфо же с трудом пережила разлуку с любимой и утоляла свою тоску и печаль в буйстве своей поэтической фантазии.

– Нам надо придумать, как проникнуть во дворец, чтобы убить этого «людоеда»! – Предложил прибегнуть в радикальным мерам поэт.

– Только без жертв! – Тут же поставила свои жесткие условия Сапфо. – Если прольется кровь, я себе этого никогда не прощу…

– Может подкупить охрану… – Наивно предложил Агис.

– Его охраняют 30 спартанцев, присланных ему в «подарок» спартан-ским эфором Хилоном. – Решительно отклонила эту идею хозяйка дома. – Эти псы стерегут его неусыпно и днем, и ночью. Пройти через них незаме-ченными и живыми невозможно. Тут нужна какая-то особая хитрость. Тиран очень подозрителен и осторожен. Практически давно уже не выходит из своего дворца в город…

– Значит, силовое решение отпадает… – Опять задумался Алкей. – А что если мы разыграем с ним ту же самую комедию, которую в прошлом году устроили с царем Аргоса Фидоном? – Предложил он, внимательно глядя на своего племянника. - В тот раз у нас неплохо получилось. Может, повезет и на этот раз…

– Что за история? – Проявила живой интерес поэтесса.

Гости охотно и во всех подробностях поведали ей о своей прежней проделке.

– И что, царь Аргоса на это дело купился?

– А то как!

– Ладно, Вам видней… Тогда какое моё участие в этом деле?

– Ты должна будешь рассказать Питтаку вводную часть нашей басни, а мы тем времени приготовим всё остальное… Агиса здесь никто ещё не знает, ну а я как-нибудь замаскируюсь.

– Я, думаю, могила поэта Терпандра  нам подойдет? – Спросил Агис у дяди. – Будем его материализовывать из царства теней?

– А у нас есть ещё какие-то варианты? – Пожал плечами Алкей. – Зна-чит, Питтаку скажешь про восставшего из праха Терпандра, а мы уж не под-качаем…

Неожиданно раздался громкий стук в дверь. Сапфо вздрогнула и взглянула на солнечные часы.

– Так могут стучаться только спартанцы! Это за мной. – Торопливо засобиралась она в дорогу. – Я совсем с Вами заболталась и потеряла чувство времени…

В дверях действительно стояло двое вооруженных спартанцев и на-стойчиво долбили в дверь тупым концом своих копий. Сапфо собралась и вышла к ним навстречу. Проводив взглядом конвоируемую лесбосскую знаменитость, Алкей с племянником принялись за осуществления своего тайного плана.
* * *

Спроси любого древнего грека, и он тебе ответит, что Лесбос – это са-мый поэтический остров во всей Элладе. Что там Кипр или Крит? Что там Родос или Итака? Вот Лесбос всем островам остров! Только заодно то, что он был родиной известнейших античных поэтов – Сапфо и Алкея – мы должны, нет, просто обязаны, поставить ему памятник. Более того, нам чудится, что именно здесь на его прекрасных берегах и родилась на самом деле настоящая поэзия.Здесь все было пропитано её живым духом и ароматом утонченных любовных чувств. Даже в шуме ветра или морского прибоя поэтическое вдохновение улавливало звуки арфы или мелодичность ритма сапфической строфы. Поэзия рождается в результате любви человека к прекрасному. А красота здесь была повсюду, даже в самой уродливой деревяшке. Вот и выходит, что если Эрос – отец поэзии, то Лесбос – её колыбель.

Направляясь на встречу с тираном, Сапфо ещё раз проиграла в уме план их хитроумного заговора. А для его реализации она была готова по-жертвовать всем, даже своей собственной жизнью. При этом прекрасная гречанка была уверена, что речь вовсе не идет о физическом устранении тирана. Тираноубийство одобряется тогда, когда завершается победой и осуждается тогда, когда победителем выходил сам тиран. Были даже случаи, когда за участие в заговоре его участников живыми толкли в ступе в аптечный порошок. Нет, она была против любого вида насилия, даже и в отношении самого насилия. Поэтому в разговоре с Алкеем она и настаивала только на его смещение и устранении от власти. Она вспомнила слова самого Питтака, произнесенные им в её присутствии в адрес тех тираноубийц с соседнего острова, которые прибежали к нему, прося у него защиты и убежища, от преследующих их родственников покойного правителя: «Победы должны быть бескровными». Именно такого бескровного переворота и ожидала она в тот день, идя по своей политической наивности на столь рискованную авантюру.

Положа руку на сердце, Сапфо должна была признать, что тиран Пит-так (а тиранами в то время эллины называли всякого правителя, насильст-венно захватившего власть), был самым лучшим за последние десятилетия правителем их острова. Но у старика в последнее время заметно испортился характер, и он стал просто невыносим для своего ближайшего окружения. Фактически его диктатура носила сугубо патриархальный (т.е. домашний) характер, а сам он всё больше начинал походить на банального ворчливого старика – стал трудно выносимым брюзгой и занудой.

В последнее время нашу дамочку смущали некоторые странности его поведения – набрал себе целый гарем гетер, но с ними почему-то не жил, а развлекался каким-то странным образом (каждую ночь устраивал оргии, крики от которых доносились ветром до ушей городских обывателей); в делах государства больше болтал, чем дела делал; фанатично увлекался разведением роз и дегустацией новых сортов вин со своих собственных виноградников… И такие его странности можно было перечислять до бесконечности. Но самое главное – Питтак зачем-то до полусмерти запугал свою собственную храбрую стражу, состоящую из 30-ти бесстрашных спартанских гоплитов (тяжеловооруженных пехотинцев). Поэтесса заметила, что всякий раз, когда она проходила мимо этих гвардейцев, спартанцы инстинктивно вдавливают головы в плечи и прикрываются от неё щитами, словно она представляет для них какую-то военную угрозу.

Гвардия тряслась от страха, но не сдавалась.

– Он даже и их затерроризировал до полусмерти! – Мелькнула у неё мысль, когда она в очередной раз проходила мимо телохранителей лесбий-ского тирана.

В тихом дворике навстречу ей попалась ещё одна жертва местной дес-потии. Над мраморной глыбой во славу лесбийской тирании возился какой-то пыльный каменотес, из последних сил махая молотком по зубилу. Сапфо проходила мимо него всякий раз, когда посещала эту правительственную резиденцию. Каменотеса звали Мнесарх и он был родом из Тира. Питтак захватил его в плен на каком-то пиратском корабле и обещал ему виллу на Самосе и рабыню Партениду в придачу, если он правдиво изобразит его тиранический образ в камне. Бедолаге пришлось срочно осваивать профессию ваятеля. Но как вскоре выяснилось у бывшего пирата руки росли не из того места, что обычно растут у скульпторов. Поэтому изваяние у него выходило дрянное, что сильно его огорчало, ибо до бесконечности продлевало срок его творческого заточения. Но Питтак не унывал и словно в издевательство обещал в будущем завалить его щедрыми заказами знакомых ему меценатов.

– Вчера он объявил, – увидев поэтессу, сообщил ей очередную скан-дальную новость скульптор, – что я буду работать у него до тех пор, пока не объявится «тот, о ком объявит Пифия»… Тебе что-нибудь известно об этом человеке?

– Понятия не имею… – Сочувственно пожала плечами поэтесса. – И Пифию он зря к этому делу приплёл.

– Видать готовится к пифийским играм… – Предположил каменотес. – Он вчера и мою Партениду переименовал в «Пифаиду». Чудит старик на старости лет. Чудит и сам не ведает, что творит…

По иронии судьбы пират потопил судно, на котором из Афин везли Питтаку заказанные им для украшения Митиллен скульптуры. Разгневанный тиран приказал схватить морского разбойника, но вместо лютой казни заставил его сделать такие же статуи, которые погибли в том кораблекрушении. Морской волк проклял тот час и день, когда его корабль повстречался на морских просторах с тем злополучным торговым судном. Но было уже поздно – кайло и долото стали предметами его творческого производства…
* * *

«Когда на Лесбос впервые спустился Логос, он застал там уже развра-щенный полисом Эрос», – так примерно можно было бы образно охарактеризовать политическое устройство этого прекрасного острова. И действительно, полис Митилены славился своими демократическими традициями свержения неугодных царей и тиранов, но вот уже который десяток лет тихо и мирно жил под сенью власти тирана Питтака, справедливо полагая, что это самое мудрое политическое решение, которое местный демос мог принять во благо своей родной страны. Как показывает политическая история, любить тирана можно только на безопасном от него расстоянии. И весьма вредно подпускать его к своему горлу, особенно в безлунную полночь.

Малый мраморный дворец властителя Лесбоса располагался за первой крепостной стеной правительственного замка и представлял собой скрытое колоннадой одноэтажное прямоугольное строение, с портиком, увитым плющом и диким виноградом. Его дворец украшали два десятка прекрасных статуй, изображавших прославленных героев Эллады, начиная от Геракла и заканчивая последним олимпийским чемпионом. И что самое пикантное, стражу его возглавлял будущий олимпийский чемпион из Лаконии молчун Епителид. Спартанцу было чуть за тридцать, и он находился в самом расцвете своих физических сил. Но завидев издали приближающуюся к нему Сапфо, герой смущенно потупил взоры и поспешил спрятаться за ближайшую беломраморную колонну.

Поэтесса привычно прошла к портику, где в глубоком деревянном кресле восседал сам правитель этой страны и без приглашения села напро-тив. На тиране была простая льняная туника и пурпурный плащ, по краям которого шла традиционная зигзагообразная вышивка греческого орнамента. Но не эти скромные одеяния украшали Питтака. Правителя украшала мудрость его глубокой старости, от чего первый встречный всегда терялся, не ведая, как ему себя вести в присутствии такого выдающегося политического ума.
В то утро поэтесса застала его за утренним туалетом - молодая девушка старательно расчесывала простым костяным гребнем длинные седые кудри старца.

– Спасибо, внучка… – Поблагодарил «парикмахершу» тиран, целуя её в щеку. – Иди, поприветствуй свою непутевую мамашу…

Стилистом оказалась дочь Сапфо юная красавица Клейс. Все, кто её видел, отмечал, что у девушки были очень выразительные глаза, глубина которых не поддавалась арифметическому измерению. Но в самом её взгляде было много противоречивого: в то время как один глаз указывал на то, что она очень строгая девушка, другой – намекал на то, что у неё под юбкой сидит целый осиный улей. Глядя на неё, все понимали, что девка уже давно созрела для серьезных брачных отношений и бурных внебрачных сношений. И только строгость родительского ока удерживала её в рамках норм тогдашнего великосветского приличия.

– Я, наверное, её удочерю, а тебя прогоню прочь или сошлю на какие-нибудь урановые рудники! – Добродушно пошутил тиран. – И будешь ты у меня жрицей Урании! Ты в последнее время совсем обленилась… и даже поправилась… – Измерил он своим критическим взглядом общий вес и размер её талии.

