И день прошёл и день грядёт. 2 -1

Часть вторая

I



  Первым человеком, встреченным им в родном дворе, был Салах. Обняв Сафрона, он придержал его в объятиях, проговорив, отодвинувшись:
— Вай, вай, вай, Сафрон джан! Дана ханум, Дана ханум, ушёл, ушёл, ушёл, да-а-а! — начал он, как всегда путаясь в русских склонениях, иногда добавляя азербайджанские слова. — Забирал Аллах свой сад Тамара ханум. Игорь забирал, Филимон, Иван забирал. Жизнь, азизим, такой вэш — висе, висе, там будым, да-а-а, там тоже жизнь, Сафрон джан, — поднял он палец к небу со скорбным видом.


  Дальше он продолжал на азербайджанском, ободрял, просил крепиться. Сафрону эти пожелания так были милы, что он заплакал и обнял соседа, а тот, поглаживая его по плечу, удручённо бормотал: «Хорошо, хорошо, хорошо, да-а-а».
В квартире была одна Соня. Бросилась к нему, обняла, плача сообщила, что Гриша в морге. Обойдя квартиру, Сафрон остановился в кухне с болезненно сжавшимся сердцем: на столе лежала закрытая книга Гледис Шмитт «Рембрандт». Эту книгу Дана начала читать перед его отъездом. Он обессиленно присел, почему-то совсем забыв о не встретившей его кошке Туе.
   

   Панихида прошла в соборе Рождества Пресвятой Богородицы, где когда-то крестили и его. Провожали Дану в последний путь друзья Сафрона и две пожилые русские соседки подруги Даны. Погода была по-весеннему тёплая и безветренная, характерная для этого времени года в Баку. Дождей давно не было, земля просохла, буйно рвалась к солнцу молодая трава.
   

   Вагиф Гасанович, родственник покойного мужа Клавдии Дмитриевны, оказал неоценимую помощь. С его помощью разрешили на метр расширить место захоронения, благо этот метр был, и Дана легла рядом с матерью, отцом, братом и отцом Сафрона. Когда рабочие стали забрасывать могилу землёй, глядя, как исчезает гроб с Даной, горькая мысль пришла Сафрону в голову: как же они теперь наговорятся!
Поминали в квартире за раздвижным столом, табуреты и стулья взяли у соседей.

  Приходили помянуть и соседи азербайджанцы. Мужчины по обычаю коротко обнимали Сафрона, не чурались водки, чинно выпивали, поднимая глаза вверх, скорбно произнося: «Allah r;hm;t el;sin», что по сути наше: «Царствие небесное усопшему». Прежде чем выпить, каплю-другую они отливали.
Этот ритуал всегда его удивлял, пока где-то он не прочитал, что древние греки на пирах отливали на землю немного вина из чаш в дань памяти Бога;м. Пазлы сошлись: о как же древна эта благодатная земля, через которую за века прошли сотни народностей, оставляя здесь часть своей культуры, образа жизни, религии, привычек, жестов, оставили переиначенные слова, кулинарные предпочтения, форму посуды, одежду, предметы труда!
На второй день после похорон он почувствовал недомогание. Болела голова, охватило странное состояние, заставлявшее бесцельно бродить по квартире, не понимая цели. И торкнуло так, что пробрал озноб! «Туя! Гриша, Туя где?» — вскричал он. Гриша обнял его: «Когда я приехал из больницы, она лежала на диване тёти Даны уже остывшая. Я её похоронил в роще». Сафрон обессиленно опустился на стул: «Любимица, любимица, любимица! Ушла к ней…». Они ходили в рощу. Под маслиновым деревом высился небольшой бугорок с воткнутой в него веточкой.
 

  Домой возвращались молча. Задумавшийся Сафрон неожиданно остановился:
— А ты помнишь Джульку?
 — Я всё из нашего детства помню, брат, — приобнял его Гриша.
— Да, Гриша, радости и трагедии детей никуда не исчезают, живут в них повзрослевших.


  Джулька — маленькая, лохматая собачонка с отвисшими сосками, как по часам подходила к школе утром и только к отдельной калитке для малышей. Жизнь, по всему, уже научила её выбирать тех, кто не сделает ей зла, видимо был уже опыт встречи с ногами неуправляемых старшеклассников. От малышни же, ей непременно перепадал или кусочек колбаски из бутерброда, или булочка с маслом, котлетка и ласковое поглаживание. Неразлучная троица друзей — Сафрон, Гриша и Самир знали, где её лежбище. Ходили с едой к Джульке в подвал, она разрешала им брать на руки её маленьких щенят, они их целовали. Но однажды из подвала вышел мужчина в дворницком фартуке с мешком, из которого слышался писк. Они бежали за ним, плакали, а он, швырнул мешок в зев мусороуборочной машины, будто это обычный мусор, и молча ушёл. Джульки в подвале они не нашли, они шли домой, впервые столкнувшись с беспощадной реальностью жизни.


