Братишка

Глава 1. Щенок.

Конец апреля выдался на удивление тёплым. Серёжка сидел на лавочке под цветущей яблоней, болтал ногами в синих сандалиях и самозабвенно ковырялся в носу, разглядывая ползущую по лавочке божью коровку. Этот пятнистый маленький жучок никак не хотел переползти на маленькую ладошку, которую Серёжа упрямо подставлял ему. Божья коровка, перебирая лапками, уклонялась от препятствия, которое казалось ей очень большим.

— Ну, давай, — тихонько шептал мальчик, — вот же мой пальчик, вползай, я тебе стишок асскажу и ты полетишь на небо. Там твои детки, кушают конфетки. Там и моя мама... Только она не любит сладкое...

Внезапно жучок раскрыл крылышки и стал удаляться, превращаясь в маленькую точку и теряясь в синеве весеннего неба.

Серёжка спрыгнул с лавочки, запрокинул голову, пытаясь проследить за её полётом, и помахал ей вслед.
— Лети далеко, лети высоко, до самого неба, туда, где я не был. А маме и Свете на кхыльях пиветик!

— Серёжа, — высокий женский голос отвлёк мальчика от наблюдения, — папа твой снова опаздывает. Ты посиди, никуда не уходи. Я сейчас вернусь.
Серёжа кивнул головой, вздохнул и снова сел на лавочку.

Папа часто опаздывал, у него было много работы, и бывало, что Серёжа оставался в садике с воспитательницей, когда всех детей уже забрали родители или бабушки с дедушками. У Серёжи тоже была бабушка, бабушка Люся, но она заболела и лежала в больнице. Они с папой приезжали к ней почти каждый день, привозили фрукты и сок, которым бабушка всегда угощала своего любимого внучка.
Серёжа любил бабушку. От неё всегда пахло пирогами, сладкой ванилью и карамелью. Бабушка Люся всю жизнь работала кондитером и до сих пор с удовольствием пекла для внука различные вкусности.

Сегодня он остался в садике с Тасей. Молоденькая девушка-практикантка, которая подрабатывала вечерами у них в садике помощницей воспитательницы Валерии Николаевны. Варелия Николавна, как звали воспитательницу большинство детей в группе, была женщина строгая и казалась детям старой, хотя было ей слегка за сорок.
Тасю дети любили больше. Она, будучи совсем ещё молодой девушкой, играла с ними в игры, читала книжки и заразительно смеялась вместе с детьми. В Тасю были влюблены все мальчики в группе, и каждый хотел сесть к ней поближе, когда она рассказывала какую-то историю на прогулке.

Серёже было интересно слушать Тасю, но ему нравилась Лидочка. Тихая девочка из группы с грустными чёрными глазами и такими же чёрными косичками, которые всегда заплетались в очень красивую причёску с бантами. У Лидочки тоже мама жила на небе. Это случилось недавно. Серёжа слышал, как об этом говорили воспитатели, а повариха Тоня старалась положить в компот Лидочке побольше ягод.

Свою маму Серёжа видел последний раз, когда она поехала покупать сестрёнку Светку. Это было, когда ему исполнилось три годика, а сейчас ему уже пять. Папа сказал тогда, что мама и сестрёнка улетели жить на небо и пока нет обратного билета, но когда-нибудь они все там встретятся, но это будет ещё не скоро.

Серёжа терпеливо ждал папу, когда вдруг у забора, где рос большой куст сирени, он услышал жалобное поскуливание. Недолго думая, он соскочил с лавочки и побежал на звук. Куст сирени был большой, раскидистый, и одной своей половиной находился на территории садика, а второй — за забором, на тротуаре. Весна наступила рано, и листья были уже достаточно большие, чтобы скрыть того, кто издавал жалобные звуки.

Серёжа осмотрел куст, оглянулся, не видит ли Тася, и, раздвигая ветви ручками, протиснулся в глубь куста. Какая-то ветка зацепилась за лёгкую ветровку, и небольшой лоскут остался висеть на ней.
Ещё один шажок — и Серёжа увидел притихшего чёрного с белой грудкой щенка с верёвкой на тонкой шее. Верёвка запуталась, и щенок тщетно пытался освободиться.
Увидев мальчика, щенок дёрнулся в безуспешной попытке, и мальчик увидел в глазах щенка такой страх, что сначала и сам испугался.

Серёжа очень медленно, цепляясь за молодые побеги сирени, присел в двух шагах от щенка.
— Ты боишься меня, а я боюсь тебя, — тихонько, глядя в глаза щенку, проговорил мальчик. — А ведь вдвоём уже не так стхашно бояться.
Щенок притих и втянул воздух, желая определить, кто же этот маленький человечек. Не тот ли, кто привязал ему на шею верёвку и какие-то железные, громыхающие на каждом его шагу штуки.

Серёжа потихоньку придвинулся к щенку и протянул ему ручку.
— На, понюхай. Я не обижу, я тебе помогу.

Щенок, реагируя на тихий, добрый голосок, снова издал жалобный писк и лизнул ручку ребёнка.

— Так, что тут у тебя, давай я погляжу.

Серёжа стал распутывать верёвку, которая очень туго была завязана вокруг шеи щенка. Где-то в кустах загремели консервные банки, привязанные на другом конце верёвки.
— Ого, так ты от банок сюда спхятался, а они за тобой в забох не пхолезли. Ничего, сейчас... Ещё немножко, — пыхтел Серёжка.

От натуги на лбу мальчика выступил пот, узел на верёвке никак не поддавался.
Щенок, понимая, что его хотят освободить, лежал смирно и лишь косил глазками в нетерпении.
Наконец Серёже удалось расслабить узел, и щенок дёрнулся. Голова щенка выскочила из петли, и он, почувствовав свободу, с проворностью юркнул вглубь сирени, дальше между прутьями забора, и пустился со всех ног бежать по тротуару.
Серёжка, не ожидая такой реакции на спасение, несколько секунд растерянно смотрел вслед щенку, а затем сам протиснулся меж прутьев и побежал следом за собачкой.
________________________________________
— Серёжа, ну хватит, я сдаюсь, выходи, хватит прятаться, — голос Таси выдавал её озабоченность. Девушка уже несколько раз обошла территорию садика, заглядывая в каждый уголок детских площадок.
— Ну это уже не смешно, Серёжа!

Ответом была тишина. Холодок пробежал по телу девушки, когда она ещё раз обошла весь двор и всё здание. Мальчика нигде не было.

— Господи... Куда же он делся? — Тася оглядывалась по сторонам, нервно кусая пальцы на руке. — Что же делать?

Она достала телефон и стала нервно набирать номер.
— Валерия Николаевна, у меня Серёжа пропал, — со слезами в голосе, срываясь на крик, быстро проговорила девушка. — Что мне делать?

Выслушав ответ, Тася вытерла слёзы и сбивчиво стала рассказывать о том, что произошло. Пока она говорила, у калитки детского сада остановилась машина. Тася, повернувшись на звук хлопнувшей дверки, изменилась в лице. По дорожке спокойным шагом шёл отец Серёжи, Артём Михайлович.

— Я пропала, — прижимая телефон к груди, прошептала девушка.

Артём шёл по дорожке и думал о том, как обрадуется Серёжка. Побежит к нему навстречу, раскинув руки, а он подхватит его и подбросит высоко. Поймает, скажет, как скучал, и прижмёт к себе сына, чьи глаза, улыбка каждый день напоминают ему его жену Маришку. Сын — это всё, что осталось ему от любимой жены.

Артём издали заметил, что с девушкой что-то не так. Он увидел, как она бледна, как стискивает телефон, из которого чуть слышно доносится женский голос.

— Здравствуйте, Тася, — голос Артёма звучал спокойно и мягко, — у вас всё хорошо?
Тася подняла на Артёма глаза, в которых вновь задрожали слёзы.
— Артём Михайлович, Серёжа...

— Где мой сын? Что с ним?

— Он пропал. Я только на минутку, в туалет, выхожу, а его нигде нет. Я уже полчаса его ищу. Всю территорию обошла. Думала, он в прятки...

Артём сунул руку во внутренний карман пиджака, достал телефон.
— Петрович, поднимай своих орлов. У меня сын пропал. Детский сад. Садовая, 13. Жду.

Сунув телефон в карман, Артём повернулся к Тасе. Желание сорваться на девушку, наговорить ей кучу обвинительных речей о профнепригодности было огромное, но, посмотрев на девушку, которая, размазывая тушь по щекам, стала похожа на беззащитного ребёнка, передумал. «Кто только допускает детей до детей», — подумал Артём, сделал глубокий вдох, потом шумно выдохнул и подошёл.

— Тася, успокойтесь и расскажите мне всё, до мельчайших подробностей.

Глава 2. Серый.

Серёжка бежал за щенком, не разбирая дороги. Щенок мчался среди ног прохожих, ловко уворачиваясь от препятствий. Улицы и дворы мелькали, как в калейдоскопе. Серёжка мечтал, как поймает щенка, покажет папе, и тот наконец согласится, что щенок им просто необходим, тем более такой симпатичный и беззащитный. К тому же папа сам всегда говорил, что нужно защищать слабых.

Щенок между тем мелькнул за поворотом и бросился через дорогу. Серёжа выскочил из-за угла и увидел несущийся поток машин. Он остановился у перехода, с ужасом глядя, как щенок, поджав хвост, мелькает среди проезжающих машин, которые, видя бегущего щенка, слегка притормаживали, давая возможность щенку перебежать дорогу.

— Вот ведь маленький дуачок, ну кхасный же гоит, — выдохнув облегчённо, проговорил мальчик, когда увидел, что щенок добрался до другой стороны дороги.

 Дождавшись зелёный сигнал светофора, Серёжа побежал вслед за собачкой, чей чёрный хвостик удалялся и был уже едва виден, сливаясь с наступающими сумерками.