– Вот сволочь! Умеет говорить гадости! – С обидой подумала Сапфо, а вслух добавила. – Удочери её, удочери! А ещё лучше женись на ней… И тогда посмотрим, как ты «милый» запоешь, когда я стану твоею тещей…

Старик от смеха чуть было не поперхнулся. Если бы это тогда случи-лось, то дело бы тем и завершилось. Но, увы, языческие боги в тот день были не на стороне представителей лесбийской поэзии. Власть устояла, хотя и судорожно забалансировала, как эквилибрист на грани своего неминуемого краха.

– Увы, но тебе никогда не суждено стать моею тещей! – Вытирая слезы смеха, признался ей старец. – Я уже обещал жениться на овдовевшей сестре Драконта  Елене Афинской.

– Это не о нём люди говорят, что «Драконовы законы писаны не чер-нилами, а кровью»? – Осведомилась у своего собеседника поэтесса.

– Да, но я женюсь не на его законах, а на приданном его сестры…

– Ну, и родня! Прости, Зевс, ежели что не так! – В сердцах воскликнула женщина.

– Политикам жен выбирает сама политика! – Продолжал тиран. – Говорят, что она красива, умна, добродетельна и даже невинна…

– Не верь, все будет наоборот.

– А я и не верю. Если порукой её невинности являются её четверо де-тей от третьего брака, то я тогда могу заявить свои права на Трою, сослав-шись на отдалённое родство с последними её царями… – Несколько неук-люже пошутил тиран. –Но вернёмся к нашим лесбийским делам… Какие у нас в городе новости? – Осведомился Питтак. – Что нового слышно обо мне и моей верховной власти?

– Базарными сплетнями не интересуюсь, а об интересующих тебя заговорах против твоего политического одиночества ничего не слышала. – Вновь отшутилась Сапфо (было видно, что игривый тон общения был вообще характерен для их личных отношений). – Поэтому самой главной новостью будет та, что я всё-таки к тебе сегодня снова пришла…

– Я слышал, утром из Аргоса пришел корабль…

– Я его не видала. – Сказала, словно отрезала Сапфо. – Чем сегодня займемся: философией, поэзией, музыкой? – Попыталась она переключить его внимание на другую тему. – Ах, да, ты спрашивал, что нового? – Поняв, что ей не удается этого сделать, перешла она к решительным действиям. – Прибывший из Персии маг Заря-Астра сегодня ночью на могиле поэта Терпандра вызвал из Аида его дух и материализовал его. Вот тебе и новость. Вот тебе и сенсация!

– Не верю я в эту мистическую муру. Чушь всё это! – Скептически на-хмурил брови тиран, всё-таки успев заподозрить её в каком-то злом умысле. – Мошенники они все, а не маги.

– Так, ты пошли своих людей, пускай приведут…

Питтак трижды хлопнул в ладоши. Из-за колоны появилась печальная физиономия начальника его стражи.

– Сходи-ка, милый, на кладбище, – с усмешкой отдал ему приказ пра-витель, – и приведи восставшего из праха Аида Терпандра и заодно этого персидского чародея… Посмотрим, что за птицы к нам пожаловали на этот раз…

Страж вежливо поклонился и невольно встретился с глазами поэтессы. Сапфо приветливо ему улыбнулась, от чего спартанца еще больше перекосило.

– Я ему явно не нравлюсь… – Сделала та неутешительный вывод.

– Он терпеть не может твою музыку и пение…  Встал на его защиту тиран. – Утверждает, что у него от этого возникает зубная боль…

– У спартанцев все не как у нормальных эллинов…

– Я его не осуждаю… О вкусах не спорят…

– Мог бы  хотя бы не выказывать так открыто свою неприязнь ко мне… – Продолжала хмуриться женщина, чувствуя уязвленность своей земной красоты (одно дело, когда она сама отвергала мужские взоры и уж совсем другое дело, когда ее саму «динамят» другие).

– Афина ему судья!– Решил сменить тему Питтак. – А я ведь сегодня утром перечитывал свою переписку с недавно пропавшим без вести тираном Коринфа великим Периандром. – Поделился он своими впечатлениями. – Славный был правитель. Сорок лет у власти! Это доложу я вам не шутка! Вот послушай избранное из его писем: «Кто хочет править спокойно, пусть охраняет себя не копьями, а общей любовью»… «Власть народная крепче тирании»… «В счастье будь умерен, в несчастье разумен, а к друзьям и в несчастье будь неизменен»… «Наказывай не только за проступок, но и за намерение»… «Сговора держись, тайн не выдавай»… И вот ещё одна превосходная мысль: «Ничего не делай за деньги: пусть нажива печётся о наживе»…

– Это он говорил, что «Главное в жизни – конец»? – Поинтересовалась у него Сапфо. – И что «Наслаждение бренно – честь бессмертна»…

– Да… И ты знаешь, как он придумал уйти из жизни? – Спросил её Питтак. – О! Это воистину, великий человек и великая история! Он пожелал, чтобы его могила осталась неизвестной, дабы враги не могли надругаться над ней. Поэтому месяц тому назад он измыслил хитрость, которая вот уже который день не даёт и мне покоя… Вообрази… Он поручил двум своим телохранителям ночью выйти из города, убить первого встречного и тайно его похоронить. Затем вышло четверо и сделали тоже самое, потом и весь отряд телохранителей устроил ещё большую резню. Последним им навстречу вышел сам Периандр и был неузнанным ими убит и где-то тайно зарыт... Так с тиранией в Коринфе было покончено раз и навсегда…

– Он так поступил, потому что под конец жизни остался наедине со своею печалью… – Заметила поэтесса. – Тиран всегда одинок, а конец его печален…

– Ну, мне это не грозит! – Усмехнулся Питтак. – У меня есть ты и мои любимые девочки…

В то время отношение к гетерам (по-гречески буквально «подруга», «спутница радости») было несколько иным, чем в наше время. Гетерами в Элладе были не просто куртизанки, а ведущие независимый образ жизни женщины, отличавшиеся высокой культурой и образованностью. Сама Сап-фо еще девочкой попала в специальную школу гетер, но по своей профессии никогда не работала. Тиран Питтак обнаружив в ней творческие способности, запретил ей быть публичной женщиною и приказал заниматься только поэзией и музыкой, что она с превеликим успехом и делала. Со временем Сапфо сама открыла свою частную школу гетер (и это исторический факт!), в которой обучались не только будущие жрицы любви. Ох, уж эти древние греки! Особенно – самые древние (те, от которых веет стойким запахом архаического нафталина)!! А что Вы хотите? Шестой век до нашей эры – весьма почтенная древность. Давайте её уважать, как и старость наших собственных отцов и дедов.

– Я вот всё сижу и думаю, как мне самому организовать свои собственные похороны, так, чтобы никого не обременить? – Продолжал размышлять вслух тиран, совершенно не стесняясь присутствия «чужих» ушей. – Есть у меня одна идея, которую я хочу с тобою обсудить. Установлю в городе мраморный общественный туалет и напишу на нем, что это и есть могила тирана Питтака. Проверю искренность чувств своего народа к его верховной власти… Я даже и эпитафию себе на этот могильный камень сочинил:

«Как неутешная мать рыдает о сыне любимом,
Плакал, Питтак, о тебе Лесбос, угодный богам».

Сапфо многозначительно улыбнулась и ещё больше многозначительно промолчала. Но и этого было достаточно, чтобы её собеседник без труда догадался, что она будет первой посетительницей этого развлекательного заведения…
* * *

Городское кладбище Митилен располагалось в тенистой тополиной роще (серебристый тополь у древних греков считался деревом царства Аида). Среди мраморных стел и надгробий мирно паслись козы и овцы, а их пастухи печально играли на своих свирелях. Пасторальный пейзаж завершала группа девушку в легких туниках, пришедших в этот полуденный зной поласкать в ручье белье и небольшая кучка подростков, засевшая в соседних кустах, чтобы подсматривать за этими прекрасными прачками. Сама Сапфо утверждала, что все красавицы Лесбоса были как «румяные яблочки» здоровы и как вечерние звезды блистательны и непокорны (действительно женщины этого острова отличались известной свободой и независимостью, за что и поплатились надуманными упреками в излишнем любовном легкомыслии).

Алкей и Агис прибыли на погост, стараясь быть никем не замеченны-ми. Их тайная операция требовала соблюдения тишины и кулуарности. На Алкее был уже персидский шелковый халат, а голову украшал белый тюрбан. Всем своим видом он выдавал себя за восточного мага, которому известны секреты небес и тайны самых глубоких подземелий. Магия звезд и тогда производила на впечатлительных и доверчивых обывателей сильнейшее воздействие, заставляя их верить в то, что именно расположение светил управляет их земными грехами.

– У наших ног лежит сама история, и мы из своего времени взираем на эту вечность… – Прохаживаясь мимо надгробий, философски заметил Алкей, обнаружив имена некоторых своих родственников и знакомых. – Человек жив до тех пор, пока кто-то из живых приходит на его могилу… Время сильнее памяти, но слабее пирамид…

– А что любовь? – Резонно возразил ему на это Агис.

– Любовь? Любовь сильнее пирамид… – Алкей вновь подумал о Сап-фо, в которую был безнадежно влюблен в дни их цветущей юности. – Лю-бовь – бессмертное чувство, данное нам – смертным - для того, чтобы жизнь была вечной. – Произнес он с философской печалью и, взглянув на своего воспитанника, добавил. – Надеюсь, что сегодня наш спектакль вызовет у зрителей бурю оваций. – Взгляд поэта упал на могильный камень, где он узрел знакомую эпитафию. – О! А это продукт моего раннего поэтического творчества… – И он величественно прочел:

«Черная земля поглотила много
Братьев, павших в прах на равнине Трои
Ради Елены – блудливой спартанки…»

На Лесбосе многие аристократы возводили свою родословную к тем далеким ахейским временам, когда под стенами злополучной Трои славно сражались их предки. Поэтому враждебное отношение Алкея к спартанской царице Елене Прекрасной было продиктовано негативными воспоминаниями его прапрадедов, претерпевших через ее блуд многие беды и невзгоды.

– Я считаю, что действие заговорщиков малопродуктивны. – Тем вре-менем высказал свои опасения Агис. – Может нам все-таки поднять народ на революцию?

– Да? И что ты предлагаешь? Чтобы я вышел на площадь Митилены и прокричал: «Возлюбленные мои лесбияне! Граждане и гражданки! Тиран Питтак плохой правитель! Я буду лучше него! Доверьтесь мне! Я поведу вас к светлому будущему…»

– Ну, это несколько примитивно. Хотя… народ любит таких глупых героев.