  У дома Сафрон остановил Гришу.
—Вот что, Гришан, и не отнекивайся, Сонечке вот-вот рожать, мне страшно представить вашу жизнь с ребёнком в однушке с пожилыми и больными родителями. Переезжайте ко мне, так будет лучше, и машиной моей пользуйся, не;чего беременной Сонечке в автобусах тесниться. Переезжайте, пожалуйста, Гриша.


  — Я и сам хотел тебя просить об этом, — просто сказал Гриша, — тебе нельзя оставаться одному, вместе нам будет лучше.
Потекли однообразные тоскливые дни. Всё в квартире напоминало о живой Дане, незримо жил её дух. Заходя в кухню, Сафрон вздрагивал и напрягался, по привычке бросая взгляд на столик у окна, за которым обычно она сидела с книгой. Книги были с закладками из конфетных обёрток, в пепельнице всегда дымилась дешёвая сигарета, про неё Дана забывала и она прогорала до фильтра. Бессонными ночами, забывшись неспокойным сном, он вдруг испуганно открывал глаза, вздрагивая от того, что ему слышались её лёгкие, шаркающие шаги в стоптанных шлёпанцах. Он вставал, чтобы не потревожить спящих в смежной комнате Гришу с Софой, бесшумно проходил на кухню и тихо и бездумно сидел в темноте, глядя в окно.


  Друзья поселились в его спальне, он устроился в гостиной, которая при Дане была и гостиной и её спальней. Вечерами Гриша уезжал в ресторан, где играл в оркестре, а они с Софой ждали его возвращения. Приезжал он поздно, вечеряли за кухонным столом, слушали музыкальные новинки, беседовали, часто засиживались до утра.
Софа изъявила желание играть на гитаре, пожаловавшись, что Гриша не хочет с ней заниматься, смеётся, мол, ей слон на ухо наступил. Бесцельное убивание времени угнетало и он ухватился за её просьбу. Уже после пятого урока Софа брала аккорды, хотя и жаловалась на боль в подушечках пальцев.
 

  Они готовили сюрприз Грише, договорились ничего ему до времени не говорить. Софа усердно занималась, набила мозоли на пальцах, понемногу осваивала азы на примере простой мелодии «Дом восходящего солнца». В начале апреля, на сороковины, ездили на кладбище, поминали Дану дома вчетвером.
Несколько раз Сафрон заходил в храм, в котором отпевали Дану, поставить свечи за упокой душ родных людей, поскорбеть в тишине, пропитанной особыми успокаивающими запахами. В такие минуты ему думалось, что храм — это место, где происходит особая инициация человека, что это своего рода ЗАГС, в котором не истлевают бумаги о рождении и смерти человека, где при крещении человек обретает новую сущность, становясь членом сообщества миллионов разбросанных по всему миру людей, связанных присягой двухвекового единого мирового родства. И здесь же, когда приходит неминуемый срок, ему не ставят последнюю печать на бланке, а отмечают в новом списке, отправляя в жизнь вечную.
Поскольку, так случалось, что он всегда оказывался в пустом храме и подолгу, пока не догорали свечи, стоял у кануна, в третий его приход к нему подошёл старенький священник с редкой бородёнкой, озорными, —  из-за румянца на старческих щёчках, —  молодыми и живыми глазами. Они беседовали в дальнем углу храма у окна. Сафрон рассказывал, что переживает смерть последнего родственника, священник кивал, между делом тихо спросив, когда он причащался последний раз. Краснея, он признался, что ещё никогда не причащался. Когда же батюшка узнал его имя, сеть морщинок на лице разбежалась, он по-детски обрадовался, сказав, что Сафроном звали его деда.
 

  Смотрел он на него ласково и внимательно, погладив по плечу, расставаясь, сказал: «Помолюсь за тебя, Сафрон. Не впадай, сынок, в отчаяние, если молитв не знаешь, молись просто: «Боже, буде мне милостив» и «Матерь Божья спаси нас». Всеслышаший услышит и укрепит. Приходи как-нибудь на службу, молодёжь совсем в храм не ходит, у свечной лавки висит график Богослужений». Перекрестив его, придержал за руку, остро глянул в глаза: «Глаза у тебя детские, хорошие». Сафрон вышел из храма, будто сбросил с плеч тяжёлую ношу, пока шёл к машине улыбался.
Новости из Питера он получал в основном в сети. Агнесса молчала, раз в неделю звонила Клавдия Дмитриевна и Захар. Он рассказывал о накалившейся обстановке в семье, о том, что сестре и её хахалю он, как кость в горле, его адвокат, тот самый «подвизающийся» хлыщ Угодников из поезда, юлит и темнит, он ему не доверяет. Рассказал, что два раза был в салоне Агнессы, она его обнимала, спрашивала о нём, передавала приветы, несколько раз повторяла, чтобы он приезжал летом, если у него будет возможность. Выглядит она хорошо, но грустна и подавлена.



