Баллада о прозрачных стенах

Над городом, где стынет смрадный воздух,
Где небо — словно выцветший атлас,
Встаёт кровавый, праздничный восход.
Он дарит день, слепой и терпеливый,
Чтоб мы, как звери, вышли из норы,
С улыбкой, наколотой на лицо,
И принялись плясать на костях ближних.

Зеркала в позолоте кривятся,
Отражая пустые глаза.
Здесь святые с блудницами снятся,
А роса на устах — как слеза.

Этот мир — как театр уродов,
Где на сцене — изнанка души.
Вместо нот — только лязг переплётов,
Вместо веры — лишь пепел в тиши.

Здесь за поцелуй продают троны,
За обрывок тепла — города.
И в венцах из златой пастилоны
Правят те, кто не ведал стыда.

Цинизм — это броня для калек,
Что разучились плакать от боли.
Их богиня — пустой человек,
Их молитва — на звонкой монете.

Жестокость сверкает огранкой,
Словно бриллиант в перстне палача.
Лицемерие — белой панамкой
Прикрывает глаза скорбящим.

Но под слоем парчи и атласа,
Под кадильным, густым фимиамом —
Гниль и тлен, и пустая гримаса,
И могильный, холодный экстаз.

О, как звонко смеются мессии,
Продавая прощенье грехов,
Пока в лужах разбитой России
Отражается лунный покров.

И не верь им, когда они плачут,
И не слушай, когда говорят.
Этот мир — это чей-то удачный,
Очень хитрый, жестокий расклад.

Но в конце, за пределом фальшивых зеркал,
За шитьём золотых багряниц —
Только ветер, что выл и рыдал,
Да обломки сгоревших страниц.

Вот первый акт. Зовётся он «Обманом».
Смотри: в витринах — зеркала души,
Но отражают только блеск монеты.
Здесь продаётся смех за грош, а слёзы —
За золото, что плавится в горниле
Пустых сердец. Здесь мать продаст дитя
За пару тёплых слов, но только лживых,
Здесь друг вонзает нож в спину, шепча:
«Я лишь хочу, чтоб ты был счастлив, брат».
И это счастье — яд в златой оправе.

О, как прекрасен этот маскарад!
В нём палачи в мантиях судей,
Развратники в одеждах целомудрия,
Убийцы с нимбом ангельским над лбом.
Они творят молитву у станка,
Где пресс дробит кости невинных,
И называют это «прогрессом».
Они целуют руки, что держат плеть,
И называют это «любовью к ближнему».
Их храмы — из стекла и бетона,
Их боги — истуканы из нулей,
Их вера — в цифры, что растут как рак.

Второй акт. Зовётся он «Страстью».
Но что есть страсть в эпоху мёртвых звёзд?
Смотри на эти лица в полумраке,
На эти губы, накрашенные кровью,
На эти руки, жаждущие плоти,
Но не живой, а той, что продаётся
За час, за два, за пачку сигарет.
Она — товар, она — лишь мягкий пластик,
Который можно гнуть и переплавить.
Здесь нет любви. Есть лишь игра желчи
И сладкий яд, что капает с экранов.
Здесь соитие — как акт агрессии,
Как битва за ресурс, где победитель
Пьёт сок из тела побеждённого,
И называет это наслажденьем.
Разврат проник в саму основу мира:
В слова, что мы шепчем на ухо,
В стихи, что мы читаем на ночь детям,
В улыбки, что мы дарим незнакомцам.
Он стал нормой, он стал языком,
На котором говорят глухонемые.

И тут же — цинизм, его родной брат.
Он смотрит на мир сквозь монокль
Из чистого, отполированного льда.
Он не смеётся, нет, он лишь констатирует:
«Ты умрёшь. И кто запомнит имя?
Только черви. И то на мгновенье».
Он учит нас: «Не верь, не жди, не плачь.
Всё суета. И слёзы — это соль,
Которая нужна лишь для того,
Чтобы твой хлеб казался горше прежнего».
Он продаёт нам знание о смерти
Как о единственно верном абонементе
В театр, где нет антракта.
Мы циничны в своём утреннем кофе,
Мы циничны, когда желаем счастья,
Мы циничны в самой своей молитве:
«Господи, дай мне сил не замечать,
Как тонет тот, кто плавал рядом».

Ах, жестокость! Третий акт, кульминация.
Она не в топорах и не в мечах,
Она в словах, что брошены небрежно,
Она в молчанье, что плотнее стали,
Она в «прости», что сказано без чувства.
Смотри: ребёнок плачет у порога,
А мир идёт мимо, поправляя галстук.
Старуха тянет руку к хлебу — мир
Спешит на ужин, где меню дороже
Её жизни. Звериная натура
Вошла в наш быт, как мебель, как посуда.
Мы жаждем крови, но в эстетном формате:
Чтоб лилась она скрыто, под соусом,
Чтоб пахла не железом, а духами,

Чтоб мы могли сказать: «Какой кошмар!»
— И тут же переключить телеканал.
Мы строим рай из чужих развалин,
Мы кормим плоть чужой же плотью,
Мы называем это «естественным отбором».

И лицемерие, как финальный хор,
Поёт свой гимн под сводами эпохи.
Оно в глазах, что смотрят в небо,
Когда весь ад — у них под каблуками.
Оно в речах о мире и добре,
Когда карман набит слезами тех,
Кто пал в борьбе за их же «светлое грядущее».
Мы носим маски столь искусно,
Что сами забываем, кто мы есть.
Мы верим в то, что мы святы,
Когда внутри — гниющий компост.
Мы любим говорить о чистоте,
Касаясь пальцами грязных купюр.
Мы осуждаем грех, но грешим с утра до ночи,
И называем это «опытом».
О, это пир! О, этот бал живых мертвецов!
Они танцуют вальс на острие ножа,
Они целуют зеркала, видя в них иконы,
Они не видят, что за их спиной
Стоит сама пустота и смеётся.

Финал. Спектакль окончен. Занавес.
Но это не театр — это наш мир,
Огромный, страшный, дивный мир,
Где мы — и жертвы, и палачи,
Где мы — и судьи, и подсудимые.
Мы проклинаем тьму, но мы же и создали её,
Мы ненавидим ложь, но дышим только ею.
Мы строим храмы из своих же костей
И называем это «цивилизацией».

Но знай: даже в самом тёмном склепе,
Где стены пахнут предательством и страхом,
Есть крошечная щель. Сквозь неё
Просачивается свет. Не божества,
Не чуда, нет. А просто — правды.
Правды о том, что мир болен,
Но в этой боли есть своя красота.
Красота сопротивления гниению,
Красота гнева, что не стал покорностью,
Красота отчаянья, что не сдалось.
И тот, кто сможет посмотреть в глаза
Всему: и разврату, и цинизму, и лжи, —
Увидит, что за маской смерти
Пульсирует жизнь. Жизнь без прикрас.
И, может быть, тогда он скажет:
«Довольно».
И разобьёт зеркало.
И мир, на миг очнувшись,
Заплачет.
Но плач его будет
Очищеньем.
А не проклятьем.