– Героев – да, но не безумцев!

Вдали показалась одинокая фигура посланного за ними спартанца. Злоумышленники прервали свои политические дебаты и приготовились к встрече. Молчун Епителид неспешно подошел к ним и окинул их критическим взором. В те времена один спартанец стоил целого взвода, а вооруженный копьем – и целой роты. Поэтому начальник стражи решил сам прогуляться, чтобы убедиться в правдивости слов Сапфо (а ей он, напомним, почему-то не доверял).

– Всё! Готовность номер один! – Шепотом подал команду поэт своему племяннику. – Проговариваешь свой текст, а дальше в дело вступаю я…

Но никакого текста произносить в тот раз обманщикам так и не при-шлось. Приблизившись к ним, спартанец лаконично и безапелляционно спросил Агиса:

– Это ты?

– Да, это я! Восставший из праха поэт Терпандр! – Сам себя прорекламировал обманщик, несколько сбитый с толку его неожиданным прямолинейным вопросом.

– А этот? – Спартанец указал кончиком копья на Алкея.

– Лидийский маг и чародей Заря-Астра… – Сам представился Алкей на восточный манер.

– Оба за мной… – Был до предела краток спартанец, направляясь об-ратно во дворец.

Заговорщики в растерянности переглянулись и безропотно отправились за ним следом. В первый раз, когда они ломали эту комедию перед зрителями и властью Аргоса, им стоило немало усилий, чтобы убедить всех в выдуманной ими версии. А тут их даже не стали слушать. Тем не менее, Агис на всякий случай повторил про себя зазубренный им текст, дабы придать себе уверенности и избавиться от всё ещё бьющей его дрожи волнения.
* * *

Убивая в ожидании этих гостей время, Сапфо пела одну за другой свои песни, легко наигрывая на арфе. Находившиеся в это время в охранении спартанцы дружно мучились зубной болью и молили Артемиду застрять ей колом в горле. Однако тирану эти их стенания напротив доставляли несказанное удовольствие, и он принуждал поэтессу всё к новым и новым ариям.

– Я принял мудрое политическое решение… – Между делом продол-жал свою беседу с гостьей тиран. – Что ты слышала насчет открытия новых Пифийских игр  в Дельфах? – Власть внимательно измерила глубину пони-мание ее слов у подданных. – Правильно! Впервые и мы должны на них быть победителями… Игры не спортивные, а музыкальные. Я решил заделаться кифаредом… – Питтак взял в руки кифару  и что-то на ней изобразил виртуозное. – В программу дельфийских игр включены так же соревнование дионисических флейт… – Сообщил он ей приятную новость и тут же отдал новое приказание. – Возьми авлос  и что-нибудь изобрази на нем…

Сапфо послушно исполнила волю своего патрона.

– О! Боги! – Схватились за головы спартанцы, не в силах вынести этой пытки.

– Фу… Как скверно… – Был неумолимо жесток к ней и самый главный музыкальный критик Лесбоса. – Мой телохранитель Епителид во сто раз лучше тебя на ней играет…

– Вот пусть он тогда и едет с тобой в Дельфы… – Равнодушно отозвалась о его затеи Сапфо.

– Он и так там будет в качестве моего телохранителя… Но он воин, а не баба, чтобы играть на этой дудке… – Питтак имел в виду то, что первый двойной авлос по мифическому преданию изготовила из костей убитого ею оленя сама богиня Афина, но была жестоко высмеяна другими богинями, когда решилась в первый раз сыграть на ней на их пиру. – Он боится, – продолжал далее тиран, – что за игру на дудке я сделаю с ним тоже, что и с Марсием сотворил Аполлон! А болтаться в виде высушенной кожи в моей передней он не желает… Я вижу, тебе не интересна эта перспектива? - Заметив отстраненный взгляд своей собеседницы, заглянул ей прямо в лицо тиран.

Та молча пожала плечами. Ей действительно было всё равно, что там будет в далёких Дельфах с этими новыми всеобщими греческими играми. Все её помыслы были теперь устремлены к Алкею и к реализации его плана. Успех или неудача этого дела могли в корне изменить всю её дальнейшую жизнь.

– Скажи, – став весьма серьезным, обратился к поэтессе деспот, – а почему ты все-таки так и не вышла замуж? У тебя ведь было столько прекрасных партий?

– За кого попало не хотела, а ты был занят…

– Я не в счёт! Я слишком стар для тебя…

– Вот тоже самое я когда-то ответила и Алкею…

– А зря… Вы были бы с ним прекрасной парой.

– Мы с ним друзья!

– Ну, и что?

– Как что?! Друзей ведь не е***… – Смущенно пожала плечами Сапфо.

– О! Е***…, ещё как е***… – От души расхохотался Питтак. – Ой, молодежь! До чего же глупа и наивна!

– Во всяком случае, я нашла в себе мужество оставаться свободной и независимой женщиной… – С нескрываемым чувством самодостоинства от-вечала она на его нескромные выпады.

– И это у тебя вполне получилось…

– Судя по твоей интонации, ты в этом всё ещё сомневаешься?

– Моя тирания – это профилактика для вашей свободы мысли… – Продолжал насмехаться над ее политической наивностью прожженный политик. – Твоя свобода целиком зависит от доброй воли правителя этого города. Согласись, я не слишком уж и тиранствовал над всеми вами…

– Тирания есть отрицание за народом права самостоятельно заниматься политикой…

– Народ и политика слишком далеки друг от друга, что бы первый мог заниматься последней. Даже я, столько лет пробывший у власти, порой теряюсь и не знаю, как поступить. А представь себе, что сюда придет толпа этого самого «народа» и начнет требовать того, что первое придет ей в голову. А голов у «народа» больш, чем у Гидры, а мозгов в них меньше ,чем у блох… Согласись, блошиные мозги не могут управлять государством. Ведь «человека выказывает власть»…

– Это говоришь ты… – Сапфо хитро прищурила глаз. – А что говорим и думаем мы?

– Но я в политике профессионал, а не дилетант-любитель… Я не стану как сегодня один из подобных дилетантов предлагал поднять на бунт народ, чтобы сделать из него отбивное мясо…

– У него всюду свои уши! – Посетила Сапфо тревожная догадка. – И как я раньше об этом не догадалась…

Словно почувствовав это её умонастроение, тиран доверительным то-ном заметил:

– Вы уверены, что знаете, что делать с властью, а я знаю, что с нею нельзя делать…

– Каждый правитель должен, прежде всего, знать, на каком троне он сидит… - Резонно заметила Сапфо.

– Мой трон, – Питтак указал на кресло, в котором находился, – стоит не на костях и крови моих противников, а на силе философских истин… При мне государство наше процветает. Но люди быстро привыкают к хорошему и потому вскоре обыватель перестает его замечать, полагая, что это должное... Но ценность колодца узнаешь, когда в нем кончается вода, а не тогда, когда в него плюёшь…
* * *

Рядом с входом в малый дворец Митилен стояло невзрачное святилище бога Пана,  в деревянной клети которого содержался самый жирный на острове боров, которого все жители города обязаны были кормить и поить самыми отборными яствами. И всякий раз, когда они видели рожу этой отвратительной твари, у всех возникало одно и то же желание – дать ей в пятак. Охранявший эту скотину страж, всякий раз демонстративно отворачивался, делая вид, что ничего не видит и не слышит. Сам кабан со временем уже привык получать по своей «пьяной и сытой морде», поэтому с какого-то времени просто перестал обращать на это дело внимания, полагая, что так оно и должно быть – лишь бы кормили и поили.

– Бьют и при этом улыбаются – значит любят! – Рассудил за кабана один древнегреческий бомж, как-то раз увидевший эту славную экзекуцию. – Везет… Мне и этого не дано…

Сам тиран, всякий раз показывая гостям своего «выкормыша», хвастался тем, что уровень пьянства на его любимом острове заметно снизился после того, как он завел у себя этот славный обычай. Сей «козёл отпущения» исправно служил всем «психологической разгрузкой» – уж лучше пусть кабан получит в пятак, нежели власть будет свергнута праведным гневом народа. Прибывшие из Аргоса гости ещё не знали об этом обычае, и поэтому прошли мимо свиньи, чему очень удивился ее пятак.

Беспрепятственно войдя во дворец, Алкей и Агис очутились во внут-реннем дворике, где их сразу же окружило несколько спартанцев.

– Ждите здесь… – Указав на лавку, велел им присесть Епителид, а сам направился на доклад к начальству.

Стража с тоской и печалью взглянула на вновь прибывших.

– Новенькие… Зря он их сюда притащил. – Устало произнес один из спартанцев. – Надо их было там прямо кончить. Все меньше мучились бы …

–А ничего, что мы всё это слышим! – В возмущении возразил им Ал-кей, не привыкший к подобному наглому тону обращения с ним. – Мы, между прочем, знаменитости! Я – всемирно известный восточный маг-волшебник, а этот – ваш земляк, великий поэт и музыкант…

– Нам Вас просто искренне жаль… – Отозвался на его реплику третий дежуривший на посту спартанец. – Мы хотим просто избавить Вас от тех страданий, которые нас всех здесь ждут.

– Мы все тут уже которую неделю подумываем о коллективном суициде... – Признался им четвертый страж.

– Что? Так достал вас всех этот тиран? – Наивно поинтересовался у них Агис.

– Что ты! Питтак наш отец-благодетель и мудрый предводитель. – Дружно закивали головами спартанцы. – Мы за него готовы все умереть. Нет, мы имеем в виду тех ведьм, которые поселились в верхнем дворце. Проклятое место! Там каждую ночь происходят оргии и шабаш.

– Да… натерпишься такого ужаса, что каждая ночь в Аид превращает-ся…

Рядовые спартанцы оказались более разговорчивыми, нежели их на-чальство.

– Вчера на верхней галерее дворца мы своими глазами видели самого бога Гермеса и Афродиту… – Доверительно сообщил первый. – До сих пор страх трясёт…

– Это у них галлюцинации! – Догадался Алкей, но другой спартанец тут же развеял его скепсис, словно услышал его мысли.

– Мы тоже думали, что это был морфей… Но не может быть один и тот же бред у всех сразу тридцати…

– Вы хотите сказать, что это были боги? – Стал заикаться от волнения Агис. – Боги спустились на землю Лесбоса?! Страх божий!

– Они облюбовали почему-то именно верхний дворец, где живут эти ведьмы… –Голос спартанца дрожал от неподдельного страха. – И мы не знаем, как с этими колдуньями бороться…

– Вчера мы узнали, что Гермес и Афродита решили объявить войну Аполлону и Посейдону… – Сообщил им сногсшибательную новость один из потрясенных спартанцев. – Сегодня ночью ожидают прибытие самого Зевса. Если боги не договорятся, то начнется мировая война…

– Что за бред? – В недоумении бормотал потрясенный всеми этими страшилками поэт. –Мы что попали из нашей реальности в некий миф? Или вы нас просто разыгрываете?