  Клавдия Дмитриевна последний раз звонила на сороковины. Плакала, говорила, что они поминали Дану, что все за ним скучают, настойчиво повторяя, что ждёт его, скучает, пропишет, поможет с работой и жильём. Во время разговора с ней на глазах наворачивались слёзы, он зримо представлял себе её старческий облик.
Чаще всех писала Любаша или звонила по ватсапу. Она увлеклась гитарой, собиралась создать девичью группу, заразила подруг этой идеей. Но Надежда отмалчивалась, никаких новых историй на её странице давно не появлялось. Он спросил Любашу о странном молчании сестры. Она ответила строкой в своём стиле: «У нас в доме с Надюшей каждый день скандальёзо гроссо. А-ха-ха! (здесь она вставила смайлик с хмурой рожицей), приписав: «Ветер, ветер! Ты могуч, ты гоняешь стаи туч, ты волнуешь сине море, всюду веешь на просторе, не боишься никого, даже Бога самого». Намёк о ветрености Надежды был более чем прозрачен, но не досказан и он тактично не стал любопытствовать.
 

  Люба умело обошла острый угол, не сообщая прямо о том, что Надя в очередной раз влюбилась. В этот раз в красивого молодого театрального актёра, не питерца, откуда-то из Сибири и стала по выражению бабушки, «выкидывать коленца». Поздно приходила домой, пропускала занятия в университете, грубила матери, отцу и даже бабушке, на что та ей однажды по-свойски заявила за ужином при всех домочадцах. «Ну, заиграл гормон! Правильный порядок раньше был, чтобы детки не закипали, родители их пораньше женили. Ты, дорогуша, ведёшь себя, как молодая кобылица, сорвавшаяся с привязи. Окстись, дура!».


  Надежда рыдала, кричала, что бабушка не имеет права так с ней говорить, что она взрослая и самостоятельная, что бросится в Неву, если так с ней будут говорить. Люба весело расхохоталась: «Давай, давай, охладись, может, остынешь». Надя бросилась на сестру, их разнимали, Надежду отпаивали валокордином, она рыдала. Головчин, присутствовавший при этом случае, не преминул «лягнуть» тёщу: «Насчёт кобылицы, Клавде;я Дмитриевна, вы выразились в своём обычном старосветском репертуаре из каменного века, в котором до сих пор живёте. Чувство такта, по всему, малознакомое вам понятие».
 

  Естественно, сейчас же он получил от тёщи «старосветскую» же ответку, под усиленно сдерживаемые смешки девушек: «Ещё раз назовёшь меня Клавде;ей, конь сферический в вакууме, стану звать тебя лже Иоанном Домкратовичем. Только ржать можешь, врать, да зубы лошадиные скалить. Детьми нужно заниматься, бросил всё на Тамарочку, муж на передержке! Делового строишь из себя, мужа государственного, забыв о семье». Головчин, осклабясь, театрально развёл руками перед девушками, мол, видите с кем приходится дело иметь.


  И это были ещё не все неприятности, о которых Сафрону не говорили ни Любаша, ни Клавдия Дмитриевна: возлюбленный Верочки всё же ушёл из семьи, она собиралась с ним жить в свободной квартире на площади Труда — разгорался нешуточный семейный раздор.
Чуть позже случился в семье ещё один громкий скандал, о котором Любаша Сафрону тоже не рассказала. Однажды за чаем, когда вся семья была дома, заговорили о нём.

  С подачи Любаши вспоминали его непосредственное поведение, мягкий характер, пылкий юношеский задор, открытость и прекрасное пение. Тут-то, затаивший обиду на тёщу зять, не утерпел и вставил в разговор свою ложку дёгтя. Подвигла, застрявшая в нём злоба на Сафрона, который перед отъездом в Баку, проигнорировал его просьбу и не зашёл к нему.
 

  — Этот, Клавдия Дмитриевна, по-царски облагодетельствованный вами восточный любимец с наивно-чистыми глазками агнца, — посмотрел он на тёщу, ухмыляясь победно, — за которым вы все заскучали, без вашего милого общества совсем не скучал — наш пострел везде поспел. Видели бы вы, как резвился, шалун, в продвинутой тусовке! Дорогую гравюру дарил изменнице, эффектно падал перед ней на колени, руки заламывал, артист, горячо объясняясь в любви. Страшно вспомнить, Шекспировская мини трагедия! А женщина эта, вы только представьте себе! Без единого волоска на голове, лысая! Демоническая женщина с вульгарными вольностями! Парик сняла перед компанией, чтобы узнать, полюбит ли кто её такую. Драма в стиле Достоевского! Ловок, шельма, ловок, такой нигде не пропадёт…»
Клавдия Дмитриевна не дала ему договорить. С прилившей к лицу кровью, оттолкнувшись от пола, как на боевой колеснице, она покатилась к нему. Он испуганно вскочил, Тамара Мурадовна удержала мать, обняла, она дрожала, что-то пыталась сказать, но долго не могла этого сделать.
Девочки за столом оцепенели. Любаша выронила из рук чашку, Верочка смотрела на отца с ужасом, Надя, навострив ушки, с интересом наблюдала за развитием пикантной ситуации, а Тамара Мурадовна повернулась к мужу, разъярённо выкрикнув:


   — В какой грязной конюшне у тебя хранятся такие гнусности?! При девочках говорить такое…
 — Томочка, — пробормотал он, разведя руками, — я, собственно…
Но Клавдия Дмитриевна неожиданно успокоилась. Глядя на него, твёрдым тоном произнеся:
 — Врёшь, зятёк, врёшь, как всегда, врёшь, угорь. Облагодетельствовала я мальчика из своих, не тебе считать мои средства, живу в своём собственном доме, денег у тебя никогда не брала и не просила. И если даже и нечто подобное произошло с Сафроном, что мне трудно представить, уверенна, всё было совсем не так, как гнусно ты присочинил. Он чистый мальчик! Да, эмоциональный и порывистый, чистосердечный и наивный, но и умный, умный, добрый, честный и жалостливый. И на колени может упасть, может! Кто-нибудь сейчас из нынешних мужчин на колени перед женщиной упадёт?! Врёшь, всё было не так, не так, присочинил ты всю эту гадость. Ты — подпольщик, от света прячешься, людей не любишь, а Сафрон может любить и жалеть людей, что тебе недоступно и непонятно. Надеюсь мы когда-нибудь с ним увидимся и он мне всё сам расскажет, уж ему-то я непременно поверю! Сейчас я его спрашивать не буду, нечего беспокоить глупостями, ему и так нелегко.
Тут она напряглась и уставилась на зятя глазами кобры, приготовившейся к броску:
 

  —А ты-то, собственно, муж, как оказался на такого рода шабашах?
Головчин заёрзал, метнув быстрый взгляд на жену, изобразил серьёзную мину.
 —Это был юбилей одной нашей влиятельной и важной клиентки. Я был приглашён, отказаться от приглашения было бы некорректно, пришлось отсиживать положенный срок.


   Глаза Клавдии Дмитриевны озорно блеснули. Её так и подмывало вставить «старосветское»: «Ничего ни отсидел, зятёк?», но глянув на внучек, она сдержалась:
 —А ты тоже что-то неординарное и дорогое дарил почётной клиентке? — сказала она, нажав на слово «клиентке».
 — Ординарней не бывает, — вывернулся Головчин, — но это вас не касается, это связано с работой и на это деньги были выделены, от семьи ничего не отрывал.
Побледневшая Тамара Мурадовна была на срыве, глаза метали молнии. Мать притянула её к себе, успокаивающе поглаживая по спине, спросила зятя:
 —А Мотя тоже там был?


  Головчин напрягся. Момент в разговоре становился щекотливым и опасным. Соврать он не мог, быстро сообразив, что настырная тёща непременно Матвея допросит. Но и быстро прикинул, что у него есть ещё шанс предупредить его по телефону и заставить повторить рассказ в том виде, в котором он преподнёс его семейству. Он не сомневался, что своим авторитетом «нагнёт» Матвея, поэтому с равнодушной миной пожал плечами, недооценив решительности и быстрой реакции ненавистной ему «вечно молодой феи».
 — Был. Пригласили и его, Мотя наша рабочая лошадка и непосредственно занимается беготнёй и делами клиентки.
Клавдия Дмитриевна открыла свой Nokia раскладушку, будто пистолет взвела.
 — Мотя? Приезжай срочно ко мне. Да, да, прямо сейчас. Нет, я сказала — сейчас!
Выслушав его долгое бессвязное бормотанье, она подняла брови и непреклонным тоном повторила:
 — Прямо сейчас, дружок, это срочно и важно, жду.
 

  Головчин пропотел.
 —Я пойду к себе, что же это такое? Суд? Мне не верят …это, знаете, — бормотал он, собираясь встать, — это какой-то…
 — Какой-то позор, — закончила за него Тамара Мурадовна, усмехаясь, и не дала ему уйти. —Тебе лучше остаться здесь. Я тебя не прощу, если ты сейчас сбежишь.
Ему осталось только обиженно крякнуть, а Тамара Мурадовна повернулась к дочерям.
 —Девочки, идите, пожалуйста, к себе, вы довольно уже наслушались здесь всякого бреда и дряни.
 

   Девушки покорно встали, оглядываясь, ушли. Матвей приехал через полчаса. Глянул на Тамару Мурадовну, Головчина, смутился до красных ушей и опустил голову. Клавдия Дмитриевна пригласила его в свою спальню и прикрыла дверь. Выехала она минут через двадцать. У Матвея было лицо человека, вышедшего из парилки, которому плохо. Виновато глянув на шефа, он торопливо заспешил к лестнице, даже не попрощавшись.
 — Ну, что, настоящий полковник, — сказала Клавдия Дмитриевна спокойно, — давит грудь подоконник? Плохо ты муштруешь подчинённых. Мотя мне рассказал, как дело было, не все остатки совести ты вытравил из своих сотрудников, враль. Тамарочка, зайди ко мне, лапонька.