— Ну куда же ты, глупый, — шептал на бегу Серёжка, — ты же ещё маленький. Тебе нельзя одному гулять. Потеяешься.

Скоро Серёжа почувствовал, что бежать уже нет сил, он остановился и огляделся по сторонам. Всё вокруг было ему незнакомо, и стало быстро темнеть. Кое-где начали включать фонари. Вечерняя прохлада дала о себе знать, особенно после быстрого бега.

Серёжа застегнул курточку и обхватил себя руками. Ему стало страшно. Он шёл по улице, пытаясь увидеть что-то знакомое: магазин или киоск с мороженым, но ничего такого на глаза не попадалось. Мимо него проходили люди, но никто не остановил, не спросил, почему он один и где его родители. Все слишком спешили домой после трудового дня.
Серёжа помнил, что папа говорил, что нельзя разговаривать с незнакомцами и тем более куда-то с ними идти, поэтому решил спрятаться и ждать, когда папа его найдёт. Папа же всегда его находил, когда они играли в прятки.
Мальчик свернул с улицы, прошёл через арку дома вглубь двора и увидел детскую площадку, посреди которой стояла горка в виде кораблика. Серёжа забрался по ступенькам на палубу, сел на корточки и тихонько заплакал.

— Па-а-апа... папочка... Я тут...
— Ты чего ревёшь? — внезапно раздался голос, и Серёжка от неожиданности вздрогнул и притих, стараясь стать невидимкой.

— Чего ревёшь, спрашиваю?

Серёжа испуганно поднял глаза и разглядел мальчика, который, спрыгнув откуда-то сверху, стоял перед ним.

— Я не е-еву, — всхлипнув, ответил Серёжа.

— Ага, а то я не слышу. Ты кто вообще? Я тебя не видел раньше у нас во дворе.

— Я бежал... там щенок... потом темно... я заблудился.

— Понятно.

Мальчик вздохнул, оглянулся по сторонам, будто проверяя, нет ли за ним слежки, и присел на корточки.

— Ну и чего реветь? Ты ж пацан, хоть и маленький. Как звать?

— Сеёжа, — ответил малыш, перестав плакать.

— Сеёжа? А, Серёжа, — улыбнулся мальчик, — ну вот что, тёзка, вставай, пошли. Тут тебе нельзя оставаться. Замёрзнешь.

— А тебя как зовут? — поднимаясь, спросил Серёжа.

— Серый меня зовут... Страшно? — зарычав, ответил мальчик.

— Почему Сеый? — удивлённо спросил малыш, вытирая слёзы со щёк. — И совсем ты не сеый. Сеый только волк в сказке и в зоопахке, а ты как я, только большой.

— Много ты понимаешь. Ладно. Сейчас идём ко мне, переночуем, а завтра подумаем, как быть. Наверняка тебя ищут, значит, найдёшься.

Серёжа доверчиво протянул ладошку и взял за руку мальчика.

Они спустились с горки, миновали площадку, прошли автомобильную стоянку и вышли к старому дому, в окнах которого давно зажгли свет.

Серый с грустью поднял голову, вглядываясь в окна пятого этажа. Свет горел, видны были тени людей, мелькающие в кухне. Он вздохнул, крепче взял малыша за ручку, и они спустились в подвал дома, где пахло сыростью и пылью.

Подойдя к подвальной двери, Серый вытащил из кармана брюк ключ и открыл висевший замок. Распахнув дверь, он протянул в темноту руку и нажал выключатель. Загорелся тусклый свет.

— Входи, — сделав приветственный жест, Серый подтолкнул Серёжку внутрь.

Малыш осторожно перешагнул через порог и с любопытством стал рассматривать помещение.

Это была коморка. Подсобка дворника. В дальнем углу стоял небольшой старый диванчик, рядом с ним — обеденный столик с дверцами, на котором стоял электрический чайник. Над диваном висели плакаты с мотоциклистами, которые, словно птицы, застигнутые в полёте, были сняты на фоне неба с облаками. В другом углу аккуратно по стене тянулась полочка с крючками, на которых висели садовые ножницы, грабли, метла и совковая лопата.

Рассмотрев помещение, Серёжка обернулся и наконец смог рассмотреть своего нового знакомого в свете горевшей лампочки. Это был худощавый мальчик. Одет просто: старенькие джинсы, свитер, куртка. Русые волосы с непослушной чёлкой, слегка закрывающей карие глаза, в которых лёгкой тенью лежала грусть.

— Ты что, тут живёшь? — не скрывая удивления, спросил Серёжа.

— Бывает, что так, — буднично буркнул Серый, доставая из стола пакет с хлебом и рыбные консервы. — Иногда. Мама, ну у неё дела... Гости... Ты есть хочешь? — открывая банку с консервами перочинным ножом, который он вытащил из кармана брюк, спросил подросток.

Серёжа кивнул.
Серый протянул малышу кусок хлеба, на который положил кусочек рыбки, подцепленной ножом из банки.
— Давай-ка поешь. Это, правда, всё, что есть. Не думал, что у меня сегодня гость будет. Сейчас ещё чай согрею.

Серёжка протянул ручку и взял «бутерброд».

— Первый раз такой буйгех вижу, — осторожно откусывая кусочек, проговорил малыш.

— Это мой фирменный, такие только я могу делать, — грустно улыбнулся Серый, затем достал из шкафчика стола бутылку с водой, наполнил на треть чайник и щёлкнул кнопкой.

— Кружка, правда, одна, так что пить будем по очереди.

— Вкусный у тебя буйгех. А чего ты такой гхустный? Ты по маме скучаешь?

— По маме? — Серый сделал паузу. — Что по ней скучать? Она дома. Просто... Устал я просто.

— А я скучаю по маме. Она не дома, она с сестьёнкой на небе. Папа говохит, что у них пока обхатного билета нет. И когда-нибудь мы сами к ним полетим.

Серый посмотрел на маленького мальчика, облизывающего ладошки, перепачканные томатным соусом с консервированной рыбки, и сердце его сжалось. Он сразу понял то, что этому малышу пока невдомёк. Он подошёл к дивану и сел на корточки перед малышом.

— Слушай, а давай я тебя научу букву «Р» говорить, а то ты как маленький, в самом деле.
— Давай, только я спать хочу. Как думаешь, меня папа найдёт?

— Конечно найдёт, даже не сомневайся.

Серый сел на диван рядом с зевающим во весь рот мальчиком.

— Давай, ложись ко мне. Спи. А я посижу с тобой.

— Сказку асскажи, пожа-а-а-луйста, — снова зевнул Серёжка, укладывая голову на колени Серому.

— Сказку? Ладно, только глаза закрывай. — Серый откинулся на спинку дивана, приобнял мальчика рукой. — В тридевятом царстве, в тридесятом государстве, жили-были мама и папа, и был у них мальчик, звали его Серёжа...

Глава 3. Поиск.

Территория детского сада за считанные минуты превратилась в оживлённый муравейник. Воспитательница Валерия Николаевна и заведующая Антонина Марковна стояли рядом с Тасей, расспрашивая подробности. Девушка дрожала, как осиновый лист, чувствуя свою вину. На её лице была растерянность, и косые лучи закатного солнца делали его ещё печальнее.

К калитке одна за другой подъезжали машины. Гул моторов, хлопанье дверей, резкие команды Петровича, который оказался коренастым мужчиной с короткой стрижкой и сосредоточенным лицом человека, привыкшего всё контролировать. Он быстро развернул карту района на капоте своей машины, и вокруг неё собрались несколько мужчин в штатском, которых он привёз с собой.

— Так, — голос Петровича был сухим и деловым, он перекрывал встревоженный шёпот воспитателей. — Тёмыч, давай по порядку. В первую очередь — фото Серёжки. Передадим сразу по отделениям.

Артём, до этого стоявший с каменным лицом, вдруг дёрнулся и полез в телефон. Руки его слегка дрожали. Он вывел на экран недавнюю фотографию Серёжи на качелях, где тот смеялся, показывая пальчиком куда-то в небо. На заднем плане той же фотографии виднелась цветущая вишня, которую Артём как раз посадил в прошлом году — тогда она была тоненьким прутиком, а сейчас уже радовала цветом.

— Вот. Светлые волосы, глаза карие, рост около метра, синяя ветровка, джинсы, синие сандалии. На ветровке — аппликация в виде белого паровозика, — отчеканил Артём, глядя не на людей, а куда-то в пустоту. Он видел перед собой только лицо сына.

— Мне-то не рассказывай. Я твоего с пелёнок знаю. Волонтёров подключаем? — спросил Петрович, набирая номер на своём кнопочном телефоне.

— Всех. Чем больше глаз, тем лучше. Нужно прочесать дворы, парки, вокзал, стройки... — Артём резко выдохнул. — Только не молчи, если что-то найдёте. Даже самую мелкую деталь.

Тася, стоявшая в стороне, вздрагивала от каждого слова. Она растирала плечи ладонями — вечерняя прохлада уже давала о себе знать, особенно после тёплого дня. Её лицо было мокрым от слёз, но она боялась подойти к Артёму, чтобы не получить порцию гнева, который, она видела, копился у него внутри.

— Я звоню в отдел, — коротко бросил Петрович, отходя в сторону. — Объявляю план «Ребёнок».

Солнце тем временем опускалось всё ниже. Оно уже не висело над крышами, а пряталось за ними, оставляя на небе широкую полосу заката — розовую, золотую, с лиловыми краями. Длинные тени от деревьев и забора пересекали площадку, и на асфальте, ещё тёплом от дневного солнца, уже начали проступать первые капли росы.
К Петровичу подошёл молодой парень в светлой куртке — один из его помощников. Он тяжело дышал, видно, бежал.

— Шеф, тут за забором сирень. Там ветка сломана, а на прутьях забора, — парень протянул небольшой клочок синей ткани, — висит. Прямо на уровне пояса ребёнка.