Но по встревоженным лицам охраны он тут же понял, что у спартанцев просто не хватит воображения на столь изысканное надувательство. Они реально были сами всем этим напуганы. А самое главное – искомые Алкеем гетеры неожиданно превратились из прекрасных нимф в кошмарных ведьм, участвующих во всем этом мистическом ужасе.

– А что Питтак? – Поинтересовался он у своих собеседников.

– Он как всегда мужественно все переносит. – Последовал четкий от-вет, и аферисты почувствовали, как неподдельно дрожит голос их собеседника. – Стойко стоит перед лицом несчастья. Если бы не его мужество, мы бы давно все от этого ужаса покончили с собой…

Услышав сей страшный рассказ, Агис съежился и испуганно заерзал на лавке.

– Куда же мы это с тобой попали? – Вопросительно взглянул он на своего тоже растерянного наставника. – Здесь и без нас всем хреново… Проклятый остров! Что ж ему так не везет?!

– Если сами боги облюбовали этот город для своих сборищ, то нам против них нет никаких шансов… – Сокрушенно подумал Алкей и тут же попытался взять себя в руки. – Что-то тут не так. Питтак опять что-то крутит. Он старый хитрый лис. Должно же быть всему этому какое-то разумное объяснение…

Но никаких путных идей ему на ум тогда так и не пришло. Страх разогнал их все во все стороны света. Комедианты невольно превратились в трагиков и были этим неожиданным изменением роли весьма озадачены и даже реально встревожены. В этот день от комического до трагического был всего лишь один небольшой шаг. Можно сказать – пяточка младенца…
* * *

Тем временем Питтак по-прежнему сидел в своем глубоком кресле и любовался чертами лица и фигурой Сапфо. Смуглая греческая красавица нравилась многим, а поэтический дар придавал ей тот неподдельный шарм, который и через века волнует воображение многих страстных мужчин, за-ставляя их совершать ради прекрасных глаз незнакомки самые безумные поступки.

– Твои друзья пришли, чтобы свергнуть меня… – Глядя ей прямо в глаза, неожиданно произнес тиран (у Сапфо невольно задергались ресницы). – У них этого не получится. – Продолжал старик. – Мои спартанцы их искрошат в мелкое крошево. В духе высокой тирании я бы мог, конечно же, затем приказать этот их «фарш» зажарить, а после заставить тебя всё это съесть… – У Сапфо от напряжения заныла грыжа на спине. – Но, согласись, это зло выглядит как-то тривиально. Не хотелось бы мне повторять чужой опыт… Не люблю банальности… Поэтому я избрал для них иную казнь… Я подыграю Вам в Вашей игре… Все-таки, когда-то Алкей был моим лучшим другом, а с твоей матерью мы вообще на одном горшке попа к попе сидели и подтирались одними пелёнками… – Поэтесса удивленно посмотрела на своего собеседника и нервно заморгала. – Ты согласишься мне помочь?

– В чем? – Моргание усилилось.
– В розыгрыше… Я хочу отомстить Алкею за его клевету… У меня на столе целая кипа его стихотворений, в которых он меня обвиняет во всех смертных грехах… Мерзавец! – В голосе Питтака зазвучала нескрываема обида. –Как он мог так опуститься – дойти до откровенной пошлости! Кста-ти, ты заметила, – обратился он к Сапфо уже как неравнодушный литературный критик, – что в его политических стихах его поэтический гений особенно бледен и банален. Не его это дело… Одно дело, когда он воспевает свою любовь к тебе, и совсем другое дело, когда он поносит меня.

– Так значит, ты обо всем уже знаешь? – Сапфо заметно побледнела и душа её съёжилась в комок оголенных нервов. – И кто тебе на нас донес? Слуги? Соседи?

– Надо быть просто идиотом, чтобы не догадаться, зачем сюда тайно прибыл Алкей! – Вновь своей усмешкой парировал её упрек тиран. – Я тебе сколько раз повторял: «Дело умных – предвидеть беду, пока она не пришла, дело храбрых – управляться с бедой, когда она уже пришла». Позволь мне управиться с бедолагой Алкеем, пока он и впрямь не натворил здесь бед...

– Ты его казнишь?

– Казню!? Конечно же казню – …ожиданием… Он теперь сидит со своим племянником у меня в приемной и мучается вопросом, почему я его так долго не принимаю. Я его намерен промариновать до вечера, а вечером устроить воистину царское развлечение…

– Можно я сама выберу себе казнь? – Попросила о последней милости разоблаченная заговорщица, поняв неотвратимость грядущего ей сурового наказания.

– Какую?

– Бокал цикуты…

– Пожалуйста… Это гуманно… – Питтак издевательски указал на стоящую на соседнем столике золотую чашу вина. – Можешь выпить её хоть сейчас. Как раз до вечера тебя и хватит…

Сапфо подошла к столику и, раздумывая, взяла в руки чашу.

– Все предусмотрел… – Мелькнула в её голове мысль. – Все предви-дел! Нам его не одолеть… – Окончательно упала она духом. – Уж лучше так, чем мучиться в аптечной ступе…

В эту горестную минуту она уже ничего не хотела – лишь обреченно ждала неминуемой развязки.

– Пожалуйста! – Повторил свое предложение ценитель прекрасного, любуясь изгибом её бедра, проступающего из-под туники. – Если ты счита-ешь, что это самый лучший для тебя вариант, я мешать тебе не стану… За тобой свобода выбора… Ты же ведь у нас свободная женщина!

– Об одном прошу, позаботься о дочке… – Попросила напоследок поэтесса. – Не вымещай на ней свою злобу ко мне…

– Не беспокойся… Пей… – Пообещал ей эстет, неотрывно наблюдая за её выражением лица.

Сапфо медленно поднесла чашу к губам и вздрогнула, почувствовав на них смертельный холод желтого метала.

– Обещай, что ты отпустишь Алкея и Агиса невредимыми. – Снова обратилась она с просьбой к своему мучителю, после того как глоток за глотком осушила всю чашу до дна. – Это они всё ради меня делают. Я главная виновница… Достаточно меня одной будет…

– Скромнее! – Призвал её умерить свой аппетит тиран, купаясь в лучах своего цинизма. – Тебе не кажется, что слишком много на сегодняшний день просьб!

– Ты обещал!

– Да, но я не клялся! Впрочем, если ты мне подыграешь, то я их, пожалуй, и помилую… – Вновь пообещал ей тиран.

Сапфо покорно опустилась в кресло, стоящее напротив него, и обре-ченно уронила на грудь голову. Горькая слеза молчаливого отчаяния и скорби упала на её колени и Питтак понял, что женщина слишком близко принимает к сердцу его игру в политику.

– «Неудачей не кори – бойся себе того же»! – Подумал он, в глубине сердца жалея своих оппонентов-неудачников.

Озабоченный взгляд тирана упал на соседний столик, на котором лежал присланный ещё накануне из Египта свиток папируса, в котором его старый приятель доверительно сообщал ему о том, что Вавилонский царь Навуходоносор завоевал египетское царство и среди прочих городов разрушил иудейский город Иерушалим, а всех его жителей угнал в рабство.

– В мире вон что творится! – Параллельно беседовал он со своим вто-рым «Я». – А мне тут приходится заниматься какой-то ахейской ерундой – какими-то восточными магами и ожившими мертвецами! Самая настоящая, прости Афина, ахинея!
* * *

Шел последний час перед закатом. Посвятив Сапфо в детали своего коварного плана, тиран велел, наконец, позвать к себе обманщиков, уже не-сколько часов томившихся в его передней в ожидании обещанной аудиенции.

Лёгкость, с которой злоумышленники проникли во дворец, несколько сбила их с толку, ибо осуществить вторую часть своего плана – взять за горло тирана – было для них совершенно нереально. Безупречный план оказался увечным...

Питтак встретил их с распростёртыми объятиями:

– Что, ребята? Убивать меня пришли?! – Встретил незваных гостей откровенной репликой тирана. – Ан, нечем… Руки коротки, а зубы все гни-лые… – Заметив их растерянность, перешел он в наступление, чувствуя за соб
ой несметную силу спартанских «штыков».
Алкей сильно коверкая на персидский манер греческий язык, попытался объяснить, что он подданный лидийского царя и прибыл на Лесбос с гуманитарной миссией, восстановить личность легендарного эллинского поэта. Спартанцы, развесив уши, охотно ему поверили. Но только не охраняемая ими правящая особа.

– Да, конечно! Благородно! И Терпандр как настоящий! – Комедийно закивал ему в ответ головой тиран. – Особенно в профиль! Сынок! – Лично обратился он к Агису. – Встань боком. Вот так! Отлично! Так и стой! Да, похож! Как в юности… А Гомера или Гесиода ты воскресить вот также не сможешь? Все золота мира не пожалею! Соглашайся. – Сделал он гостю заманчивое утопическое предложение. – Что не можешь!? Слабо?! Кишка тонка… Ну, я в принципе так и предполагал… И как тут не вспомнить нашего незабвенного Алкея! – Ехидно подмигнул «персидскому» магу Питтак. – Помните, у него есть такие, кажется, строки:

«Поздно нам, батенька, пить нектар лозы!
Почки отвалились, лишь торчат усы…»

Алкей понял, что его разоблачили на первой же подвернувшейся ему кочке. Провал был неожиданным и настолько обидным, что полностью обескуражил и деморализовал приезжих шарлатанов. На поверку выходило, что они сами привели и отдали себя в руки своего самого заклятого врага. Поэтому у незваных гостей от хозяйского приёма встал в горле ком. Тот измерил всех своим тяжелым взором. И каждый его взгляд показался им по полтора пуда веса.

– Схватить злодеев! – Спокойно и даже как-то буднично (и от того ещё более противно-унизительно) приказал Питтак своей страже и, взглянув на уже успевшее возмутиться лицо Сапфо, добавил. – Помню, помню! Я обещал…
Стража тотчас обступила гостей и наставила на них свои острые копья.

– Итак! – Продолжал далее издеваться над пленными тиран, наслаждаясь своим тиранством над неудачниками. – Вы замыслили дурное и по глупому попались! Кто Вы после этого? Правильно! Сатиры! Идиоты!! Дураки!!! Я так и слышу, как Вы сейчас вовсю клянёте свою несусветную глупость.

– Н…да… – Печально заметил Алкей, в своем богатом воображении уже представив в деталях момент своей казни. – Мы явно погорячились… Спешка никогда никого до добра не доводила… Похоже, что и нас она довела до плахи…

– Когда лидийский царь Крез спросил меня: «Сколько надо убить на-рода, чтобы захватить власть и сколько еще нужно принести на алтарь Зевса, чтобы её удержать»? Я ему ответил, что нужно, во-первых, убить в себе тирана и, во-вторых, родить в себе раба закона. – Нарочито подчеркнул свое превосходство над всеми тиран. – Мне Ваших жизней для упрочения своей власти и даром не надо. Тем более, она – он кивнул в сторону Сапфо, – за Вас, бесов, слёзно просила… Ну, как такой красивой женщине можно отказать?!