  Тамара Мурадовна с ненавистью бросив мужу: «Швондер!», ушла к матери, а он в ярости спустился в свою комнату. Хотел позвонить Матвею и наорать, но швырнул телефон на диван, достал из секретера бутылку коньяка. Шепча: «Старая сука, Салтычиха! Мотя! Кисель, размазня! Пинками, пинками в три шеи прогоню! Уволю чмо сыкливое!», он сделал несколько жадных глотков. Тамара Мурадовна в эту ночь спала на диване в гостиной, он правильно оценил ситуацию и не решился «будить лихо».


  Хорошие отношения с тёщей разладились у Головчина довольно скоро после женитьбы. Когда Тамара Мурадовна была беременна первенцем Верочкой, он повёл себя неосмотрительно вольно: завёл тайные шашни с молодой актрисой, приходил домой поздно, выпивший, «выезжал» в странные краткосрочные командировки. Мудрая сова тёща не могла не заметить сияющий лик зятя, рассудив по-житейски просто: «Если у мужа через год женитьбы, при беременной жене засияли глаза, значит прячет грешки», она высказала ему в глаза свои претензии.


  В первый раз деликатно, мол, беременной супруге нужно уделять больше внимания, мы ждём первенца, а аура в семье в это время должна быть праздничной. Головчин грубо и дерзко, с трагичным надрывом (лучшая защита — нападение!) артистично наговорил ей, мол, он кормилец, времена трудные, пашет, как вол, света белого не видит. Но это не прошло — не на ту нарвался. «Времена всегда трудные, — остудила его фальшивый пафос Клавдия Дмитриевна, — насчёт кормёжки, пока я жива, можешь не беспокоиться, кормилец. Голодными никто не останется, а вести себя, как любящий муж, ты обязан, плохого отношения к дочери я не потерплю».
 

  Злобясь, он немного поутих, затаился, но явную угрозу в тоне тёщи услышал хорошо, и простить не мог. Долго, коротко ли, но противостояние росло. Начавшиеся ссоры с женой он относил на счёт тёщи, считая, что вредная старуха накачивает дочь из-за вражды с ним, он даже стал считать жену послушной дурочкой под пятой матери. Но это был не стиль мудрой старухи. Ухудшения ситуации она бы не допустила, но и терпеть наглость зятя не стала бы, за ней бы не заржавело. Но дочь хотела сохранить семью, надеясь на исправление мужа, не хотелось ей и скандала в доме.

  Долгое время она лавировала и отмалчивалась в разговорах на щекотливую тему с бдительной и гневливой матерью, не желая разборок, которые та могла устроить с мужем. Но однажды, уже после рождения Любаши, разрыдавшись, не смогла сдержаться: «Мамочка, мамочка, милая мамочка, какая же женщина не догадывается об этом, прожив с мужчиной столько лет? Как горько я ошиблась, мамочка, не вижу выхода и девочек жалко без отца оставить. Я его презираю! Он, мама, во всём фальшивый, фальшив с самым святым — с детьми!». И неожиданно, вскочив, сжимая кулаки, вскричала: «Мамочка! А как же он отвратительно фальшив даже в постели!»
 

  Мать с дочерью долго плакали, обнявшись. В последнее время Тамара, когда рядом не было дочерей, стала на муже отрываться, остро чувствуя в его действиях и словах фальшь, всегда произносимых с самодовольно-усмешливой маской на лице. Понимая, что это бесполезно, она продолжала корить его за то, что мало проводит времени дома, приходит поздно и часто подвыпивший, постоянно ссылаясь на работу, посиделки с нужными людьми. Её мозг уже давно непроизвольно и уверенно переводил это посиделки в полежалки, она заводилась, накидывалась на него, он с оскорблённым видом защищался. Кончалось это тем, что она уходила плакать на балкон и ложилась спать на диване в гостиной.
 
  Засыпая один, после последней стычки с тёщей из-за поклёпа на Сафрона, и получив порцию уничижительного ассорти от Тамары, которая ушла спать в гостиную, он думал, что пронесёт и в этот раз. Но он ещё не знал, что бочка раздора переполнилась последней каплей: подруга Тамары по университету, по «доброте душевной», рассказала ей недавно в телефонном разговоре о недавней его интрижке с одной ветреной замужней знакомой. В этот раз Тамара Мурадовна твёрдо решила разорвать отношения с мужем — кризис назрел. Она посвятила в эти планы мать, та сказала, что нужно всё хорошо обдумать, мол, этот скользкий угорь способен на любую подлость.
 