Артём схватил этот лоскут. Ткань была его, он узнал эту куртку. Сердце ухнуло вниз. Он оглянулся на цветущую яблоню, под которой они с Серёжей сидели каждое утро, когда он привозил его в садик, и на секунду ему показалось, что мальчик сейчас выбежит из-за ствола и крикнет: «Папа! Я тут!»

Но яблоня стояла неподвижно, и лепестки осыпались с неё, кружась в вечернем воздухе.
— Он вылез через забор, — прошептал Артём. — Сам. Значит, пошёл за чем-то... Или за кем-то.

— Дальше — тротуар, — добавил парень. — Там под кустом земля влажная, на ней следы. Один след — маленький, второй — собачий.

— Собака! — выдохнула Валерия Николаевна, хватаясь за сердце. — Вчера я видела стаю щенков возле помойки, дворники их гоняли. Он мог за ней побежать.

Петрович уже что-то быстро говорил в трубку, отдавая указания ориентировать посты ГИБДД, проверять все дворы с детскими площадками. Голос его звучал ровно, но по тому, как он сжимал пальцы на телефоне, было видно — он тоже нервничает.

Небо тем временем из розового стало тёмно-синим, а затем почти чёрным. Над головой уже зажглись первые звёзды, и тонкий месяц повис над крышами, освещая мир бледным, призрачным светом. Апрельская ночь — всё ещё холодная. Воздух стал прозрачным и колким, от земли тянуло сыростью, и даже ветер, шевеливший листву на деревьях, стал каким-то острым, неприветливым.

Через час «штаб» переместился на ближайший пост полиции, куда начали стекаться первые волонтёры. Это были не просто люди в жилетках, а целая сеть: студенты, пенсионеры, продавцы из ларьков. Фотографию Серёжи распечатали и раздали каждому.
 Мужчины на машинах начали объезд дворов, женщины с планшетами обходили автобусные остановки и магазины, показывая фото с вопросом: «Не видели этого мальчика?»

Артём стоял на крыльце, глядя в тёмное небо. Он слышал, как где-то в городе лают собаки, как шумят проезжающие машины, как голоса волонтёров перекликаются в темноте. Холодный ветер трепал его волосы и забирался под воротник, но он не замечал этого. Он смотрел на уходящий день, на то, как гаснет свет в окнах домов, как люди зажигают лампы в своих квартирах, и думал о том, что его сын где-то там, в этой темноте, один. Без света. Без тепла.

За его спиной хлопнула дверь, вышел Петрович.
— Тёмыч, заходи. Там от волонтёров пришёл отчёт. Ищут, — он помолчал, — но пока пусто. Дворы все обошли. Никто не видел.

Артём кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел на куст сирени, который рос у поста, и вдруг вспомнил, как вчера Серёжка сорвал веточку с пятью лепестками и загадал желание: «Я хочу, чтобы папа всегда был рядом». Тогда Артём рассмеялся и поцеловал сына в макушку.

— Он там, — прошептал Артём. — Я чувствую. Я не могу его бросить. Если не найдём сегодня... ночью... он замёрзнет. Ты слышишь? Он же ребёнок. И он в одной ветровке.

Петрович тяжело вздохнул.
— Мы найдём, — твёрдо сказал он. — У нас ещё есть время. Только вот ночь будет холодной. Вон, трава уже мокрая, а к утру туман будет — апрель он такой, он обманчивый. Днём жара, а ночью — как осенью.

Артём резко развернулся.
— Тогда чего мы стоим? Я сам поеду. Куда ещё не проехали? Я объеду каждый двор, каждый подвал, каждую стройку. Я буду кричать его имя, пока не охрипну, но я найду его.

Петрович положил руку ему на плечо.
— Хорошо. Сейчас поедем вместе. Только возьми себя в руки. Ему нужен отец, а не обезумевший человек. Понял?

Артём сглотнул, провёл ладонью по лицу, смахивая непонятно что — то ли слезу, то ли капли холодного тумана, осевшего на коже. Он кивнул и шагнул в темноту, к машине.

Ночь вступила в свои права. Небо было высоким и чистым, звёзды дрожали в вышине, а где-то вдали слышалось, как заливается соловей — весна была в самом разгаре. Но для Артёма эта ночь казалась ледяной и бесконечной. Он знал, что цветущие яблони, сирень и тёплый день остались где-то там, в ушедшем времени, а сейчас есть только холод, темнота и отчаянная надежда найти сына.

Где-то в глубине одного из дворов, в старом подвале, горела тусклая лампочка, и маленький Серёжа спал, пригревшись на руках подростка. Он видел во сне щенка, маму и сестрёнку Свету, и ему было тепло. А взрослые с фонариками и собаками продолжали шарить в темноте, не находя его, и время утекало сквозь пальцы, как холодный ветер, налетавший с реки и шевеливший ветки сирени на пустых дворах.

Глава 4. Фотография.

Проснулся Серёжка оттого, что кто-то тряс его за плечо. Сначала он испугался, потому что вокруг было темно и пахло незнакомо — сыростью, пылью и ещё чем-то железным. А потом он вспомнил всё: щенка, бег, темноту, мальчика на площадке. И этот мальчик сейчас стоял над ним, уже одетый, с рюкзаком за плечами.

— Вставай, соня, — сказал Серый. — Солнце уже высоко. Я сейчас уйду ненадолго.

Серёжка сел на диване, протёр кулачками глаза и зевнул. Он хотел сказать что-то, но вдруг почувствовал, что ему очень сильно нужно в туалет. Очень-очень. Так сильно, что даже дышать стало трудно.
— Я хочу... ну это... — замялся Серёжка, ёрзая на диване. — По-маленькому.

Серый засмеялся.
— А что, ты думал, здесь есть туалет? — он покачал головой. — Ладно, пошли. Я знаю одно место.

Он взял Серёжку за руку, вывел из подвала, огляделся по сторонам и повёл за угол дома. Там рос густой кустарник. Серый кивнул на него.
— Давай, быстренько. Я посторожу.

Серёжка нырнул в куст, справил нужду и вылез обратно, отряхивая штанишки.
— Всё, — сказал он. — А у нас в садике настоящая туалетная комната. С кабинками и унитазом.

— Здесь тебе не садик, — усмехнулся Серый. — Здесь улица. Привыкай.

Они вернулись в подвал. Серый закрыл дверь и подошёл к столу.
— Я сейчас уйду ненадолго. Еду добуду. Ты же голодный?

— А можно мне с тобой? — с надеждой спросил Серёжка.

— Нельзя, — Серый покачал головой. — Мне нужно быстро, а с тобой я буду всё время оглядываться. Ты посиди здесь. Я оставлю тебе немного хлеба, что остался с вечера. И воду.

— А если сюда кто-то придёт? — вдруг спросил Серёжка. — А папа?

Серый на мгновение замялся. Он смотрел на маленького мальчика, который смотрел на него с такой надеждой, что у самого Серого что-то сжалось в груди. Он не знал, что сказать. Пойти в полицию? Но там сразу спросят, почему вчера не привёл? Спросят, где ночевали? Сказать правду? Тогда его самого заберут. Мать... лишат родительских прав, это уже точно, а его, Серого, отправят в детский дом. Он это знал.
— Конечно придёт, — наконец сказал Серый, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Ты же его сын. Папы всегда находят своих детей.

— А если он не найдёт? — Серёжка насупился, и его нижняя губа предательски задрожала.

— Найдёт, — твёрдо сказал Серый. Он подошёл к дивану, сел рядом, взял малыша за руку. — Слушай, ты чего расклеился? Ты же мужчина. Скажи, кто ты?

— Я — Сеёжа, — шмыгнул носом малыш.

— А кто я?
— Ты — Сеый, — Серёжка улыбнулся сквозь слёзы. — Как волк. Только ты добхый.

— Добрый, — усмехнулся Серый. — Ладно, слушай. Я сейчас быстро схожу, принесу что-нибудь вкусное, и мы с тобой целый день будем делать что захотим. А я пока придумаю, как нам быть. Договорились?

— Договохились, — кивнул Серёжка.

Серый встал, поправил рюкзак, и на пороге обернулся.
— И ещё. Сиди тихо, понял? Если кто-то будет стучать, не открывай. И не кричи. Прячься за диван и молчи. Пока я не скажу.

— А если ты не вехнёшься? — испуганно спросил малыш.

— Вернусь, — Серый улыбнулся. — Обещаю.

Дверь закрылась. Послышался звук запираемого замка, и шаги стали удаляться.
Серёжка остался один. Сначала ему стало страшно. Он сидел на диване, обхватив колени руками, и прислушивался к каждому шороху. Где-то в трубах что-то булькало, сверху доносился топот чьих-то ног. Он вспомнил, как папа рассказывал ему сказку про мальчика, который заблудился в лесу, но нашёл волшебный дом, где его угостили и согрели. Серёжка тогда думал, что это просто сказка.

А теперь он сам сидел в подвале, и его согрел и накормил незнакомый мальчик. «Волк», — улыбнулся Серёжка своим мыслям. Он почему-то совсем не боялся Серого. Наоборот, рядом с ним было спокойно. Как будто старший брат появился, которого у Серёжки никогда не было.

Он слез с дивана и решил осмотреть подвал ещё раз. Рассмотрел плакаты с мотоциклистами, потрогал садовые инструменты, аккуратно висящие на стене, и даже провёл пальцем по лопате, представляя, как копает во дворе песок.

Время тянулось медленно. Серёжка уже начал проговаривать алфавит, который они учили в садике, но на букве «р» снова запнулся и вздохнул. «Плохо», — подумал он. — «Папочка, найди мня скохее».

Наконец замок щёлкнул. Серёжка подпрыгнул и бросился к двери, когда она открылась и вошёл Серый.
— Вехнулся! — радостно закричал малыш. — Я так тебя ждал!

