Посадка на поезд

На Востоке темнеет рано. Солнце, расплавленным золотом, стремительно стекало за горизонт и спасительная прохлада опустилась на раскалённый город. С наступлением густых и чернильных – как ежевичное варенье тётушки – сумерек, привокзальная площадь преобразилась. Яркий  свет уличных фонарей трепеща, отражался  в тёмной воде фонтана.   

Неподалеку от привокзальной площади, прямо на земле, расположилась шумная толпа цыган. Словно в бескрайней степи, не иначе, пропахший сизым дымом костров, кочевой табор раскинул разноцветный шатёр. Правда, на этот раз без кибиток, лошадей и зажигательных плясок. Попробуйте найти хоть один вокзал без этого крикливого и вольного, как степной ветер, народа. Даже строгий социалистический строй не смог его обуздать и сделать оседлым. Цыгане ели, спали, громко переговаривались и щедро раздавали затрещины своим юрким, неугомонным цыганятам.

«Внимание! Поезд номер триста пятьдесят второй, сообщением Ташкент — Москва, прибывает на второй путь. Соблюдайте осторожность!»  раздался из динамиков неразборчивый голос. Мне так и хотелось крикнуть: «Дожуй, а потом говори!» Мама всегда нас так останавливала, если мы начинали болтать за едой.

Родители подхватили чемоданы и наперебой заторопили нас:
 
— Быстрее девочки! Идите за нами. Смотрите, не потеряйтесь.

Смешиваясь с толпой, они устремились к поезду. Эльза и я, стараясь не отставать ни на шаг, семенили следом. Наконец  мы в вагоне. Папа разместил чемоданы на верхних полках купе, а баулы и сумки затолкал вниз. Затем, словно желая избежать долгих прощаний,  резко шагнул к двери, но в последний момент обернулся к нам.

— Ну всё, мои красавицы… Счастливого вам пути, — папа  задержал взгляд на каждой из нас.  Ненароком поправил воротничок на кофточке Эльзы, заправил за ушко выбившуюся прядь моих волос и поочередно обнял.

— Сейчас тронемся. Тебе пора выходить. — заметила мама.

— Обязательно отправь телеграмму, как доедете, — напутственно сказал ей папа, натягивая шляпу, затем   коснулся кончика моего носа указательным пальцем. — А ты давай не унывай, хорошо? Увидимся через три месяца.

— Хорошо. До свидания! Папа, я буду скучать по тебе, —  прижалась я к его колючей щеке и прошептала  на ухо. — Я люблю тебя.

Папин взгляд, обычно полный весёлых искорок, стал мутным. На белках глаз проступили красные прожилки. Он несколько раз моргнул,  скользнул по окну и вернулся ко мне.
Эльзе было не до того, она с интересом разглядывала купе. Папа, второпях чмокнул нас ещё раз и исчез в конце коридора. Дверь купе мягко закрылась, оставив нас одних. Поезд, медленно тронулся, набирая ход. Сквозь затемнённые стёкла вагона были  видны  огни уличных фонарей которые на мгновение прорезая непроглядную тьму, освещали силуэты деревьев и зданий. Вот  и бесконечно длинный перрон вокзала остался позади.

Поезд катил дальше, унося нас в глубину ночи. Теперь можно было вздохнуть свободнее. Мама, не теряя времени даром, сходила к проводнице за комплектами белья. Она тщательно заправила, чуть сыроватые от влажности, простыни. Надела на подушки наволочки. Вторую простыню просто бросила сверху – вместо одеяла.
 
Свет ярко вспыхнул и тут же погас, оставив мягкое, рассеянное освещение. Теперь в купе царила полумгла, а за окнами не видно ни зги. Мы с Эльзой скинув обувь, забрались на верхние полки. Сквозь пелену полудрёмы до нас доносились приглушённое дребезжание стаканов, позвякивание ложечек и тихий шёпот мамы, ведущей неспешную беседу с соседкой. Все эти звуки, словно колыбельная, убаюкивали нас, сливаясь с мерным перестуком колёс. Утомлённые долгим днём ожидания на вокзале, мы проваливались в глубокий  безмятежный сон.

Фотография сделана мной. Закат солнца в Узбекистане.