  В своих сообщениях Саша, сообщал о невесёлых семейных новостях. Недавно Матвей в сердцах рассказал ему, что на него взъелся Головчин и чуть не выгнал с работы, что недавно Матвей в очередной раз рассорился с отцом и обидел его. Неожиданно для всех он продал свою красавицу Toyota Camry и пересел на отремонтированный старый Hyundai Solaris. Узнав об этом, дедушка попросил у него сто тысяч, чтобы подготовить дачу к лету, подчинить крышу и поправить забор, но Матвей ему отказал, мол, собирается взять ипотеку на квартиру, деньги ему нужны на первый взнос, а зарплату ему урезали. Дедушка обиделся, напомнил ему, что давал ему двести тысяч на этот Hyundai Solaris и не требовал возврата денег, но ругаться не стал, только тихо сказал: «Бог тебе судья, сынок. Ты вроде вражеского лазутчика в семье. Крышу я починю, а вот сможешь ли ты свою дырявую «крышу» починить, вопрос. Разве что прикроешь своим новым смартфоном, который стоит больше ста тысяч».


  В следующий раз Саша написал, что из-за него случился ещё один неприятный случай, опять же связанный с Матвеем. Он решился отчитать его за игры на деньги, попытался убедить, что это добром не кончится, но Матвей, расхохотавшись, показал ему пачку денег и сообщил, что он с картами завязал, поскольку нашёл стоящее дело, что у него появился отличный информатор на спортивном тотализаторе и он уже снял отличные пенки. Саша пытался его убедить в сомнительности любых лотерей, но Матвей отмахивался, смеялся и он всё рассказал бабушке.
 

Они говорили с Матвеем, когда деда не было дома. Матвей обозвал его Мальчишом-Плохишом, хотел ударить, бабушка схватила его за руку и разрыдалась. Рассказал Саша и о том, что солнечный мальчик Игорёк часто болеет, а у Геры началась дикая депрессия из-за какой-то страшной семейной тайны, которую ему открыла мать. Друг до конца не открывается, говорит какими-то загадками и даже стал курить.
 

  Недавно он написал, что они с Ге;рой часто его вспоминают, а Ге;ра говорит, что первый раз в жизни встретил человека, каких никогда не встречал. Заканчивал Саша своё письмо словами: «Ну, обо всём подробно расскажу, когда вы приедете, мы о вас часто говорим. Может быть, Ге;ра вам расскажет о своей тайне, он вас уважает. Солнце русской поэзии. P.S. Видел Любашу с гитарой, она стала такой красавицей! P.P. S.S. Аглая Фёдоровна, хозяйка квартиры, которую вы снимали, жалеет, что вы уехали. Она принесла ваше пальто, костюм и туфли. Решила пока не пускать новых квартирантов и сделать ремонт».


  Разговоры с людьми, с которыми ещё недавно он общался вживую, живо воскрешали их облик, манеру говорить, жесты. Часто он мысленно проходил тот свой путь в светлый и морозный день от дома Голубятниковых к дому Клавдии Дмитриевны вдоль замёрзшей Невы по Васильевскому острову, как стоял на площадке у Ростральных колон, изумлённо обозревая открывшуюся великолепную перспективу города, его грандиозность и величие. И теплело сердце, озарялось улыбкой лицо от воспоминаний встреч с такими разными, теперь далёкими, но ещё более близкими людьми.
 

  Но центром всех его воспоминаний была, конечно же, она. Чаще всего в памяти всплывала картина их первой встречи, беседа в кафе, чудился запах её духов, вспоминались глаза, оживающие мгновенной зелёной вспышкой, когда она смеялась. Глаза со странной особенностью: их зелень темнела влажным малахитом когда она задумывалась, грустила или усмехалась. Но эти же глаза могли терять свет в ярости, становясь чёрными маслинами, налитыми гневом и слезами. Так было, когда её побелевшие губы, чужим голосом выбрасывали гневные слова в лицо Михаилу. И это была другая женщина — беспощадная амазонка! Это впечатление охватило его в тот миг не только от того, что изменился её облик — это был другой человек, незнакомый ему — другая женщина.



  Не мог не думать он и о Правдатворове. Он сразу почувствовал к нему расположение, вызвав уважение и интерес, отмечая, что Аркадий, умён, красив, выделяется на фоне мужской половины празднества некой аристократической статью и манерами и гордо поднятой головой с печальными умными глазами. Ему нравилось, что он никогда не отводил глаз в сторону, когда с ним говорят, смотрит на собеседника внимательно, заинтересованным взглядом. Когда же он немного опростоволосился под воздействием алкоголя, декламируя свою оду Агнессе, то его искреннее смущение от пародии на неё Афанасием и беззлобный хохот гостей, неожиданно обнажили в нём и другие черты: детскую стыдливость, незлобивость, признание ошибки. К тому времени он уже был заметно нагружен, но как же мгновенно взял себя в руки, когда деловито и профессионально оценивал их с Захаром подарки!
 