— А я говорил, — улыбнулся Серый. Он поставил на стол пакет и начал вытаскивать содержимое. — Смотри, хлеб, сыр, яблоки. Молока не было, но есть вода. И ещё...
Он вытащил маленькую плитку шоколада.

— Ого! — Серёжка захлопал в ладоши. — Шоколадка! Я люблю шоколадку!

— Значит, будем есть. Но сначала надо руки помыть. Хотя воды у нас вон та бутылка, — Серый кивнул на ёмкость с водой. — Давай так: мой руки водичкой, потом ешь.

Они сели на диван, и Серый начал нарезать хлеб и сыр своим перочинным ножом. Серёжка смотрел на него с восхищением.
— Ты как настоящий взхослый, — сказал он. — Ножом умеешь.

— Приходится, — коротко ответил Серый, хотя в душе ему было приятно. — На вот, держи.

Они поели. Серёжка жевал хлеб с сыром и болтал ногами, сидя на диване.
— А почему ты не ходишь домой? — спросил он вдруг. — Мама же там.

Серый замер с куском хлеба в руке. Он откусил, прожевал и только потом ответил:
— Там сейчас... Ну, гости. Шумно. Она не любит, когда я прихожу, когда гости.

— А она тебя любит? — по-детски просто спросил Серёжка.

Серый посмотрел на него. Как объяснить пятилетнему ребёнку, что мама любит, но, когда пьёт — не помнит об этом? Как сказать, что она то обнимает его и плачет, то кричит и выгоняет на улицу в одном свитере? Серый не знал таких слов. Он вообще не любил говорить о маме. Никогда.

— Любит, — сказал он наконец, глядя в стену. — Просто она забыла об этом, наверно. И ей трудно.

— Моя мама тоже устала, — вздохнул Серёжка. — Она улетела на небо. Там, говохят, легко. И не нужно уставать.

Серый промолчал. Откуда-то из глубины его души поднималась жалость к этому маленькому, наивному мальчику, который потерял так много — целый мир в лице мамы, но не перестал верить в хорошее. Серый перестал верить в хорошее. Он научился выживать. Но сейчас, глядя на Серёжку, он вдруг понял: он хочет, чтобы у этого малыша всё было хорошо. Чего бы это ни стоило.
— А давай учиться, — сказал Серый, чтобы сменить тему. — Букву «Р» учить. Обещал же.

Серёжка просиял.
— Давай! Только я не умею.

— Научишься, — уверенно сказал Серый. — Вот смотри. Чтобы сказать букву «Р», надо язык прижать к нёбу. Понимаешь? К верхней части рта.
Он показал свой язык, прижал его к нёбу и прорычал:
— Р-р-р-р. Видишь? Язык дрожит. Моя мама, — он запнулся на мгновение, — она меня когда-то учила. Она говорила: «Серёжа, скажи "дыр-дыр-дыр". Как мотор заводится». Попробуй.

— Дыл-дыл-дыл, — старательно произнёс Серёжка. — Ну не получается!

— Не «дыл», а «дыр». Язык к нёбу! — Серый терпеливо ждал. — Давай, «дыр-дыр-дыр».

— Ды-ы-ыл, — снова попытался Серёжка и вдруг у него получилось короткое, отрывистое: — Ды-ы-ы...

— Почти! — обрадовался Серый. — Ещё раз! Дыр!

— Лыл! — выпалил Серёжка и сам засмеялся. — Ну не могу я! У меня язык не слушается!

— Ничего. Будем тренироваться. Моя мама говорила, что надо рычать, как тигр. Скажи: «Р-р-р-р».

— Л-л-л, — жалобно выдавил Серёжка.

— Р-р-р-р, — терпеливо повторил Серый.

— Х-ЛЫ-Р, — изо всех сил прорычал Серёжка, и у него вырвался звук, похожий на рычание. — Получилось?

— Почти, — улыбнулся Серый. — Но это пока не совсем «Р». Давай так: ты говоришь «дыр-дыр», а потом быстро говоришь «р-р-р». Это как мотор. Мама так меня учила. Я долго не мог, а потом раз — и пошло.

— Дыл-дыл-дыл, — снова сказал Серёжка. — Ну не могу я, Сеый! Язык спотыкается!
— Ничего, — сказал Серый. — Ты будешь тренироваться. Каждый день будешь говорить «дыр-дыр» и прижимать язык к нёбу. Вот увидишь, у тебя получится. Только не сдавайся.

— А ты долго тхениовался? — спросил Серёжка.

— Долго, — кивнул Серый, — но у тебя получится. Ты же мой братишка.

— Бхатишка, — снова вырвалось у Серёжки. — Я ещё не умею это слово говоить!

— Ничего, научишься, — сказал Серый. — Всему своё время. Вот когда ты запомнишь, как язык ставить, тогда и скажешь правильно. И я буду тобой гордиться.

Серёжка серьёзно посмотрел на Серого.
— Я постахаюсь, — сказал он. — Честное слово. Я научусь говоить «бхатишка». То есть «бхатишка» ... Ну, это слово. Чтобы тебя аадовать.

— Радовать, — поправил Серый. — И я уже рад. Ты мой самый лучший братишка.

Они провели весь день в подвале. Серый рассказывал Серёжке истории про мотоциклистов, про то, как однажды видел настоящую гонку, как хотел бы купить себе мотоцикл, когда вырастет, и уехать далеко-далеко. Серёжка слушал, открыв рот, и представлял себе ветер, скорость и свободу. Он задавал тысячу вопросов: «А почему они не падают?», «А можно на мотоцикле на небо улететь?», «А я с тобой поеду?».
— Поедешь, конечно, — сказал Серый. — Ты же теперь мой братишка. Куда я без тебя?

Серёжка засмеялся и прижался к плечу Серого. Ему было так спокойно и хорошо, как давно не было, даже с папой. Потому что папа был папа, взрослый, у него всегда были дела. А Серый был как друг. Как старший брат.

Они играли в прятки — насколько это было возможно в крохотной коморке. Серый прятался за диван, Серёжка искал и визжал от радости, когда находил. Потом они рисовали на куске газеты, который Серый принёс с собой. Серёжка нарисовал дом, солнце, папу, маму и сестрёнку Свету — крохотные точки на небе. Серый нарисовал мотоцикл и подписал: «Для братишки».

— Это мне? — спросил Серёжка.

— Тебе, — кивнул Серый. — Когда-нибудь я на таком приеду за тобой. И мы поедем вместе далеко-далеко, за далёкий горизонт.

Серёжка счастливо закивал, потом спросил: «Что такое гохизонт?» и внимательно слушал своего старшего друга.

Вечером, когда за окном снова стемнело, Серый сказал:
— Завтра я пойду в город. Мне нужно кое-что сделать. Я пойму, как нам быть.

— Можно мне с тобой? — попросился Серёжка.

— Нет, — строго сказал Серый. — Ты останешься здесь. Я быстро. И принесу ещё шоколадку. Хорошо?

— Холо-о-ошо, — сонно зевнул Серёжка. — Ты только не долго. А то я без тебя скучаю.

— Я быстро. Спи, братишка.

Серёжка закрыл глаза, и Серый начал рассказывать сказку. Но на этот раз он рассказывал не про выдуманного мальчика, а про себя. Про то, как он сам был маленьким, как мама учила его говорить «дыр-дыр», как они гуляли в парке, как она смеялась, когда он впервые сказал «мама». Он не рассказывал, как потом всё сломалось. Он оставил только хорошее.

Серёжка слушал, улыбался во сне и шептал:
— Дыл-дыл-дыл... Бхатишка...

Серый погладил его по голове и тихо сказал:
— Спи, братишка. Всё будет хорошо. Я придумаю, как тебе помочь.

На следующее утро после того, как они проснулись и перекусили остатками от ужина, Серый вышел из подвала. Он оставил малышу немного еды, строго-настрого запретил открывать дверь и вышел в город.
 День был солнечный. Казалось, что весна не просто вступила в свои права, а пытается подогнать наступление лета. Серый шёл по улицам, вдоль магазинов и ларьков, и размышлял: может, попросить у кого-то мелочь, может, помочь донести сумки. Но в этот раз удачи не было.

Он уже собрался возвращаться, когда на стеклянной двери большого продуктового магазина увидел фотографию. Серый подошёл ближе и замер.

С фотографии смотрел Серёжка. Светлые волосы, карие глаза, улыбка во всё лицо. Таким он был вчера, когда рисовал солнце и маму на небе.

Внизу было написано: «ПРОПАЛ МАЛЬЧИК! Сергей Артёмович Ветров, 5 лет. Одет в синюю ветровку с паровозиком и синие сандалии. Если вы видели этого ребёнка, просим позвонить по телефону...»
И номер телефона.

Серый смотрел на объявление и не знал, радоваться ему или огорчаться. За это короткое время он сам не понял, как привязался к мальчишке. Этот мальчик напомнил ему то чувство, когда ты кому-то нужен. Он не мог отвести взгляд от фотографии. «Вот оно, — подумал он. — Вот его папа. Ищет. Весь город ищет». Он перечитал текст несколько раз, запоминая номер.

Что-то внутри него сжалось в тугой узел. Пойти в полицию? Сказать? Но тогда... А вдруг его заберут. Мать лишат родительских прав. Детский дом. Нет, лучше подвал, чем туда...

Он стоял у двери магазина, солнце припекало его спину, но ему было холодно.

Глава 5. След.

Волонтёры работали без остановки. Они прочёсывали дворы, парки, пустыри, заброшенные стройки. Фотографию Серёжки расклеили по всему городу — на столбах, остановках, в магазинах, в подъездах. Но город был большим, а мальчик — маленьким. И время уходило.

Артём почти не спал. Он сидел в машине у полицейского участка, пил остывший кофе из пластикового стаканчика и смотрел на телефон, который разрывался от звонков. Каждый раз, когда загорался экран, сердце его пропускало удар. Но чаще всего это были волонтёры с отчётами: «В районе рынка никого», «Объехали все подвалы на Дзержинского — пусто», «Собака взяла след, привела к железнодорожной станции, но там след потерялся».

