Глава 2. Мокрое дело

Промозглая карельская осень за стенами "Кедра" дышала ледяной сыростью, а штормовой ливень сменился густым, удушливым туманом, который наползал со стороны черного озера. В запертом, обесточенном санатории, где из-за оползня время замерло, каждый шорох казался зловещим.

Вдруг тишину корпуса разорвал пронзительный, до хрипоты крик Анны. Старая закалка Петровки сработало мгновенно - сон как рукой сняло! Палыч вскочил с кровати, на ходу застегивая одежду. Он не побежал, а как-то собранно, по-медвежьи быстро зашагал на звук.

Возле открытого люкса-номера Астахова разыгрывалась немая драма. Мрачный коридор буквально задыхался от чужого страха: на пороге, прижимая свои руки к груди, осела испуганная медсестра. Ее лицо было белее медицинского халата. Рядом застыла главврач Вера Николаевна, с каменным выражением лица, недоуменно поглядывая на присутствующих. Чуть поодаль стоял обслуживающий персонал, так же испуганно оглядываясь по сторонам. Заметив Палыча, Анна бросилась к нему:

- Я пришла к нему в 6.00 часов, чтобы измерить Николаю Юрьевичу давление, а дверь нараспашку. От страха, я и закричала... - чуть не плача, сказала она.

Откуда ни возьмись, нарисовался тяжело дыша, директор санатория. Его лицо было испачкано мазутом - он всю ночь пытался оживить аварийный дизель-генератор, но без успеха. В его опущенной руке был зажат разводной ключ, которым он старался подтянуть топливный клапан. Когда он увидел Палыча, сразу подошел к нему:
- Палыч, я услышал дикий крик и как можно быстрее, пришел сюда... - узнать, что случилось?

- А где, кстати его телохранитель и секретарь? - обращаясь к Артуру, с любопытством спросил сыщик.

- Да Николай Юрьевич вчера их...

- Помню, вчера ты мне уже говорил про них, - перебивая Артура, раздраженно произнес Палыч. - Но это было вчера!

Директор санатория как в рот воды набрал, молча хлопал глазами...

- Никому не входить! - Палыч властно попросил всех отойти от двери. - Когда понадобитесь, приглашу вас Вера Николаевна, - поворачиваясь в сторону главврача, выпалил он.

Он вошел в номер. Опыт сорока лет службы шептал ему: здесь пахнет не просто внезапной смертью, здесь пахнет мокрым делом.

Сыщик приблизился к покойному, который распластался на кровати. На шеи Астахова синела вздувшаяся вена. Кожа лица была бледной, с легким синюшным оттенком вокруг губ. Палыч аккуратно, двумя пальцами коснулся шеи судьи. Пульса не было. Тело еще хранило тепло, значит, трагедия случилась фактически полчаса-час назад. Палыч узнал его. Астахов по жизни был параноиком. Он смертельно боялся мести со стороны тех, кого когда-то отправил за решетку. Вот почему окно было наглухо заперто на шпингалеты изнутри. Дверь за собой всегда закрывал на ключ, когда заходил внутрь комнаты. Внешне - идеальная смерть от старости. Сердце подвело. Судья ведь давно и тяжело страдал аритмией. Взгляд Палыча, привыкшего цепляться за мелочи, упал на журнальный столик. Он замер... Там стоял распечатанный флакон с его законным лекарством от аритмии. Возле этого флакона темнело пластиковое донышко перевернутого медицинского стаканчика, из которого на лакированную поверхность успело вытечь несколько прозрачных, маслянистых капель. Судья строго по часам принимал этот сердечный аппарат. Опытный опер оцепенел, внимательно разглядывая узкое горлышко флакона: жидкое лекарство было израсходовано почти на половину, словно старик в паническом страхе спешно отсчитывал дозу за дозой, пытаясь унять бешено скачущий пульс... Рядом лежал включенный электронный тонометр. Резиновая манжета все еще была обернута вокруг предплечья мертвеца. Что удивительно, на экране аппарата застыли мигающие цифры ложного пульса-180.

Бывший опер помрачнел. Тут же достал из кармана носовой платок, бережно взял тонометр и перевернул его. Внимание привлек пластиковый отсек для батареек. Палыч слегка поддел ногтем крышку и сдвинул ее в сторону. Внутри прямо на сером пластике рядом с гнездами для пальчиковых батареек, была выцарапана кривая, полустертая надпись: "ГУВД г. Москва. Вещдок №44-Б". У матерого опера по спине пробежал холодок. Сердце предательски екнуло... Это клеймо он узнал бы из тысячи. Двадцать лет назад на Петровке они с Астаховым - тогда были еще молодыми, принципиальными следователями - вели громкое дело банды "черных аптекарей". Те мошенники устраняли богатых стариков гениальным способом: подкручивали их домашние тонометры так, чтобы приборы показывали страшную тахикардию. Испуганная жертва сама хватала сердечные капли и выпивала смертельную дозу, провоцируя инфаркт.

Этот тонометр был главной уликой на том процессе. Он должен был пылиться на спецскладе или быть уничтоженным по приговору суда.

Осмотр был закончен. Палыч подошел к двери и приоткрыл ее, подзывая ожидавшую в коридоре Веру Николаевну. Как он и обещал, ее время пришло. Главврач стремительно вошла внутрь комнаты, стараясь держать себя в руках, но ее холеные пальцы нервно сжимали медицинский бланк. Под тяжелым, изучающим взглядом сыщика, она подошла к кровати, бегло осмотрела зрачки покойного, проверила застывший пульс и официально констатировала биологическую смерть, спешно записав в заключении диагноз - острая сердечная недостаточность. Палыч промолчал, прекрасно понимая, что хозяйка санатория пытается выдать убийство за банальный инфаркт.

Забрав копию свидетельства о смерти, сыщик жестом указал главврачу на выход и плотно закрыл за ней дубовую створку, оставив покойного судью Астахова наедине с тайной его последней минуты смерти. Прошлое, от которого они оба пытались спрятаться в этом глухом санатории, вернулось. Кто-то принес вещдок двадцатилетней давности прямо в номер к судье, подменил прибор и заставил Николая Юрьевича Астахова своими руками принять убойную дозу капель. И этот кто-то сейчас находится здесь, среди отдыхающих или персонала...

За высокими стрельчатыми окнами корпуса зловеще шумела тайга, а смертельная карельская партия уже началась, и обратного пути у сыщика не было.