  К концу именин Сафрон совсем уверился, что у Аркадия с Агнессой не только деловые, но и какие-то давние более близкие отношения. Об этом и сам Аркадий довольно прозрачно намекнул во всеуслышание (грежу милостью королевы!), да и кое-кто из гостей, пожалуй, что-то об этом знал, судя по выражению их лиц и улыбкам, когда он это говорил.
Ревности, чувства зависти к нему, ни на именинах, ни сейчас, когда вспоминались перипетии того памятного вечера, он не испытывал. Однако  ощущал смутное чувство, что несмотря на трогательное отношение Аркадия и Агнессы друг к другу, связка их не крепка;. Существовал какой-то незримый надлом в этих отношениях, трещинка, неопределённость, неясная для чужих глаз. Нельзя было понять любовники ли они, а если да, то почему этого не видно на их лицах: на лице Аркадия страдание, а Агнесса несколько раз повторила, что он её лучший друг. Так размышлял Сафрон и кое-что в его размышлениях выглядело правдоподобно. 
— — —
Аркадий познакомился с Агнессой на вернисаже молодых художников, где были выставлены и её пейзажи. Ей — двадцать пять, ему тридцать четыре года, он разведён, дочь осталась с матерью и отчимом, о дочери он заботится, они встречаются, он покупает ей то, что просит, гуляют вместе, ходят в кино.
Красотой и эрудицией молодой художницы он очаровался сразу. От предложения сходить в ресторан она не отказалась. Они мило провели вечер, обменялись телефонами, перезванивались. Как-то оказались вместе на банкете в честь юбилея одного маститого художника. Сидели рядом, он нежно ухаживал за ней (и не один он), но и в этот раз она уехала одна, от его объятий при прощании мягко отстранившись.


  Он заболел ею, стал захаживать в её салон, сдавал на комиссию картины, иконы, старинную фарфоровую посуду, раритеты. На её двадцать восьмом дне рождения в квартире на Васильевском он познакомился с Иннокентием, Савелием и Афанасием, подружился и с ними, и с молодыми людьми из её окружения, легко вошёл в их круг. В этот вечер ему казалось, что она относится к нему нежно, хотя намёков остаться с её стороны не было. Он умышленно задержался, когда уже под утро хорошо «отдохнувшая» компания стала расходиться.
 

  Выпил он много, воодушевлённо говорил о своей любви, о серьёзности намерений, о женитьбе, а после потерял голову и почти набросился на неё. Исступлённо целовал, сжимая в объятиях, пытался раздеть. Она ослабла, вырваться из объятий не пыталась, но в горячке он не сразу заметил, как она побелела, а стоит на ногах лишь от того, что он держит её. Протрезвев и испугавшись, усадив её на стул, принёс воды. Она пила стуча зубами о стакан, была чуть ли не в обморочном состоянии. Ему хватило ума понять, что это не женское жеманство (такое изобразить сложно и зачем!), а нечто другое, и в данный момент не нужно больше делать грубых попыток овладеть ею. Просил прощения на коленях, она молчала, растирая руки, на которых остались следы его рук.
 

   Размякший, протрезвевший и пристыжённый, он сидел рядом с ней, говорили долго. Она просила больше не повторять подобного, что он ей нравится, когда-нибудь всё объяснит и сама скажет ему, когда сможет любить. Это сможет невольно аукнулось в нём мыслями о какой-то её болезни. Но она объяснила, что не может не по каким-то пресловутым женским делам или болезни, а по психологическим причинам, о которых она ему непременно расскажет позже, так как доверяет ему. К тому времени она уже носила парик, после безуспешных попыток вылечиться.
Позже, сняв парик, рассказала ему о матери с отцом, о своём детстве, о связи с Белоцерковским и его мерзком поступке, о бесполезном лечении, о страданиях и страхе перед мужчинами, о том, что не может в себе пересилить панический страх и отторжение к ним.

   Аркадий взъярился, говорил, что хотел бы убить негодяя, она же, с жёсткой интонацией, заявила, что и сама может это сделать.
Ошарашенный, он опять стоял перед ней на коленях, предлагал руку и сердце, твердил, что любит ещё сильнее, Агнесса горько усмехалась: «Представь, какой я стану лет через пятнадцать, ты будешь видеть меня такой возвращаясь домой, и даже не так страшно это. Ты никогда не забудешь того, что я рассказала тебе о себе, блудливой глупой кошке, но ещё страшней то, что я сама этого никогда не забуду! Каждый раз, когда ты будешь меня обнимать, у меня в голове будет оживать то, как я себя поругала, поругала своё девство со сладострастным мерзавцем. Несчастная Сонечка Мармеладова отдала своё девство ради спасения своей семьи, а я? Сытая, не бедная, жившая на всём готовом, ради чего на это пошла? По грехам нам воздаётся».


  Подавленный рассказом он пытался её переубедить, понимая, впрочем, что его попытки будут безуспешны, по крайней мере, сейчас. Расстались они скомкано, она поцеловала его в щёку, сказав, что он друг, но время покажет, что будет дальше, он же, волен жить, как захочет. Прощаясь, усмехнулась: «Не тронь его. Он мне нужен живым, время ещё не пришло, не накопилась ярость. Когда-нибудь я отомщу и возможно освобожусь от своих страхов». Между ними установился некий вид перемирия, болезненные вопросы сближения они больше не трогали, их решение осталось за Агнессой, а он со вздохом принял такое соглашение.