– Надеюсь, ты с женщинами не воюешь! – С тревогой в голосе обра-тился к нему поэт. – Она здесь совершенно не при чем! Это все была наша затея…

– Ну, да, конечно! Она белая и пушистая! Так, случайно проходила мимо! Случайно зашла на огонёк! – Правитель всё больше напоминал кошку, вальяжно играющую с глупой мышкой. – Она своё уже получила! Давайте обсудим теперь Вашу «награду»... – Питтак явно торжествовал, но тщательно скрывал своё торжество в глубине своей души. –Ты, Алкей, нарушил наше старинное правило, которое мы установили промеж себя в молодости: «Не злословь ни о друге, ни даже о враге». Сегодня ты получил полную расплату… Сам себя засадил в мышеловку! Прельстился бесплатным сыром… Ха-ха! Ответь мне, кого ты в своих стихах называл «выродком», «врагом города», «пасынком Родины»? – Предъявил арестанту свои претензии его тюремщик.

– Я считал себя правым в этой критике, потому что ты узурпировал власть…

– Я!? Узурпатор?!

– Да, ты! – Настаивал на своем обличитель тирании. – Ты отстранил от управления всех наших друзей, которые помогли тебе прийти к власти!

– Я убрал из власти всех никчемных управленцев и откровенных аван-тюристов! – Успешно парировал его выпад лесбийский правитель. – Они наивно полагали, что государством можно управлять по наитию! А не думали ли они, что управлять государством гораздо сложнее, чем кораблем…

– Ты считаешь себя лучше всех!

– Я этот упрек в свой адрес слышал тысячу раз! Но те, кто меня упре-кал, от этого сами лучше почему-то не становились!

– Это слабое оправдание твоего тщеславия…

Питтак загадочно улыбнулся.

– Длительное общение с Вами, меня тоже сделало немного поэтом. Поэтому я отвечу Вам так же стихами:

«Момент истины настал,
Я вышел из повиновенья Зевса.
Дух баламутства нашептал
Мне соблазнить разум плебса.
Уверь, любезный мой народ!
Мне для себя ничего не надо.
Твой трудовой тяжкий пот
Мне самая лучшая награда…»

– Убил… Свалил наповал! – Выслушав его стих, обескуражено при-знался Алкей. – Клянусь Зевсом, чего угодно от тебя мог ожидать, но только не это…

– Так, у меня были хорошие учителя! – Поблагодарил его тот, отечески целую в лоб в конец растерявшуюся Сапфо. – Да и от тебя я тоже многое взял… Но, я не поэт! Я всего лишь скромный тиран Лесбоса! Не первый и не последний. А Вы – первые и единственные поэты, а значит последние и тем выше Ваша ценность…

– Но, я вижу, у тебя тоже проблемы с властью… – Неопределённо за-метил Алкей.

– Какие?


– Твоя стража… Она почему-то панически боится Сапфо…
– Не «почему», а «зачем»? – Аккуратно поправил его тиран. – Эти простофили – доверчивые ребята! Верят любой басне! – Объясняя, чуть было не расхохотался Питтак. – Я как-то заметил, что кое-кто из них начал заглядываться на Сапфо и даже помышлять о близости с ней. Тогда я пошутил, что Сапфо во время своего поэтического экстаза способна превращаться в Медузу Горгону и околдовывать мужчину. «Вот, – говорю я им, указывая на статуи, – смотрите, сколько прекрасных воинов пали жертвами её каменного взора и сколько титанов навечно застыли в камне  на побережье!» После этого они стали ее избегать, как чумы… Но окончательно их боевой дух добили конечно же мои гетеры. Они навели на них такой животный ужас, что в Аиде все отдыхают…

– А что будет, если они узнают о том, что ты над ними издеваешься? – Поинтересовался у шутника Агис.

– Да ничего… – Равнодушно пожал плечами тиран. – Я с ними съел пуд соли. Вот когда ты тоже такое сделаешь со своими телохранителями, то тоже будешь иметь моральное право над ними посмеяться… А у меня, юно-ша, был когда-то друг, с которым мы тоже съели не один пуд соли… И ты представляешь, он меня предал и оболгал… Мне бы на него осерчать, а я всё думаю, а вдруг совесть проснется, вдруг изменит он обо мне своё мнение и извинится передо мною…

– А тебе самому не хочется ни перед кем извиниться? – Подала свой тихий голос Сапфо.

– Хочется… Давно хочется… Но не перед ним… – Питтак кивнул в сторону Алкея.

– А перед кем? – Спросил его уже тот.

– В молодости я любил мать Сапфо прекрасную Клейс. Её муж Ска-мандроний был никчемным человеком. Выскочка, разбогатевший на виноторговле… Хвала богам, они его слишком рано взяли в Аид. Иначе бы пришлось и этот грех брать на свою совесть! Так уж случилось, что я, а не он стал отцом Сапфо… – Неожиданно чистосердечно признался перед всеми тиран. – Прости меня, девочка! Прости, что раньше тебе не признался… – У всех присутствующих на лицах повисло немое удивление. – Всё как-то не к месту и не ко времени было… Теперь свершилось…

– Ты лжешь… – Не поверила ему та.

– Посмотри мне в глаза… – Призвал её он, становясь перед ней на ко-лени. – Они много раз врали ради политики, но никогда не лгали тебе…

Алкей и Сапфо невольно переглянулись – глаза тиран и впрямь были честны.

– Тираны тоже люди… – Мелькнула в голове поэта обнадёживающая мысль.

Но Питтак похоже собирался и дальше играть по только ему одному ведомым правилам, которые сам менял в любую минуту. Видимо, только так он и мог выжить в суровом мире политического цинизма.

– Теперь, после того, как Вы все узнали мою тайну, – решил драмати-зировать пикантную ситуацию лесбийский философ на троне, – я должен был по законам жанра трагического злодея сказать, что обязан Вас всех убрать. Но Вы мои друзья, хотя и бывшие…

– Как же так? – Продолжал пребывать в недоумении несостоявшийся тираноубийца. – Зная, что Сапфо твоя дочь, ты её в течение стольких лет так нещадно мучил?

– Я! Мучил!? – В сердцах воскликнул его ответчик. – Да если бы я не заставлял её каждый день заниматься поэзией и музыкой, из неё ничего бы путного не вышло! Только титанический труд и упорство смогли сделать из неё ту, кем она стала сегодня…

– Почему же ты всё это скрывал?

– Я придерживаюсь принципа: «Задумав дело, не говори о нем: не удастся – засмеют». – Пожал плечами тиран и Агису померещилось, будто за его плечами вдруг захлопали крылышки философского откровения.

Положительно, но с каждой минутой прожитой с ним рядом, Питтак становился всё более и более привлекательным. Поэтому симпатии его собеседников начинали постепенно переходить на его сторону.

– «Трудно быть хорошим». – Продолжал далее сыпать своими афоризмами Питтак. – особенно, трудно быть хорошим тираном… Всем ведь не угодишь… Главное, чтобы обиженных при этом было хотя бы половина от довольных…

– И всё это время ты скрывал свои отцовские чувства к ней?! – Про-должал вслух недоумевать Алкей, видя текущие по щекам Сапфо слёзы.

– Как отец, я пытался сделать для неё больше, чем мог. – Обратился отец к дочке. – Ты же знаешь мой принцип: «Что ты сам сделаешь для родителей своих, того же ожидай и себе от детей».

– Невероятно! Я дочь тирана! – Продолжала медленно приходить в себя Сапфо, не замечая своих слёз.

– «Тиранесса»! – Ехидно поправил её вновь объявившийся папаша.

– Мне что-то дурно… – Призналась та, чувствуя, как ком сдавил ей горло. – Видимо, яд уже начал действовать…

– Какой яд? – Не на шутку всполошился Алкей.

–Два часа назад я приняла яд, после того, как Питтак раскрыл наш за-говор…

– Что?! – Просто заорал поэт, да так, что его услышали и в самом городе. – Как ты мог это позволить ей сделать? – С обвинением обратился он к тирану, сжимая в ярости кулаки.

– Ой, только не надо мне здесь трагедий! – Отмахнулся от его правед-ного гнева Питтак, словно он был назойливой мухой возле его царской кот-леты. – Я тебя не принуждал! Ты сама приняла это решение!

– Это же твоя дочь! А ты ее ядом травишь! – Не унимался Алкей, уже собираясь перейти от слов к насильственным действиям протии домашней тирании своего бывшего друга.

– Да, какой там яд? – На губах правителя опять появилась издеватель-ская усмешка. – Это был бокал обычного кипрского вина. Я его десятки раз проверял на своих спартанцах. Все живы и здоровы. А яд сидит в её мозгу, раз она додумалась до такой глупости. Клин клином вышибают, как говорят наши соседи скифы. Вот я и решил её как следует «заклинить». Ничего! Полезно! Пусть в следующий раз думает, как обо мне так дурно думать…

Теперь уже у Сапфо от возмущения и гнева сами сжались кулаки. По-следние несколько часов бедная женщина провела в пограничной ситуации, находясь между жизнью и смертью, и успела за это время передумать о многом и многое себе поставить в упрёк.

– Подлец! Мерзавец! Старый сатир! – Стала она нещадно куда придётся колотить своего непутёвого отца. – Ты знал, с самого начала знал, что это не яд и издевался надо мною! Жестокосердечный! Тиран! Деспот! Сатрап…

– Я наказал тебя за то, что ты поверила клеветническим измышлениям Алкея и не поверила мне, хотя мы с тобою столько лет изо дня в день общались и лучше тебя меня никто не знает… – Попытался объяснить ей тот причину своего столь странного поступка. – Выходит, что так оно и есть. Меня никто на этом свете не знает… Я, как и Периандр, одинок и буду приговорен судьбою к одиночеству! Действительно – «Знай всему пору».

– Бедный мой, несчастный папка! – Неожиданно сменила свой гнев на родственные сострадания Сапфо.

– Дочка, я сколько раз тебе повторял: «Скрывай свое счастье, избегая зависти, но не возбуждай жалости». – Возмутился тиран. – Жалость убивает сильного человека, а слабого делает ещё более беззащитным…

– И все-таки, ну и шуточки у тебя! – Покачал головой Алкей.

