XXI век до нашей эры

Одиссей вернулся в Итаку во вторник. В пробке на Коринфском перешейке он потерял три часа, что дало ему время обдумать, как именно он объяснит Пенелопе двадцатилетнее отсутствие. Версия «Посейдон, шторма, циклопы» в эпоху GPS и спутниковых телефонов звучала откровенно слабо. К тому же Калипсо отметилась в его Instagram селфи на фоне грота, и Пенелопа, разумеется, поставила лайк. Молчаливый, ледяной лайк.

Дом изменился. Фасад был обшит сайдингом под кипарис, а во дворе, там, где раньше Лаэрт возделывал свой сад в трагическом одиночестве, теперь располагалась студия йоги «Седьмой лепесток». За стойкой ресепшена сидел юноша с бородой, выкрашенной в цвет морской волны, и продавал гостевые абонементы на «мистическое путешествие к себе». Одиссей смутно припомнил лицо. Кажется, это был Антиной-младший, сын того самого Антиноя, которого он когда-то пронзил стрелой навылет. Мальчик, видимо, пошел не в отца: вместо копья — эко-сумка, вместо жениховских притязаний на трон — коуч-сессия «Обними свою внутреннюю Цирцею».

Пенелопа встретила его в гостиной. Она не ткала. Она сидела за ноутбуком и монтировала очередной выпуск для своего YouTube-канала «Нить Ариадны». Канал имел двести тысяч подписчиков и специализировался на разоблачении токсичных мифов о женском терпении.

— Ты опоздал, — сказала она, не поднимая глаз от экрана. — На двадцать лет. Мог бы и предупредить. У нас вообще-то был договор: ты уплываешь на десять лет максимум. Война плюс дорога. Я все посчитала.
— Пенелопа, я…
— У меня тут девять тысяч комментариев под роликом «Как перестать ждать и начать жить». Знаешь, что они пишут? Они пишут: «Пенни, ты лучшая, ты сломала матрицу». А теперь приходишь ты и ломаешь мне всю концепцию независимого женского архетипа.
Одиссей хотел было возразить, но из кухни вышел мужчина в фартуке с надписью «Шеф-повар: нимфы трепещут». Мужчина принес Пенелопе смузи.
— Познакомься, — сказала Пенелопа. — Это Эвримах. Он веган, не пьет, не курит и ни разу не предлагал мне выйти за него замуж. Он просто уважает мои границы и раз в неделю готовит пасту с трюфелями. Кстати, паста с трюфелями, Одиссей. А ты что привез? Бронзовый треножник от Алкиноя? Спасибо, антикварный магазин закрылся в прошлом апреле.

Эвримах деликатно улыбнулся. Одиссей заметил, что у него идеальная осанка и совершенно не пробиваемый стрелой живот. Не тот тип телосложения. Для такого желудка, подумал Одиссей с тоской, потребовался бы не лук, а ручная катапульта.

— Но ложе, — вдруг произнес он хрипло. — Наше ложе. Оно же недвижимо. Оно из живой маслины. Его нельзя вынести из спальни. Ты ведь помнишь?

Пенелопа впервые подняла на него глаза. В них промелькнула тень той самой вековой мудрости, которая заставляла ее двадцать лет распускать саван.

— Одиссей, — сказала она почти нежно. — Мы сделали ремонт три года назад. Дизайнер сказал, что маслина не вписывается в скандинавский минимализм. Мы спилили ее и положили ламинат.

Повисла пауза. Такая глубокая, что в ней можно было услышать, как Ахилл в Аиде роняет лицо в ладони.

— Ламинат, — повторил Одиссей. — Ты положила ламинат на axis mundi.
— Светлый дуб, — уточнил Эвримах. — Очень экологично.

В этот момент Одиссей, царь Итаки, герой Трои, любимец Афины Паллады, испытал чувство, неведомое ни одному из гигантов, циклопов и чудовищ. Чувство, от которого не было защиты ни в шлеме Аида, ни в мешке Эола. Экзистенциальный кризис в чистом, рафинированном виде. Смысл всего — Цирцея, Сцилла, Харибда, двадцать лет тошноты по дому — внезапно схлопнулся в точку размером с дюбель, на котором держался икеевский плинтус.

Он повернулся и вышел во двор. Сел на камень. Открыл Uber.

Через пять минут подъехала машина. За рулем сидел седовласый старик в темных очках и с белой тростью на пассажирском сиденье.

— Куда едем? — спросил водитель, не оборачиваясь.
— К морю, — коротко бросил Одиссей. — Там, говорят, открылся новый спа-курорт на острове. Хозяйку зовут Калипсо. У нее пожизненный абонемент на мое бессмертие.

Тиресий (а это был, конечно же, он, подрабатывающий после кризиса прорицательского рынка в такси) хмыкнул и включил счетчик.
— Я же говорил тебе тогда, в Аиде, — прошамкал он философски. — Надо было сразу идти к людям, которые не видели моря. А ты полез в скандинавский минимализм.

Машина тронулась. Где-то позади, в студии «Седьмой лепесток», Антиной-младший включил очередную мантру. Пенелопа выложила сторис: фото смузи и подпись «Выбираю себя ;». Эвримах замачивал чечевицу.

А Одиссей плыл в такси сквозь пробки, и на душе у него было то самое, почти забытое чувство, которое бывает только у человека, только что потерявшего не жену, не дом, не трон, а точку приложения своей судьбы. Ламинат, думал он. Они положили ламинат на тайну мироздания.

И впервые за двадцать лет ему захотелось, чтобы циклоп просто съел его сразу. Без закуски. Без скандинавского минимализма. Без всего.