  Перед именинами она была задумчива, молчалива, нервна, о чём-то думала, а за день до празднества сказала ему, что пригласила и Белоцерковского. Он возмутился, но быстро догадался, что она решила выполнить свою задумку. Просил этого не делать, чтобы не портить гостям и себе вечер, она усмехалась, говорила, что хочет его увидеть, взглянуть в глаза, посмотреть, как он себя будет чувствовать. И наконец, не выдержав, раскрыла свой план мести, называя его публичной казнью.
 

  Как мог он отговаривал её, мол, не нужно портить вечер гостям, что мертвецов оживлять опасно, не нужно раскапывать могилы, наказание само найдёт его, но она попросила его ни во что не вмешиваться, поскольку думает, что это возможно поможет сбросить груз с души, что ей надоело жить в маске, а эта месть и каминг-аут, возможно, вернут её к нормальной жизни, а её психологические трудности разрешаться.
 

 Говорила, что её психотерапевт Твердохлебов, посвящённый в её план, долго раздумывал, сказал, что были случаи в психиатрии, когда метод, так называемого, триггера, возвращал людей к норме, но чаще случалось обратное —  состояние пациентов ухудшалось, мол, шаткое это дело, непредсказуемое, а предугадать финал проблематично.


  Аркадий думал иначе. Считал, что выше справедливости — прощение, что прощение и есть отмщение. Она над его словами раздумывала, но осталась при своём мнении. Неплохо изучив её характер, уверенности в том, что будет так, как она предполагает, у него не было, он надеялся сам вернуть её к жизни своей нежностью, любовью, заботой, а для этого нужно было время. Пришлось жить в ожидании того счастливого мига, когда он обнимет её и она не оттолкнёт.
И вышло то, что он смутно предполагал. Исполнив свою месть, при этом как-то сумбурно, она почти сразу осознала, что сотворила ненужную глупость.

 Стыд мучил её, она сразу стала ещё скованней, рассеянней, куда-то уносилась мыслями, вздрагивала испуганно, потребовалась помощь Твердохлебова. Она замкнулась, перестала улыбаться, на месте лопнувшего гнойника образовалась ноющая язва.


  Нужно, однако, сказать, что Твердохлебов Алексей Данилович знал о своей пациентке гораздо больше, чем Аркадий и знаком был с ней дольше. После длительных попыток вернуть волосы у наших врачей и за границей она впала в депрессию и по протекции знакомых обратилась к нему за помощью. Произошёл естественный процесс общения с беседами и откровенностью обеих сторон, она доверилась Алексею Данилович, нашла понимание и участие. Он не стал ей говорить, что его жену на почве стресса, когда-то постигла та же беда, правда не с полной потерей волос. Он узнал, как всё было на самом деле, она рассказала ему всё: о её детстве, отце, семье, как сошлась с Белоцерковским. На его вопрос — любила ли она его до зверской выходки, долго раздумывала. Но ответила утвердительно, что оставшись без родителей в чужом городе, у неё не осталось никого кроме Михаила, она была одинока, юна и беззащитна, наивна, знала его давно, верила ему, он не бросил её.
 

  Прояснился для Алексея Даниловича и так интересовавший Михаила конкретный вопрос: с чего она стала отказывать ему в близости? Предыстория была такова: это был момент, когда она почувствовала, странные изменения в организме. Началось же, когда она решила освоить коньки и записалась в группу. Однажды разгорячённая, после занятий и горячего душа, она прошлась по зимнему городу, дома поднялась температура.
 

  С простудой молодой организм справился быстро, но появились странные выделения, нарушился цикл, боли внизу живота. Гинеколог поставил диагноз — аднексит, назначил лечение, прописал обязательные осмотры, антибиотики, на некоторое время запретил секс. Стыдясь ходить к врачам, она кололась сама, опыт был: в своё время она колола мать во время её болезни. От Михаила скрывала, стеснялась, придумывая разные отговорки, ожидая разрешения врача. Что могло произойти в голове Михаила, он и сам не мог себе объяснить позже. Она защищалась, что ещё больше подстёгивало его, он смял её мужественное и совсем не детское сопротивление. После она сидела, прислонившись к спинке кровати, прикрывшись до подбородка простынёй, со следами крови на ней и смотрела куда-то вверх, оглохшая, ослепшая, с застывшей слезинкой на щеке.
 

 Он одевал брюки, глядя в пол, боясь взглянуть на неё, когда же сделал шаг к ней, остановился, поражённый выражением её лица — она улыбалась! Смотрела, подняв голову, мимо него, верх, повторяя еле слышно: «Что бы ты с ним сейчас сделал, папа? Что бы ты сейчас с ним сделал, что бы ты сейчас с ним сделал, папа?» Он понял к кому она обращается, на миг живо представив бледного, с омертвевшим глазами Пшека, идущего к нему, волосы зашевелилась на голове, выскочил в прихожую, оделся. В машине, положив голову на руль, разрыдался.