– Ну, я ведь тиран… Мне нравится тиранствовать над глупостью. – Признался им весельчак-правитель. – Тиранить глупость, значит защищать мудрость от посягательств хитрожопых убожеств. Ты же сам, Алкей, издеваешься над такими в своих стихах! Почему я не могу последовать твоему примеру? – Поэт добродушно улыбнулся. – Ну, прочти нам что-нибудь! – Попросил его по-приятельски Питтак. – Ты ведь у нас мастер декламации... Давай… Мы давно на Лесбосе не слышали твоих стихов…

Поэт почувствовал, как он из статуса государственного преступника начинает превращаться в статус общенационального гения. Последнее могло послужить ему надежным щитом от политических обвинений. Алкей-поэт мог спасти Алкея-политика. И, кажется, начинал уже его спасать.

– Я переделал несколько своих старых стихотворений, и они теперь у меня уже звучат в новой редакции… – Признался он и, настроившись на творческую волну, продекламировал одно из них:

«Ты был мне другом: вместе соль и хлеб
Делили мы за трапезой с тобою.
Я верил в дружбу, но был слеп
И был наказан за доверчивость судьбою.
Не будем сердце омрачать
Предательством, изменой, клеветою.
Как было в юности прекрасно отмечать
Восход светила над главою…»

Питтак прослезился. Всем на мгновение показалась, что тепло прежней дружбы вновь вернулось к ним и обиды отступили далеко на задний план. Сапфо благодарно протянула к изгнаннику руки и поцеловала его в уста.

– Тогда я предлагаю выпить! – Предложил тиран перевернуть печаль-ную страницу их истории, но Алкей ответил на его предложение другим своим переделенным стихом:

«Друзья! Вино – лекарство от унынья!
Напьемся, чтобы сердце облегчить.
Подкинем в печь тоски поленья
И будем, парни, беззаботно пить…»

– Намек понял… – Добродушно улыбнулся правитель. – Дочка! При-глашай гостей к столу… Оставим в стороне политику. Воззовем к богам за-столья и веселья!

– Хвала Дионису! – Выдохнул из себя воздух политического напряжения Агис: только два часа назад он готов был пожертвовать собой ради свободы Лесбоса, а сейчас уже был готов напиться в обществе этого самого тирана,

По всему выходило, что угнетаемые островитяне вновь оказались об-манутыми несбывшимися политическими надеждами. Подобные резкие пе-ремены в настроении всегда характерные для легкомысленного времени. Они происходят особенно неожиданно тогда, когда надуманная реальность сталкивается с не придуманной действительностью, и обнаруживает, что была явно не права. Самое главное в этой ситуации вовремя признаться в своем невольном заблуждении и далее не усугублять своего скверного положения.

На этом, казалось бы, инцидент был исчерпан, и все взаимные претен-зии устранены. Все участники этой истории поняли, что повода для вражды более нет. Пир окончательно сгладил все шероховатости в их отношениях.

– А теперь, когда мы полностью разобрались в нашей истории, - сказал после десятой чаши вина Питтак, – позвольте Вам, свободные люди великой Эллады, предложить новую головоломку. – Все внимательно устремили свои взоры на говорящего, теряясь в догадках, что еще от него ожидать им сегодня. – Да, да… У нас всех есть одна проблема… Я имею в виду тех ведьм, что захватили мой верхний мраморный дворец и фактически узурпировали власть в нашем вольном городе. – Тиран особенно подчеркнул последнее произнесенное им словосочетание. – Дело не простое… Дело архисложное…

У присутствующих вновь всё внутри похолодело, а в висках мелкой дрожью застучало напряжение тревоги. Им даже показалось, что бесовщина так и полезла к ним из всех щелей. Богатое воображение уже рисовало им картину разгула мракобесия, стремящегося поработить свободу их воли и унизить честь и достоинства их личности. Возникшая истерия и вакханалия гнали градус кипения, доводя его до критической точки. Нервы были у всех уже на грани срыва. Надо признаться, что Питтак умел нагнетать и поддерживать панику. По всему было видно, как он мастерски манипулировал чужими эмоциями, подогревая или остужая их по мере надобности. Поэтому «мячик» всегда был на его стороне и всегда был к его услугам.

– Не надо страшиться этой угрозы. Проблему надо просто взять и ре-шить. – Поспешил он на помощь гражданского мужества, заметив, как у его гостей стремительно убывает их гражданская ответственность. – Я уже при-думал, как нам этих ведьм одолеть. И приглашаю Вас на охоту на них. Что может быть грандиозней охоты на ведьм!

Все переглянулись. Отступать и впрямь было не куда – позади была Эллада! Можно было идти только вперед. И все решились пойти туда, куда их увлекал хитрый ум лесбийского тирана.

Соблазнив своих гостей на решительные действия против гетер, по-грязших в каких-то злых чарах, он так ловко обработал сознание своих собеседников, что те готовы были теперь идти за ним в огонь и в воду. Для усиления храбрости своих подельщиков, тиран велел подать ещё вина, причем самого дорогого. Не закусывая, выпили. Ещё немного почитали бодрящих дух стихов и решительно взглянули на виднеющийся чуть выше большой мраморный дворец Митилены.

– Пора… – Трагически произнес Питтак. – Не все встретят новый рас-свет, но Эллада никогда не забудет подвиг, совершенный Вашей отвагой! Вперёд, герои! Вечность нас зовет…

– А как с ними бороться? – Резонно поинтересовался у него Агис, в поисках поддержки бегая своими растерянными глазами по лицам своих собеседников. – Может быть, есть какие-то хитрые заклинания или специальные снадобья?

– Травить их крысиным ядом у нас не получится! - Опять усмехнулся Питтак. – Да и как ты это сделаешь? У кого продымется рука на такую красоту. Ведь ведьмами они становятся только в ночную пору, когда восходит Сириус… – В голосе рассказчика вновь зазвучали нотки ужаса. – А сегодня он особенно зловеще сверкает…

Все подняли глаза к Сириусу.

– Н…да… Не к добру… – Заметил по-деловому тиран. – Видать, мно-го будет крови… Кровь у ведьм голубая и чрезвычайно ядовитая… Поэтому, если она попадет на Вас, всё… хана…

Сапфо никак не могла понять, когда её новоиспечённый папаша гово-рит правду, а когда шутит. Но,пообещав ему подыгрывать в его очередной мистерии, она была уверена, что ничего дурного с ними уже больше сегодня случиться не должно.

– А теперь, идем к нашим гетерам! – Призвал всех пройти в верхнюю часть дворца тиран, первым поднимаясь из-за стола. – Ведьмы любви нас заждались…

Мужчины для храбрости ещё раз дружно приняли на грудь по чаше доброго вина и засобирались на подвиг. Охота на ведьм обещала быть неза-бываемой.
* * *

Уже стемнело и стража зажгла смоляные факелы.

Каждый участник этого необычного похода получил по такому све-тильнику и конкретную инструкцию о том, как себя вести с гетерами, когда они превратятся в кровожадных ведьм.

Самым трудным было преодолеть каменную лестницу, ведущую в верхнюю часть укреплений. Ноги сами непроизвольно тряслись перед встречей с непознанным, да так, что всем чудилось, что и сами камни дворца содрогаются от этой их ужасной дрожи. Охранявшая эту часть крепости стража сама стояла в каком-то трансе, постоянно про себя повторяя:

– Лишь бы не было войны! Лишь бы не было войны!

Их неожиданный пацифизм передался и некоторым участникам этой миссии.

– В политике война – обыкновенное дело! – Поспешил всех заверить Питтак, прочувствовав общий настрой своих спутников. – Мир – иллюзия. Война – единственная реальность, с которой всем приходится считаться. А по большому счету, война – это ни что иное, как страдание народа и слава власти, одержавшей в ней победу. Поэтому, тот, кто её идеализирует – иди-от… Слёзы войны никогда не оправдают радость победы.

Тем временем лесбийские «аргонавты» продолжили свой путь далее наверх. Первым что им попалось уже на последней верхней ступени крутой лестницы, было какое-то странное козлообразное существо, в грязной овечьей шкуре, с кривыми острыми рогами и длинным волосатым хвостом. Все в нерешительности остановились и внимательно к нему пригляделись (а некоторые даже и принюхались). К всеобщему изумлению, это неопознанное пока что ими существо пыталось играть на свирели, перебирая по её отверстиям своими пальцами с длинными красными ногтями (и с явными следами недавнего маникюра).

– Ну, началось… – Отвернувшись в сторону, пробормотал тиран, пер-вым проходя мимо чудовища.

– Это кто? - Прижавшись к Алкею, спросил его Агис.

– Это Пан собственной персоной… – Представил божество полей и лесов Питтак.

Пан обернулся, по козлиному проблеял и заиграл какой-то печальный аркадский напев на своей многоствольной свирели. Сапфо машинально схватилась за сердце. Спартанцы не лгали – в верхнем дворце Митилены действительно поселились какая-то нечистая сила из потусторонних миров.

– А вот и мои нимфы… – Завидев вышедших к ним навстречу гетер, обрадовался их проводник.

Тиран прошел вперед на открытое пространство, где под восточным балдахином возвышался небольшой помост со стоящими на нем креслами. Их оказалось ровно столько, сколько было приглашенных на охоту храбре-цов. Спутники Питтака осторожно прошли к указанным местам, каждый свой шаг сопровождая гамлетовским вопросом: «шагать или не шагать»? Гостей встретили в праздничных нарядах гетеры и предложили прохладительные напитки и фрукты.

– И как они ничего здесь не боятся? – В растерянности озирался по сторонам Алкей, то и дело косясь на оставшегося позади них лохматого Пана.

– Привыкли… – Предположила Сапфо, сама впервые очутившись в столь экзотическом месте и в столь неприятном положении.

Между тем девушки были приветливы и обворожительны. Увидев столько красивых и молодых девиц, Агис покрылся краской смущения и начал вести себя точно также, как в наше время ведет себя попавший в публичный дом семинарист, т.е. нелепо, глупо и сентиментально.

– Я думаю так… – Попробовал сформулировать свою точку зрения Алкей, считавшийся благодаря своему богатому поэтическому дару «любимцем богов», а, следовательно, и особой приближенной к тайнам олимпийского дома. – Гетеры превращаются в ведьмдля того, чтобы приготовить площадку для прибытия сюда самих богов с Олимпа…

Питтак свысока взглянул на его замудренную головушку и загадочно улыбнулся. Похоже, лишь он один знал истинную сторону всей этой темной истории, но почему-то не спешил посвящать в свои таинства остальных. Он чего-то ждал или специально тянул время в ожидании чего-то или кого-то.

Спартанская стража где-то скромно жались позади, смотря на новое окружение Питтака как на «команду смертников». Появление живых богов явно не шло на пользу их скудному воображению. Все происходящее они воспринимали за чистую монету, видя в фальшивке её несуществующие ценности.