Петрович сидел напротив, разбирал бумаги. За его плечом висела карта города, вся исчерченная красными и синими линиями — зоны поиска. Синие были уже проверены. Красные — те, куда ещё предстояло добраться. Красных было больше.

— Тёмыч, — Петрович поднял глаза, — тебе надо поспать. Хотя бы пару часов. Ты на ногах не держишься.

— Я в порядке, — отрезал Артём.

— Ты бледный, как мел. И руки трясутся.

— Я сказал, я в порядке! — голос Артёма сорвался на крик, и он сам удивился своей резкости. Он сглотнул, потёр лицо ладонями. — Прости. Я не хотел.

— Понимаю, — Петрович кивнул.

Артём промолчал. Он знал, что Петрович прав. Но в его голове было столько мыслей, что они, казалось, вот-вот разорвут череп изнутри. Где он? Где его сын? Что с ним? Ест ли он? Спит ли? Тепло ли ему? Он снова и снова прокручивал в голове тот вечер в садике. Если бы он приехал раньше. Если бы не задержался на совещании. Если бы...

— Есть звонки? — спросил Артём.

— Есть, — Петрович кивнул на стол, где лежал листок с записями. — Люди звонят постоянно. В основном те, кто думает, что видел его. Бабушки, пенсионеры, одна женщина сказала, что видела мальчика в красной шапке, но у нас же синяя ветровка. Мы проверяем всё, но пока...

— Пока ничего, — закончил Артём.

Он замолчал. Тишина в кабинете была тягучей, как густой сироп. Вдруг телефон Артёма завибрировал. Он посмотрел на экран — номер был незнакомый, городской, не из списка волонтёров.

— Алло, — быстро ответил он.

— Слышите? — голос в трубке был низким, мужским, с неестественной хрипотцой. Артём почувствовал, как внутри всё оборвалось.

— Кто это?

— Ваш сын у нас, — спокойно сказал голос. — Жив-здоров. Хотите его увидеть — готовьте деньги. Миллион рублей. Наличными, мелкими купюрами.

Артём оцепенел. Сердце забилось где-то в горле. Он посмотрел на Петровича, который насторожился, услышав часть разговора.
— Где он? — повторил Артём, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. — Пусть он подойдёт к телефону. Я хочу услышать его голос.

— Утром деньги, вечером стулья, — усмехнулся голос. — Деньги готовьте. Я позвоню через час и скажу, куда принести.

Связь прервалась.
Артём смотрел на телефон, и в глазах его полыхала смесь надежды и ярости. Он повернулся к Петровичу.
— Они требуют выкуп. Миллион рублей. Он сказал, что Серёжа у них.
Петрович уже набирал номер на своём аппарате.

— Они ещё позвонят, мы будем готовы. Миллион рублей, как-то слишком мелко. Не говори ничего, не соглашайся ни на что, пока мы не проверим. Таких звонков много, когда ищут детей. Не дай себя обмануть.

— А если это правда? — Артём вскочил. — Если они держат его? Если я не заплачу, они что-то сделают с ним?

— Если они держат его, то мы их найдём, — твёрдо сказал Петрович. — И тогда они ответят по закону. Но сначала мы должны убедиться, что это не фальшивка.

Ждать было невыносимо. Каждая минута тянулась вечность. Артём съездил за деньгами и сейчас метался по кабинету, не в силах усидеть на месте. Он готов был отдать любые деньги, лишь бы вернуть сына. Он представлял, как Серёжка сидит где-то в тёмном помещении, испуганный, голодный, зовёт его. И эта картина разрывала его душу на куски.

Через час телефон снова зазвонил.

Артём ответил.
— Я готов, — сказал он в трубку. — Я принесу деньги. Но сначала дайте мне поговорить с сыном.

— Никаких разговоров, — жёстко ответил голос. — Слушай сюда. Парк Горького, центральный вход. Через два часа. Приходи один. Без полиции. Если увижу хоть одного мента — ребёнку конец.

— Как я узнаю, что вы отдадите его после денег? — спросил Артём.

— Не узнаешь, — усмехнулись в трубке, — но если не принесёшь — точно не увидишь. Всё.

Звонок прервался.

Артём посмотрел на Петровича, который уже что-то быстро писал на листке.
— Номер зарегистрирован на старушку — божий одуванчик. Либо телефон украден, либо... Тут вариантов много. Выясним, — быстро доложил Петрович. — Говори с ним, оттягивай время. Территорию вокруг парка оцепим заранее, мышь не проскочит.

— Он будет ждать в парке через два часа, — сказал Артём. — Я должен ехать.

— Мы поедем, — сказал Петрович. — Поставим группу захвата. Если они действительно держат его, мы их возьмём прямо там. Но, Тём... — он помолчал, — я должен тебя предупредить. Это может быть не он. Такие звонки бывают почти в каждом деле о пропаже ребёнка. Кто-то пытается нажиться на чужом горе. На твоей боли.

— А если это он? — спросил Артём. — Если я не приду, и они...

Он не договорил. Не мог выговорить это вслух.

— Мы поедем, — повторил Петрович. — Сейчас выезжаем.
________________________________________

Парк Горького был почти пуст. Поздний вечер, апрельская прохлада сменила тёплый день. Артём стоял у входа, сжимая в руках пакет с деньгами, не зная, что делать дальше. Он смотрел на тени, на скамейки, на аллеи, которые уходили в темноту.
Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

Телефон Артёма снова зазвонил.
— Ты один? — спросил голос.

— Один, — ответил Артём. — Я принёс деньги. Где мой сын?

— Иди вглубь парка. К детской площадке. Сядь на скамейку. Положи пакет под ноги и уходи. Как только мы получим деньги, мы скажем, где ребёнок.

— Нет, — твёрдо сказал Артём. — Сначала я хочу увидеть сына. Потом деньги.

— Или так, или никак, — сказал голос и отключился.

Артём стиснул пакет, сжал зубы и пошёл вглубь парка. Он знал, что Петрович наблюдает. Он знал, что должен подчиниться, чтобы не спугнуть. Но внутри всё кипело от ярости. Кто-то играл с ним. Кто-то использовал его боль, его страх. И Артём ненавидел этого человека.

Он дошёл до детской площадки — качели, горка, пустые скамейки. Ни души. Он сел на ближайшую скамейку, положил пакет под ноги и замер. Затем встал, оглянулся в ожидании и медленно пошёл в направлении выхода.
Прошло ещё несколько минут. Вдруг из-за кустов выскочил парень в капюшоне — быстрый, ловкий. Он рванул к скамейке, схватил пакет и бросился назад. Артём услышал позади себя шум. Из темноты выскочили несколько человек, парня перехватили, сбили с ног, заломили руки.

— Отпустите! — заорал парень, извиваясь. — Я ничего не делал! Мне просто сказали забрать!

— Кто сказал? Правду, живо! — Петрович навис над ним. — Где ребёнок?

— Я не знаю! — парень был явно испуган. — Я не знаю про ребёнка! Я просто, мне деньги нужны очень!

Артём рванул к нему, схватил за грудки.
— Где мой сын?! Говори, где он?! — крик его был полон отчаяния и бешенства.

— Я не знаю! Честно! — парень затрясся. — Я просто за деньги! Я подумал, что просто возьму и всё!

Петрович оттащил Артёма. Парнишку поволокли в машину, а через десять минут Петрович вернулся.
— Это ложный след, дружище, — тихо сказал он. — Просто шантаж. Пацан-переросток. Ему шестнадцать. Тупой качок... нужны деньги. Говорит, мать болеет. Что за жизнь...

Артём закурил. Он стоял в темноте, среди качелей и горок, и чувствовал, как последняя надежда гаснет в его груди. Он знал, что это могло быть обманом. Но он так хотел верить. Так хотел, чтобы Серёжка был жив и рядом.

— Мы найдём его, — сказал Петрович, подходя. — Не сегодня, так завтра. Но мы найдём.

Артём ничего не ответил. Он сел на скамейку, закрыл лицо руками и просидел так долго, пока Петрович не хлопнул его по плечу.
— Поехали, Тёмыч. Завтра новый день.

Глава 6. Звонок.

Серый так долго стоял и смотрел на фотографию с объявлением, что прохожие начали оглядываться на него. Он смотрел на улыбающееся лицо Серёжки и чувствовал, как внутри всё переворачивается.

«Его ищут. Вся милиция, волонтёры, отец. А я прячу его в подвале».

Он перечитал номер телефона ещё раз, запоминая. Потом развернулся и пошёл по улице, не разбирая дороги. Ноги сами несли его куда-то, а в голове билась одна мысль: «Надо сообщить. Позвонить и не представляться, ничего не говорить о себе. Тогда никто не узнает, что это я привёл в подвал мальчика. Никто не узнает, что он ночует в подвале. Никто ничего не узнает, но Серёжка... Серёжка маленький. У него есть папа. Папа, который ищет его. Папа, который хочет найти своего сына».
Серый вспомнил, как сам ждал своего отца в детстве. Ждал и верил, что тот вернётся. Верил, пока мать не сказала однажды в пьяном угаре: «Твой отец не вернётся, он погиб. Забудь». И он забыл. Заставил себя забыть. А Серёжка, он ждал папу каждую секунду.

Серый остановился посреди улицы и выдохнул.
— Надо вернуться, — прошептал он. — Сначала в подвал. Потом... потом видно будет.

Когда он открыл дверь подвала, Серёжка сидел на диване и сосредоточенно тренировался:
— Дыл-дыл-дыл... хР-р-р...
Увидев Серого, он радостно подпрыгнул.

— Се-елый! Ты вейнулся!

— Вернулся, — улыбнулся Серый, но улыбка вышла грустной. — Как ты тут?