Неожиданно для всех раздался гонг, и одна часть гетер в полуобнаженном виде затеяла под дельфийское музыкальное сопровождение изящный танец, в то время как другая разбежалась в разные стороны и скрылась от взора в непроглядной ночной тьме. Эротические танцы сопровождались песнопениями, причем самих певцов и музыкантов не было видно, в результате чего создавалась впечатление, будто музыка сама нисходила с небес на лесбийскую землю.

– Это они вызывают духов Аида! – Посетила Агиса тревожная мысль.

– Это они изображают нимф… – Вопреки его чаяниям пояснил в сле-дующую секунду своим спутникам Питтак, поудобнее усаживаясь в приго-товленное для зрителей кресло. – Присаживайтесь… – Пригласил он всех своих. – Это у них надолго…

– Раз это нимфы, значит, вскоре должны появиться и сатиры… – Сде-лал логически верный вывод Алкей, а про себя хитро отметил. – Это они заманивают духов, чтобы сбить их с толку… Известная военная хитрость! Вон как все спартанцы в напряге стоят…

Все ждали (просто были уверены!), что эротические сцены гетер-нимф должны в самом ближайшем времени перейти в откровенную порнографическую оргию. Но последнего к несчастью для большинства ожидальцев почему-то так тогда и не случилось. Вместо этого «нимфы» и «феи» Митилены занялись необычной для себя экзерцицией.

Раздался какой-то странный грохот и в клубах сизого дыма невесть откуда (конкретно не понятно, но должно быть с высот самого Олимпа!) на грешную землю Лесбоса спустился (нет, словно свалился!) некий весьма по-дозрительный тип по волшебной палке кадуцею и крылатым сандалиям ко-торого зрители-очевидцы этого события опознали в нём самого вестника богов Гермеса – бога информации, торговли, плутовства и… воровства. Шальной адреналинчик дружно застучал у всех в висках, а ужас холодной потной дрожью пробежался по их коллективному спинному мозгу.

– Ничего себе! – Находясь в полуобморочном состоянии, воскликнул самый впечатлительный из зрителей – Агис. – Это же сам Гермес!

– И чего его нелегкая опять сюда к нам занесла? – Услышали они глу-хой стон начальника спартанской стражи, бледной тенью стоящего позади них в полицейском оцеплении и предынфарктном оцепенении.

Не успели многие с ним согласиться, как Гермес к кому-то обратился с пространной торжественной речью. У зрителей отвисли нижние челюсти: «Как? Он еще умеет так изящно говорить»!?, было их немое изумление. Го-ворун высказался относительно Олимпа, Аида и прочих достопримечатель-ностей тогдашней древнегреческой мифологии, в результате чего у слушателей сложилось вполне определённое мнение относительно того, что он является главным действующим оппозиционером и смутьяном всего потустороннего мира.

Но это было лишь только самое начало.

Дальше стало происходить и совсем несусветное - непонятно откуда явился на колеснице, запряженной тремя белыми лебедями, сам бог Аполлон, красота которого ослепила всех зрителей, у которых перехватило дыхание, а мысли окончательно запутались в тугой Гордиев узел. Наиболее нервных всё-таки пробил тик, а здравый смысл поспешно бежал в неизвестном направлении. Указывая пальцем на бессмертное божество, публика напряженно молчала и интенсивно моргала, будучи не в силах произнести ни единого путного звука. Глядя на них, Сапфо вдруг вспомнила, что ещё неделю назад из пруда святилища Аполлона куда-то пропали три белых лебедя, живших там в качестве его священных птиц. Теперь выяснилось, что летали за самим Аполлоном…

– Это конец света… – Запаниковал Агис.

– Это конец света… – Мелькнула в растревоженном мозгу Сапфо вполне логическая мысль, другие, словно пчелы в потревоженном ульи, за-жужжали и завертели в голове свой непонятный хоровод.

Между тем мистический бред продолжался. Боги священного для всех древних греков Олимпа встретились и между ними состоялся короткий, но очень выразительный диалог, относительно того, что им надлежит совместно предпринять во имя достижения мира и спокойствия. По всему было видно, что они тоже крайне встревожены поступившими известиями о грозящей мировой катастрофе. Все зрители, искренне уверовав в этот миф, находились в состоянии тихой истерии. Но больше всех на грани помешательства оказался Алкей, когда Гермес в общении с Аполлоном на прямую взял, да и процитировал его строки, правда в новом авторском изложении:

«Силу узнаю по когтям льва,
Чту вино в букете аромата.
Почитаю истину ума
И ценю любовь и дружбу брата».

– Моя поэзия известна олимпийским богам! – Начала дятлом долбиться в его уме шальная тщеславная мыслишка (хорошо, что он ее тогда не осмелился высказать вслух!). – Это мировой триумф! Я гений! Я воистину знаменит… Я востребован! Меня цитируют сами бессмертные боги…

Но дальше несостоявшийся спичрайтер Олимпа испытал самый на-стоящий культурно-психологический шок, ибо возникшая перед зрителями Афродита (осыпаемая сверху лепестками роз) ни с того, ни с сего взяла да и процитировала теперь уже его земную любовь и поэтическую соперницу Сапфо:

«На пёстром троне Афродиты
Богиня юная сидит
И всем девам до самой Персиды
Любить изящество и красоту велит.
Прекрасная! Приди в мои объятья!
Откликнись на зов моей любви!
Одень пурпурные царицы платья
И губы алые свои со мной сомкни.
Примчись в объятиях эфира
И в окруженье шумных птиц,
Взойти в лучах аврорного порфира
На ложе трепетных девиц!
Твоя прекрасная улыбка
Твой украшает вечный лик.
Ты – золотая моя рыбка!
Ты – райской птицы сладкий крик!
Сметенная моя душа
Любви огня к тебе желает.
И пред тобою чуть дыша
В истоме нежной замирает.
В погони за тобой бегут
Все люди, звери и растенья.
Но жизни семена лишь там растут,
Где есть к любви великое стремленья.
И лишь сама она одна
Не знает неги наслажденья.
О, Афродита! Ты целомудрием чиста
И честь твоя не ведает забвенья…»

– Я и не знала, что боги увлекаются моей поэзией… – Искренне при-зналась вслух поэтесса, смахивая со лба капли крупного пота. – Это надо же, как пробило…

Эйфория Алкея несколько потускнела. Индекс цитирования Сапфо оказался на порядок выше его собственного. Поэтические знаменитости посмотрели друг на друга конкурирующим взглядом и, соблюдая этикет приличия, добродушно улыбнулись.

– Это что?! – Растерянно заморгал глазами племянник поэт, не в силах в словесной форме выразить нахлынувшие на него эмоции.

– И, правда! – Согласился с ним его дядя. – У них, что там идет поэтическое состязание? Кто кого переплюнет в рифме?

– А мне нравится… – Поправив свои слегка растрепанные локоны на голове, кокетливо скромно призналась поэтесса.

– Не знаю как все, а мне по-прежнему больше всего нравиться Сапфо! – Поспешил вновь намекнуть на свои особые к ней отношения Алкей.

– Я тоже её очень ценю. – Присоединился к его мнению и её папашка тиран.–Сапфо – это чудо! Она – десятая муза! Наша главная наставница в любви! – Поэтесса смущенно опустила глаза. – Во всей истории рода человеческого мы не найдем другой второй такой женщины, которая бы могла выдержать сравнение с ней…

Сапфо смущенно покраснела.

– Я одного понять не могу, – вновь влез со своим критическим замечанием Агис, – почему богиня говорит о себе в третьем лице?

Но его вопрос повис в воздухе, потому что события на сцене Митиленского театра драмы и комедии имении всесильного тирана «Питтака» стали развиваться по какому-то совершенно одичавшему сценарию.

В клубах дыма и в вспышках молний с Олимпа на Лесбос спустился, громыхая всей тяжестью своей невыносимой поступью сам отец богов все-сильный Зевс. Публика окончательно утратила не только дар речи, но и способность  каких-либо эмоций. Жизнь окончательно утратила связь с реальностью, превратившись в один сплошной миф.

Измерив всех присутствующих своих грозным оком, громовержец по-обещал устроить над всем миром грандиозное солнечное затмение и погру-зить мир в вечный мрак. Эллины ему охотно поверили, тем более что в тот год реально уже было несколько солнечных и лунных затмений. И они те-перь обреченно рассуждали: «Какая нам разница? Одним больше, одним меньше?!» Поскольку угроза была вполне реальной, то все в неё безогово-рочно уверовали.

– Всё! Это конец… – Окончательно пал духом Алкей и начал мысленно подводить итоги своей бурной и может быть даже в чём-то и непутёвой жизни.

– «С неизбежностью и боги не спорят»… – Философски заметил тиран-мудрец, а про себя заметил. – Экие они на самом деле все впечатлительные! Всё слишком близко к сердцу принимают.

Крутая разборка богов продолжалась еще добрых полчаса. Зрители не находили себе места и в переживании терлись своими пятыми точками о сиденья своих кресел, ла так, что те начинали уже под ними дымиться. А где ещё они могли такого увидеть? Такое начали только в наше время показывать в кино, да и то в примитивном голливудском исполнении.

– Боги тоже занимаются политикой, как и мы! – Опять внес свои пояс-нения тиран Лесбоса. – Ничего человеческое им не чуждо…

Запуганный беспринципными языческими богами до полусмерти зри-тель охотно с ним согласился. С властью о театральных вкусах не поспо-ришь, особенно тогда, когда они сами становятся великими законодателями театральной моды.

– Тебе не кажется, что Афродита опять фальшивит… – Обратился с неожиданным признанием Алкею Питтак. – Вчера она играла гораздо лучше…

–Что? «Она»? «Играла»? Как играла? – Не поверил своим ушам тот. – Это, что у них игра такая?

– А что ещё им прикажите делать?! – Пожал плечами главный режис-сер этого театра. – Я что забыл Вам сказать, что это всё спектакль? – Был весьма убедителен в своем удивлении тиран. – Вы, что всё это время думали, что они настоящие?! Ба! Я думал, что Вы культурнее моих домашних спартанцев…

– Так это не боги! Это – гетеры! – Не могла поверить своим глазам изумленная всем увиденным и услышанным Сапфо. – А зачем они тогда нас всех обманывают, выдавая себя за бессмертных?

– Эх, невежа! – Пристыдил её в сердцах Питтак. – Это же новый жанр искусства! «Театром» называется… Я сам ему придумал такое название! Имею право! По праву изобретателя! Ты, что никогда в детве куклами не играла? Так, вот представь себе, что это тоже куклы, которые играют по нашей воле… Да, вообще вся наша жизнь театр и каждый в нем сам себе режиссер…

Действительно. До этого времени мы мало что знаем о древнегрече-ском театре. Так, что с полным правом можем предположить, что он заро-дился примерно в это самое время, и почему бы не на том месте, где проис-ходят описываемые нами события?! Точнее, где именно, все равно мы никогда не узнаем. Поэтому наша версия насчет Лесбоса, как родины театра, может считаться вполне состоятельной рабочей гипотезой.