— Скучал, — честно признался Серёжка. — Я всё вьемя дыл-дыл делал. Только всё оовно не получается.

— Ничего, — Серый подошёл к дивану, сел рядом. — Всё получится. Главное — не сдаваться.

Он посмотрел на Серёжку, на его светлые волосы, на сияющую улыбку, в его доверчивые глаза. И сердце его сжалось. Он уже принял решение. Он знал, что должен сделать. Но говорить об этом вслух было больно.
— Слушай, — сказал он, — я, наверное, скоро уйду. Мне нужно... кое-что сделать.
— Ты опять за едой? — спросил Серёжка.

— Нет, — Серый покачал головой. — Мне нужно домой сходить. На минуту. Там... ну, у меня там вещи. Я скоро вернусь.

— А можно мне с тобой? — снова попросился малыш.

— Нельзя, — твёрдо сказал Серый. — Ты останешься здесь. Дверь я запру. Сиди тихо, как в прошлый раз. Договорились?

— Договохились, — вздохнул Серёжка. — Ты только долго не ходи. А то я плакать буду.

— Не плачь, — Серый погладил его по голове. — Я быстро. Обещаю.

Он встал, пошел к двери и на пороге обернулся.
— Знаешь, ты молодец. Ты самый лучший братишка, какой у меня был.

— У тебя были другие блатишки? — удивлённо спросил Серёжка.

— Нет, — улыбнулся Серый. — Ты первый. И самый лучший.

— Спасибо, — серьёзно сказал Серёжка. — Ты тоже самый лучший. Как настоящий блат. То есть... настоящий!

Серый кивнул и закрыл за собой дверь.

Он шёл по улице медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом. Дом, где он жил с матерью, стоял в конце двора, грязный, обшарпанный, с облупившейся краской на подъездной двери. Серый поднял голову. Окна на пятом этаже были открыты, оттуда доносилась музыка — громкая, навязчивая. Значит, мать всё ещё с кем-то.

Он вошёл в подъезд. Серый привык к запаху сырых стен подъезда с замысловатыми рисунками плесени на них, но сейчас он показался ему особенно противным. Он поднялся на пятый этаж и остановился у двери. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал голоса — мужской и женский. Мать. Она смеялась. Пьяным, надрывным смехом.

Серый медленно повернул ручку. Дверь была не заперта. Он вошёл, заглянул в кухню.
В комнатах было душно, не смотря на открытое окно. На столе стояли бутылки, грязные тарелки, окурки. На полу валялась одежда. Мать сидела на продавленном диване в обнимку с каким-то мужиком в майке-алкоголичке. Она запрокинула голову и смеялась, показывая жёлтые зубы. Увидев сына, она нахмурилась.
— Ты чё пришёл? — спросила она заплетающимся языком. — Мы тут отдыхаем.

Серый ничего не ответил. Он прошёл в комнату, стараясь не смотреть на них, и направился к телефонному аппарату, который стоял на тумбочке в коридоре. Телефон был старый, проводной, с дисковым набором.
Он снял трубку и замер.

— Ты чё молчишь? — мать поднялась, шатаясь, пошла к нему. — Ты чё тут делаешь? Деньги принёс?

Серый молча набирал номер. Пальцы его дрожали. Он смотрел на объявление в своей голове и набирал цифры, которые запомнил наизусть.

— Ты что, звонишь куда-то? — мать подошла вплотную, дыхнула перегаром. — Ты чё там задумал, а?

Серый прижал трубку к уху. В трубке раздались гудки. Длинные, тягучие. Он ждал, когда кто-то ответит. Мать толкнула его в плечо.
— Слышишь, я с тобой говорю! Брось трубку! Кому ты там звонишь?

— Отойди, мам, — тихо сказал Серый, не оборачиваясь.

Она отступила на шаг, удивлённая его спокойным голосом. И в этот момент на том конце ответили.

— Алло? — мужской голос был хриплым, усталым, но в нём чувствовалось напряжение.

— Это... — Серый сглотнул. — Вы ищете мальчика? Серёжу?

В трубке наступила тишина. А потом голос стал резким, взволнованным:
— Да! Да, это я, его отец. Вы знаете, где он? Он жив? С ним всё в порядке?

Серый закрыл глаза.
— Он жив, — сказал он. — С ним всё хорошо. Он в подвале. Дом на Дальних Дворах, улица Заречная, 7. Третий подъезд. Подвал с правой стороны. Дверь закрыта на замок. Ключ я сейчас положу под кирпич рядом с дверью.

— Я сейчас приеду! — голос отца был полон отчаяния и надежды. — Пожалуйста, не уходите! Оставайтесь с ним!

— Не могу, — тихо сказал Серый. — Я звоню из дома. Мне надо идти.

— Как тебя зовут? — спросил отец.

— Серый, — сказал мальчик и положил трубку, постоял секунду, глядя на аппарат, чувствуя, как в груди что-то рвётся. Мать стояла рядом, пьяная, злая, ничего не понимающая.

— Ты чё устроил, а? — закричала она. — Чё ты звонил?

Серый обернулся к ней. Впервые за долгое время он посмотрел на неё без страха. Посмотрел и увидел женщину, которую когда-то любил. Ту, которая смеялась, когда он впервые сказал «мама». И ту, которая давно ушла куда-то, оставив вместо себя чужого человека.
— Всё, мам, — сказал он. — Я всё сделал правильно.

Она хотела что-то сказать, но вдруг лицо её перекосилось. Она схватилась за грудь, глаза её широко раскрылись, в них мелькнул ужас. Серый не успел ничего понять — она качнулась, и тело её обмякло, она осела на пол, как сломанная кукла.

— Мам? — Серый рванулся к ней. — Мам!

Он опустился на колени, схватил её за плечи, пытаясь поднять. Голова её безжизненно запрокинулась, глаза были открыты, но они ничего не видели. В них застыла какая-то пустота.

— Мама, встань! — закричал он. — Мама, не надо! Встань!

Он тряс её, но она не двигалась. Губы её посинели, лицо стало серым. Серый положил руку ей на грудь — сердце не билось. Он приложил ухо к её лицу — дыхания не было.

— Мама... — прошептал он. Голос его сорвался.

Он знал, что так бывает. Он слышал от соседей, что мать пила слишком много, что сердце у неё больное, что врачи говорили — если не бросит, умрёт. Но она не бросила. И вот сейчас...

Он сидел на полу рядом с ней и не мог пошевелиться. Где-то в голове билась мысль, что он должен позвонить, вызвать скорую, но руки не слушались. Он смотрел на лицо матери, на её полуоткрытые глаза, и не мог поверить, что она больше никогда и ничего ему не скажет. Никогда не будет смеяться. Никогда не выгонит его из дома. Никогда не обнимет.

Она умерла. Прямо сейчас. Прямо на его глазах. Только что она была живая, пьяная, злая, но живая. А теперь...
Серый сжал её холодную руку и заплакал. Слёзы тонкой струйкой потекли по его щекам. Они капали на пол, на старую потрескавшуюся плитку, смешивались с пылью. Он плакал, потому что потерял маму. Ту маму, которую помнил. Ту, что осталась только в его воспоминаниях. Ту, которая когда-то водила его в парк, покупала мороженое и улыбалась, когда он говорил «ты моя самая любимая мамулечка».

— Ты же обещала, — шептал он сквозь слёзы. — Ты говорила, что мы будем жить хорошо... Ты обещала...

Мужчина, который сидел с матерью на диване, испуганно смотрел на происходящее. Он был пьян, но не настолько, чтобы не понять — случилось что-то страшное.

— Эй, пацан, — позвал он неуверенно. — Ты это... может, врача вызвать?

Серый поднял на него мокрые глаза.
— Врача? — переспросил он. — Она уже не дышит.

Мужчина отшатнулся, забормотал что-то про «скорую» и «полицию» и, шатаясь, выбежал из квартиры. А Серый остался один с матерью. Он сидел на полу, держал её руку и плакал. Плакал впервые за много лет.

Через полчаса приехала скорая. Врач посмотрел на мать, покачал головой и тихо сказал:
— Инфаркт. Сердце не выдержало.

Серый ничего не ответил. Он смотрел на то, как врач накрывает мать белой простынёй, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Всё, что ещё держало его в этом доме, в этой квартире, рухнуло в одну секунду.

Потом приехала полиция. Серый сидел на кухне, смотрел на свои руки и не видел ничего вокруг. Его забрали в участок. Потом в отдел по делам несовершеннолетних. Он не сопротивлялся, почти не разговаривал.
Когда его спросили, не он ли звонил с домашнего телефона по поводу пропавшего мальчика, он молча кивнул. Когда спросили, где мальчик, он тихо сказал:
— На Заречной, 7. Третий подъезд. Подвал. — Он порылся в кармане — Вот ключ, я не успел его положить под кирпич.

Он смотрел, как полицейские переглядываются, как кто-то начинает суетиться, куда-то звонить, говорить, что ребёнок найден. И ему стало легче. Немного. Потому что Серёжку найдут. Он будет с папой. У него всё будет хорошо.

Серый сидел в казённом кресле, и кто-то принёс ему стакан воды. Серый не пил, он держал стакан в руках и вспоминал всё хорошее, что было связано с матерью. Этих воспоминаний было так мало, но сейчас он не хотел об этом думать. Как они сидели на кухне, и она терпеливо повторяла:
— Скажи, Серёжа, «дыр-дыр-дыр». Язык к нёбу, понимаешь? Как мотор заводится.
И он повторял, пока у него не получилось. Она тогда радовалась, смеялась, целовала его в макушку. Говорила: «Какой ты у меня умный, Серёжка! Самый лучший сын на свете!»
Где ты теперь, мама? Почему ты ушла?
— Прости, — прошептал Серый в пустоту. — Я не смог тебя спасти... Не смог.

А потом его отвезут в детский дом. Он это знал. Но если раньше он боялся того, что его разлучат с матерью, пусть даже такой, то теперь... теперь уже ему стало всё равно.
Он просто прошептал в темноту кабинета:
— Прощай, мама... Прощай, братишка.

А к подвалу уже бежали люди. Кто-то вскрывал замок, кто-то кричал, что ребёнок внутри. Артём, задыхаясь, бежал впереди всех. Он слышал, как в подвале кто-то заплакал тоненьким голоском:
— Папа! Папа, это ты?

И когда дверь распахнулась, Артём увидел своего сына. Живого и невредимого, с перепачканными в шоколаде щеками. Серёжка бросился ему навстречу, вцепился в пиджак, зарыдал в голос.
— Папа! Папочка! Я думал, ты меня не найдёшь! Я так тебя ждал!

Артём обнял его так сильно, что, казалось, готов был раздавить. Он целовал его макушку, лоб, щёки, руки, шептал:
— Я нашёл, сынок. Я нашёл. Я всегда найду тебя. Всегда. Прости, что я не приехал раньше. Прости.

Он подхватил Серёжку на руки, прижал к себе и вышел из подвала. Солнце слепило глаза. Свежий ветер трепал волосы, а воробьи чирикали так, словно их внезапно захлестнула необъяснимая радость.

— Папа, — прошептал Серёжка сквозь слёзы. — А там был мальчик. Он меня накохмил. Мы игхали, он учил меня говорить «дыл-дыл». А у меня никак...

— Какой мальчик? — спросил Артём, насторожившись. — Где он?

— Он ушёл, — Серёжка шмыгнул носом. — Он сказал, что ему надо домой. А потом... он не вехнулся. Папа, а мы его найдём? Он хооший. Он мой бхатишка. Я хочу, чтобы он был моим бхатишкой.

Артём посмотрел вдаль, на старый дом, на грязный подъезд. Он вспомнил голос в телефонной трубке — мальчишеский, надломленный, отчаянный. «Серый», — назвался он.

— Мы найдём его, — сказал Артём. — Я обещаю. Мы обязательно найдём твоего братишку.

Серёжка улыбнулся сквозь слёзы, прижался к папиной груди и закрыл глаза.
— Только обязательно, ладно, пап.

— Обещаю, сынок, а ты обещай больше никогда не убегать.

— Хооошо, я не буду, — крепче обнимая за шею отца и прижимаясь к небритой щеке, ответил Серёжка.

Глава 7. Детский дом.

Детский дом встретил Серого яркими стенами, расписными коридорами, игрушками, разбросанными по игровой комнате. Здесь было чисто, светло, даже уютно, если бы не казённый запах, который чувствуется в любом учреждении. На стенах висели детские рисунки — солнце, дома, цветы, радуги. Всё было сделано для того, чтобы дети чувствовали себя здесь хорошо.

Но Серый ничего этого не видел.Он шёл по коридору за Галиной Петровной — полной женщиной с седыми волосами, собранными в пучок, и строгими, но добрыми глазами. Она что-то говорила, показывала, улыбалась. А Серый смотрел на всё пустым взглядом. Яркие краски стен, рисунки, мягкие игрушки на полках — всё это было для кого-то другого. Для тех, кто мог радоваться. Для тех, у кого была надежда. У Серого надежды не было.

— Здесь у нас игровая, — говорила Галина Петровна, открывая дверь. — Тут можно рисовать, играть, читать. Книги вон на той полке. Ты любишь читать, Серёжа?

Серый молчал. Он смотрел на разноцветные кубики, на машинки, на куклы, и они казались ему ненастоящими. Словно он смотрел на всё через мутное стекло. Краски были яркими, но для него они потускнели. Все цвета смешались в один — серый. Тот самый серый, который был у него внутри.

— А здесь твоя комната, — Галина Петровна открыла следующую дверь. — Тут пока живут четверо мальчишек. Познакомишься. Твоя кровать в углу.

Комната оказалась светлой, с большим окном, на подоконнике стоял горшок с цветущей геранью. На стенах висели плакаты с футболистами, на тумбочках лежали журналы с комиксами — видно, дети пытались сделать это место своим, уютным. Даже кровати были заправлены разноцветными пледами.

Серый не замечал этого. Он видел только койку в углу, узкую, казённую, с белой простынёй и серым одеялом. Ему казалось, что даже свет в этой комнате какой-то тусклый, хотя за окном щедро разливало свои лучи солнце.

На кроватях сидели двое мальчишек — один лет восьми, другой постарше, лет двенадцати. Они разглядывали новенького с любопытством.

— Новенький? — спросил старший, взъерошенный рыжий парень. — А ты чего такой хмурый?

Серый молча прошёл к своей кровати и сел. Он не хотел ни с кем разговаривать. Он хотел, чтобы все оставили его в покое. Яркие пледы, журналы на тумбочках, герань на окне — всё это было чужим. Чужим.

— Он, наверное, сбежал откуда-то, — предположил младший. — Такие всегда хмурые.

— Да нет, — рыжий усмехнулся. — Он просто новенький. Привыкнет. Так, мужик, ты чего молчишь? Ты хоть имя скажи.

— Серый, — коротко ответил он, глядя в стену.

— Серый? Класс. А я Вовка. Это Пашка. Добро пожаловать в детдом. Здесь весело, — он усмехнулся невесело. — Если привыкнешь.

Серый не привык. Не мог привыкнуть. Дни потекли один за другим, но он существовал как будто вне времени. Подъём в семь, завтрак, уроки, обед, прогулка, ужин, отбой. Всё по расписанию. Ему говорили, что это временно, пока найдутся родственники. Галина Петровна даже пыталась обнадёжить:
— Мы ищем твоих родных, Серёжа. Может быть, есть тётя или дядя. Ты пока поживёшь здесь, освоишься. А мы постараемся найти кого-то, кто сможет тебя забрать.

Серый кивал, но не верил. Он знал, что родственников нет. Мать никогда не рассказывала о них. Была только она и он. После смерти отца они переехали в этот город из Москвы, которую он смутно помнил. Мама сказала, что эта квартира осталась от прабабушки, но Серый никогда её не видел. А там, в Москве, они ни к каким родственникам не ходили, во всяком случае это не отложилось в его памяти.
Мальчик делал то, что говорят. Механически. Бездумно. Он ходил в столовую, где пахло кашей и компотом, но еда казалась безвкусной. Он сидел на уроках, смотрел на доску, но буквы и цифры расплывались перед глазами. Он выходил на прогулку во двор, где было зелено, цвели клумбы, стояли качели, но он не замечал ни зелени, ни цветов, ни солнца.

Для него мир потерял цвет. Яркие стены, игрушки, рисунки — всё это было для кого-то другого. Серый смотрел на цветные кубики в игровой и видел серые прямоугольники. Смотрел на разноцветные фломастеры — и видел серые палочки. Даже солнце, заливавшее светом комнату, казалось ему бледным, холодным, безжизненным.
Он вспоминал мать. Вспоминал, какой она была когда-то — до того, как алкоголь забрал её. Вспоминал, как они сидели на кухне, ели блинчики с вареньем, и она вытирала его ладошки салфеткой, как улыбалась, когда он читал ей стишки, как обнимала и шептала: «Ты мой самый лучший сын». В те дни мир тоже был цветным. Ярким. Живым.

Теперь её нет. Никогда не будет. Серый не мог смириться с этим. Он просыпался ночью и смотрел в потолок, думая о том, как она лежала на полу, одна, холодная. И он был рядом. Он не смог ей помочь. Не смог спасти.

А ещё он вспоминал Серёжку. Маленького, доверчивого. Как он сидел на диване в подвале и пытался сказать «братишка». Как он смеялся, когда Серый рычал, показывая, как работает язык. Как он обнимал его и говорил: «Ты самый лучший, как настоящий блат». В подвале, где было сыро и темно, мир казался ярче, чем здесь. Потому что там был кто-то, кому Серый был нужен.

А здесь — никого. Чужие лица, чужие правила, чужая жизнь. Серый смотрел на мальчишек, которые играли в футбол во дворе, и не понимал, как они могут смеяться. Как они могут радоваться, когда их бросили родители. Когда их никто не ждёт.
Он спросил Вовку однажды:
— Как вы тут живёте?

Вовка усмехнулся и пожал плечами.
— Привыкаешь. Чего ещё делать? Тут игрушки есть, телевизор, книжки. Иногда экскурсии. Спонсоры приезжают с подарками. Жить можно.

— А что, вам не обидно? — спросил Серый. — Что вас сюда сдали?

— Обидно, — Вовка стал серьёзным. — Но я привык. Думаю, что меня никто не усыновит, я же уже не маленький. Это легче.

— А я не могу привыкнуть, — тихо сказал Серый. — Я не хочу здесь быть.

— А куда ты хочешь? Домой? У тебя же дома никого нет.

Серый промолчал. Он знал, что Вовка прав. Но внутри него жила надежда — глупая, детская, отчаянная. Надежда, что кто-то придёт за ним. Кто-то, кому он нужен. Может быть, отец Серёжки. Может быть, сам Серёжка. Но день проходил за днём, и никто не приходил.

И Серый начал злиться. Злиться на себя, на мать, на судьбу, на весь мир. Злиться на то, что он опять один, как и всегда. Что никто не держит его за руку. Никто не зовёт его домой.

Яркие стены детского дома давили на него. Цветные рисунки на стенах казались насмешкой. Игрушки, которые должны были радовать, вызывали тоску. За казённым уютом скрывалась та же пустота, что и в душе Серого.

Через неделю он решил: он сбежит. Он не будет жить здесь. Лучше жить в подвале, это по крайней мере не камуфляж, а реальность его жизни. Всё это разноцветие так не вписывалось в его состояние, что вызывало только отторжение и дискомфорт. Он не будет, как все, ходить по расписанию и делать вид, что это нормально. Он не будет ждать, пока его заберут — потому что его не заберут никогда.