– А почему всех богов играют именно гетеры? – Несколько придя в себя, поинтересовался в качестве первого театрального критика Алкей. – Вредная может здесь возникнуть культурно-политическая аллюзия… Скандальной критики потом не оберемся…

– Ну, потому, что они самые способные и образованные. – Последовал простой и непреложный ответ. – В отличие от многих других порядочных женщин, – пояснил ему доверительным тоном Питтак, – гетеры умеют и писать, и читать. Думаю, что будущее театра за такими образованным женщинами как они…

Я, как автор этих строк, сразу же хочу принести свои самые глубокие извинения своему читателю за невольно возникшую здесь скверную ассо-циацию относительно тождества представительниц древнейшего ремесла и женской части актерской профессии. Никаких намеков! Никаких дурных идей! Случайная аллюзия (это факт!). Просто в то время ситуация была не-сколько иной чем в наши дни. Сегодня же и в мыслях ни у кого не может возникнуть провести параллели между ними. Так, что все претензии лично к Питтаку. Он тиран! Он деспот! Так, что с него взять?! Подавайте в суд – я выступлю свидетелем на вашей стороне…

Но вернемся к описанию нашей непростой ситуации.

– Так, это Вы тут комедию перед нами ломали! - Воскликнул Агис, когда, наконец, до него дошло осмысление сути всего происходящего.

– Боги играют людьми, как марионетками; актеры играют в богов, словно они живые… – Подмигнул многозначительно тиран своим собесед-никам. – Это наша культурная месть за религиозную импотенцию! Никакого кощунства! – Тут же на опережение предвосхитил он их замечание. – Чистейшей воды искусство. Аполлон доволен. Да, кстати, а вот и он сам. Аполлон, – обратился он к ещё одной гетере, скрывавшейся за мраморной колонной, – твой выход... Начинай!

– Постойте… – Заметил своим критическим разумом Алкей. – Но он у нас уже был в прошлых действиях…

–Да… Точно! –Призадумался Питтак, и озабочено почесал себе бороду. – Что-то значит, в моем сценарии не срослось! А я всё думал, где в моей пьесе косяк притаился? Глаз видать замылился. Бревна не вижу в собственном оке… Вот, что значит свежий незамыленный взгляд… Так, – обратился он к актрисе, игравшей второго Аполлона. –выдавай свою реплику и проваливай к своей мамаше… Два Аполлона на одной сцене – это явный перебор… – Признался он и тут же добавил. –Хотя в жизни Аполлонов никогда мало не бывает…

Второй Аполлон (а эту роль исполняла как раз та самая внучка тирана, с которой мы познакомились ещё в начальной части нашего повествования) демонстративно вышел на авансцену и выразительно продекламировал свой текст:

«Дал колесницу белоснежных лебедей
Зевс своему сыну Аполлону
Чтобы принес он в мир людей
Науки хитроумною корону.
И начал он распространять
Святое семя просвещенья,
Чтоб человек мог понимать
Все тайны Божьего творенья».

– Браво! Браво! – Зааплодировала юной красавице Клейс осмелевшая публика, к тому времени окончательно уверовав в то, что они действительно находятся в зрительском зале первого эллинского театра, а не у мрачных врат потустороннего Аида.

– Я всегда говорил, что «самое великое, заключающееся в самом ма-лом, есть здравый ум в теле человека». – Признался своей дочери Питтак. – И что только не сделаешь ради искусства и просвещения…

Благодарная Сапфо поцеловала своего незаконного отца, но законного тирана Лесбоса в его седую плешь. И тут же игриво о ней подумала:

– Его плешь хоть и вся светится, но никогда в сияния нимба не превратится…

– Я хотел ещё научить лебедей танцевать под флейту, – поделился с ещё одним своим свежим режиссерским замыслом Питтак, – но они уж больно кусают актрис за их ляжки… Придется их обратно в лебединое озеро возвращать…

Алкей представил в уме эту смелую картину, и она его от души позабавила своим надуманным авангардизмом.

Длившееся более пяти часов представление завершилось далеко за полночь. Благодарная публика еще долго не отпускала своими аплодисмен-тами уставшую, но вполне довольную своей работой первую в Элладе теат-ральную труппу. Больше всех издевался над своими ладонями молодой Агис. Он так разошелся, что его пришлось жестко усмирять. Его дяди стоило больших усилий оттащить (в прямом смысле) за уши своего разгорячившегося не на шутку племянничка, вознамерившегося попасть за кулисы в раздевалку и интимно пообщаться одновременно с приглянувшимися ему Гермесом и Аполлоном-дублером.

– Будем считать, что мы у себя провели репетицию будущих пифий-ских игр в Дельфах! – Обратился ко всем удовлетворенный проведенным вечером Питтак: он весь светился, но не сиял. – Аполлон нами доволен… Довольны и мы нашим Аполлоном… Друзья мои! Возляжем же теперь за пиршеские столы и достойно отметим эту премьеру! Аполлон даст, она будет у нас не последней!

Благодарные зрители кинулись целовать Питтака, выражая ему своё самое искреннее восхищение. От былой ссоры и тревоги не осталось и следа. Другое дело спартанцы – те опять ничего не поняли и дружно сходили с ума, не смея отступить с занимаемых ими позиций. Наиболее впечатлительному Агису даже в какой-то момент показалось или причудилось, будто бы Питтака вместе с ними целуют и сами музы – Каллиопа (муза поэтической поэзии), Эвтерпа (муза лирической поэзии и музыки), Мельпомена (муза трагедии), Талия (муза комедии), Эрато (муза любовной поэзии) и Терпсихора (муза танца). От увиденного юноша зажмурился и отчаянно затряс головой. Когда он открыл глаза, музы рассыпались миллионами мелких искр и, превратившись в легкую сизую дымку, стремительно растаяли в мировом эфире.

Главный режиссер почувствовал себя настоящим триумфатором. Одержанная им той ночью победа стоила многого (даже возможно и славы самого похода Александра Македонского в Азию). Где, в какой ещё стране мира народ будет так восторженно взасос признаваться в любви своему ти-рану? И не беда, что этот самый «народ» состоял всего лишь из трех человек. Зато это были самые достойные его представители. Правда, нам еще надо будет поискать такого идеального тирана, каковым был этот самый Питтак.

Поэтому его приглашение на банкет было с воодушевлением принято всеми зрителями и хлебосольный хозяин провёл их к богато накрытому за-столью.

– Всё! – Проходя мимо спартанцев, игриво бросил им Алкей.

– Что, «всё»? – Переспросил его Епителид.

– Конец света отменяется! – Сообщил тот ему радостную весть и тут же его окончательно добил своей последующей репликой. – На завтра его отложили…

В ту ночь пир задался на славу: гетеры снова были нимфами, изобра-жая из себя сатиров, Агис и молчун Епителид пытались заручиться симпа-тиями двух сценических Аполлонов, а Алкей и Сапфо – вновь, как и в юно-сти ощутили себя на месте принца Париса и прекрасной царицы Елены. И лишь только один тиран оставался самим собою и не выходил из образа мудрого кентавром Хирона (воспитавшего Ясона и Ахилла). Всё время пока продолжалось шумное застолье, он сидел и думал о превратности этого мимолетного мира:

– Жизнь – это время, безвозвратно убегающее в песочных часах Все-ленной, и не всякий может его повернуть вспять… Как оптимист могу ска-зать: «Всё главное в моей жизни ещё впереди». Как пессимист – уточню: «Не всё, что мог сделать лучше, чем мог, заслуживало моего внимания». Глупость необъяснима, если ты в неё свято веришь. Но верить во что-то всё равно надо… Печально, когда выясняется, что в то, во что ты всю жизнь свято верил, оказывается глупостью… Я пытался изменить мир к лучшему, но самое главное, что сам этот мир не смог изменить меня к худшему…

От простой попойки пир отличается тем, что на плечах его веселья рождается новая идея. Для этого надо, чтобы на головы пирующих снизошла благодать творческого озарения Аполлона. Одно дело пить вино в какой-нибудь старой подворотне, и совсем другое дело делать тоже самое в компании с Алкеем и Сапфо! Встретить таких собеседников и сегодня - мечта любого культурно образованного человека. Что говорить о том архаическом времени! Но отвлечемся от наших общих рассуждений и вернемся к нашим героям.

Как не пытался тогда их бог вина Дионис превратить сей славный пир в оргию, ему так и не удалось довести его участников до этого скотского состояния. Вкусив щедрые дары принимающей стороны, «революционеры» благополучно позабыли, зачем они вообще прибыли на этот остров, и их идея государственного переворота сама собой растаяла серой дымкой на фоне того всеобщего веселья. И только тогда, когда уже после третьих петухов светлеющий новой зорей Восток склонил их головы в крепкий и безмятежный сон, бодрствующим за их застольем оставался один лишь старик Питтак.

Обойдя уснувших за столом гостей, он как заботливая мамаша, при-крыл их кого накидкой, кого плащом и, старчески прихрамывая, заковылял в сторону своего административного корпуса.

– Отосплюсь на том свете… – Привычно пробурчал он по дороге к себе на работу. – Сейчас некогда… Страной надо кому-то управлять…

Утро нового дня принесет нашим героям новые плоды и новые заботы. Но мы оставим их на этой мирной минуте и остановим наш рассказ о том, как прогрессивные жители славного острова Лесбос хотели сбросить ненавистную им тиранию Питтака, но вместо этого приобрели у себя первый в Элладе театр драмы и комедии…
* * *

P.S. Остров Лесбос и по сей день лежит на тех же самых географиче-ских координатах, и всё также утопает в роскоши цветения горной лаванды и бергамота. Он живет цветами и по-прежнему пребывает в ожидании того, что когда-нибудь на его прекрасные брега вновь опуститься стопа высокой поэзии, и он снова заблагоухает в аромате их пьянящей рифмы…

Спустя несколько лет после описанным нами событий, тиран Питтак, наведя полный порядок в законах своего государства, добровольно оставил верховную власть и поселился на небольшой ферме, где разводит свои лю-бимые розы и выращивал виноград. Его часто навещали друзья и внуки. Но иногда по вечерам можно было видеть, как одинокая фигура бывшего вла-стителя Лесбоса стоит на утёсе холма и ветер рвёт на нём потрепанную пур-пурную мантию. В такие минуты слезы тоски наворачивались у него на гла-зах и всякий раз, когда до него доходили слухи о попрании его преемниками установленных им законов, его губы упорно шептали, словно молитву сочиненное им четверостишье:

«Идут века. Вокруг меня
Одни языческие боги.
А я всё думаю: Когда? Когда!?
Придут евангельские строки…»
17-24.02.2014 г.