Серый начал готовиться. Он запоминал распорядок, следил за охранниками, изучал, где слабые места в заборе. Днём он делал вид, что спокоен, что привык. А ночью лежал с открытыми глазами, глядя на цветную герань на подоконнике, которая в темноте казалась чёрной, и продумывал маршрут.

Вовка, его сосед по комнате, однажды заметил:
— Ты что-то задумал, Серый. Я вижу. Ты слишком спокойный. Новенькие так не ведут себя.

— Тебе показалось, — отмахнулся Серый.

— Ага, — усмехнулся Вовка. — Я таких, как ты, много видел. Ты хочешь сбежать. Я прав?

Серый промолчал.

— Слушай, — Вовка подошёл ближе и заговорил тише. — Я не скажу никому. Но если хочешь — я с тобой. Я тоже хочу уйти отсюда.

Серый посмотрел на него. В глазах Вовки тоже была тоска — такая же, как у него самого. Тоска по свободе. По дому. По кому-то родному.

— Зачем тебе? — спросил Серый.

— А ты как думаешь? — Вовка усмехнулся. — Я здесь три года. Мать с отцом развелась, когда мне было лет пять, отец исчез неизвестно куда, мать через год снова замуж вышла, а отчим сказал: «Либо я, либо твой щенок». Сначала мать меня бабке сплавила, а бабка три года назад померла. Вот так я тут и оказался. Так что бежать — один выход. Хочу маму увидеть, может, она передумает, заберёт меня домой. Я теперь вырос, могу помогать, если что и работать пойду. Ты как, берёшь меня?

Серый подумал. Сбежать вдвоём сложнее. Но и одному страшно. А с кем-то, кто понимает, легче.
— Ладно, — сказал он. — Завтра ночью.
________________________________________

Ночь была тёмной. Небо закрыли тучи, ни луны, ни звёзд, словно жаркий день решил передать эстафету прохладному весеннему дождю. Серый и Вовка лежали на своих кроватях, делая вид, что спят. Они ждали, когда затихнут шаги воспитательницы, которая обычно проверяла комнаты перед сном.
— Пора, — прошептал Серый.

Они бесшумно поднялись, оделись. Вовка взял свой рюкзак, в который они натаскали еды из столовой. Серый достал из-под матраса ключи, которые он втихаря стащил у охранника. Они выскользнули в коридор, пригнулись и побежали к чёрному ходу.
Всё было тихо. Только где-то вдалеке слышалось тиканье часов. Они пробежали мимо кабинета директора, мимо столовой, мимо раздевалки. Впереди была дверь, ведущая на улицу. Серый достал ключи, начал перебирать, пытаясь подобрать нужный.

— Давай быстрее, — прошептал Вовка.

Руки Серого дрожали. Он не мог попасть ключом в замок. Пальцы не слушались. Он слышал, как где-то за дверью залаяла собака — охранник вывел её на прогулку.

— Серый, быстрее! — зашипел Вовка.

Серый наконец вставил ключ, повернул. Замок щёлкнул. Дверь открылась. Они выскочили на улицу, в темноту, и побежали к забору. Серый уже знал, где есть слабое место — там, где сетка немного отошла от столба. Они подбежали, начали отгибать проволоку.

— Давай, давай, — шептал Вовка, помогая Серому.

И вдруг свет ослепил их. Из темноты вынырнул охранник с фонариком. Собака рванула в их сторону, заливаясь лаем.

— Стоять! — закричал охранник. — Стоять, кому сказал!

— Беги! — крикнул Вовка и рванул вперёд.

Серый тоже бросился бежать. Они перелезли через забор в тот самый момент, когда собака прыгнула, вцепившись зубами в штанину Вовки. Вовка закричал, упал, но Серый схватил его за руку, дёрнул, вырвал из пасти собаки, и они побежали дальше — в ночь, в неизвестность, под холодный ветер.

Они бежали долго. Задыхаясь, спотыкаясь, не разбирая дороги. Пока не поняли, что погони нет. Тогда они остановились, прислонившись к стене какого-то дома, и перевели дыхание.

— Ты как? — спросил Серый.

Вовка тяжело дышал, держался за ногу. Штанина была разодрана, из небольшой царапины сочилась кровь.

— Прорвёмся, — выдохнул он. — Главное, мы свободны. — Он улыбнулся, но улыбка вышла болезненной. — Куда теперь?

Серый поднял голову. Впереди были тёмные улицы, спящие дома, ни души. Он не знал, куда идти. У него не было дома. Не было денег. Не было друзей. Только этот мальчишка рядом, который тоже никому не нужен.
— Не знаю, — честно сказал Серый. — Просто идти. Вперёд. Там что-то будет.

Они пошли. Ноги несли их по ночному городу, мимо фонарей, мимо закрытых магазинов, мимо дворов, в которых когда-то была его жизнь. Серый шёл и думал о том, что он не знает, куда идёт. Даже Вовка сбежал с ним не потому, что он ему друг, а потому, что хотел уйти из детдома. Если бы рядом был кто-то другой — Вовка убежал бы с ним. Серый это понимал. Но ему было всё равно.

Они дошли до окраины города, сели на траву. Вовка наложил на ранку кусок ткани, оторванный от рубашки. Серый сидел молча, глядя в небо.

— Ты чего такой хмурый? — спросил Вовка.

— Ничего, — ответил Серый. — Просто подумал, а кому я вообще нужен...

— Я знаю это чувство, — сказал Вовка. — Но знаешь что? Пока мы вместе — мы нужны друг другу. Хотя бы так.

Серый посмотрел на него и кивнул. Может быть, он прав. Может быть, нужно держаться за тех, кто рядом. Даже если это просто случайный попутчик.

Он закрыл глаза и вспомнил Серёжку. Маленького, тёплого, смешного почемучку. Ему стало грустно. Этот мальчик за последние четыре года был самым светлым воспоминанием. Заботясь о нём неполных два дня, Серый сам согрелся рядом с ним и теперь отчаянно хотел снова быть кому-то нужным. «Может, найти телефон, позвонить по тому номеру? — думал он, — просто спросить, всё ли в порядке у Серёжки...» Но страх быть отвергнутым или услышать сухое «Спасибо, всё хорошо», а потом гудки, смахивал эти мысли, словно песчинку.

— Вставай, — сказал Серый. — Надо идти. Нас будут искать.

Они поднялись и пошли дальше, в темноту. Впереди была ночь. И неизвестность.

Глава 8. Новости.

Прошло три недели с того дня, как Серёжку нашли в подвале. Была середина мая. Праздничные дни сменились буднями. Серёжка быстро пришёл в себя — розовощёкий, смеющийся, он снова бегал по дому, обнимал папу и требовал сказки на ночь. К нему вернулась его детская беззаботность, и только иногда, в тихие вечера, он вдруг замирал, глядя в окно, и мечтал вслух.

А ещё из больницы наконец выписали бабушку Люсю. Она сильно ослабла за время болезни, но была счастлива видеть внука. Серёжка почти не отходил от неё, рассказывал про свои приключения, про то, как жил в подвале, про мальчика Серого, который кормил его хлебом с рыбными консервами и учил говорить букву «Р». Бабушка слушала, гладила внука по голове и украдкой вытирала слёзы.

— Боже мой, — шептала она, — и кто же этот мальчик, который спас тебя?

— Он хооший, — серьёзно говорил Серёжка. — Он мой бхатишка. Только я ещё не научился говоить это слово пхавильно. Он обещал научить меня. И он говоил, что у него есть мама, только она не на небе, а дома. Но он всё ровно гхустный. Он сказал, что он никому не нужен. Разве так бывает, бабулечка?

Бабушка Люся смотрела на внука и чувствовала, как в груди разливается тепло и боль. Она тоже хотела найти этого мальчика. Но пока было не до того — она только вышла из больницы, силы были не те.

А потом Артёму пришлось уехать в другой город — там были срочные дела по бизнесу. Он оставил сына с няней — хорошей, проверенной женщиной, которая присматривала за мальчиком и помогала по дому, пока Артём разбирался с делами.

Серёжка не скучал — рядом была бабушка, которая пекла ему пироги и рассказывала сказки.

— Бабуль, — спросил Серёжка однажды вечером, когда они сидели на кухне и пили чай с ватрушками. — А когда папа вехнется, мы поедем к моему бхатишке?

— К твоему братишке? — переспросила бабушка. — Но мы же не знаем, где он живёт, Серёженька.

— А папа узнает, — уверенно сказал мальчик. — Он в полиции узнает. Он же всё может. Он сказал, что найдёт его. Я верю ему. А потом мы позовём его в гости. Я покажу ему свою комнату, свои игхушки. И мы будем вместе игхать. И я скажу ему «бхатишка» пхавильно. Я всё вьемя повторяю «Дыл-дыл» и язык вот так, смотри, бабуль, вверх к нёбу.

Он сжал кулачки и сосредоточенно проговорил:
— Дыл-дыл-дыллл... Ну не получается пока.

— Ничего, — улыбнулась бабушка. — Научишься. Ты у меня умный.

— А он научился, — вздохнул Серёжка. — Он говоит всё пхавильно. Даже когда у меня не получалось, он не смеялся. Он сказал: «Ты научишься. Я вехю». И я обещал ему научиться. Я хочу его поадовать.

Бабушка поцеловала внука в макушку и крепко обняла.
— Приедет папа, и вы поедете. Я думаю, твой братишка будет очень рад тебя видеть.

Артём вернулся через пару дней. Серёжка встретил его на пороге с криком:
— Папа! Ты вехнулся! Теперь мы поедем к бхатишке?

Артём улыбнулся, подхватил сына на руки и закружил.
— Конечно, поедем! Я же обещал. Завтра утром поеду в полицию, узнаю, где он, и мы поедем к нему в гости. Договорились?

— Уа! — захлопал в ладоши Серёжка. — Я возьму с собой свои игхушки. И шоколадку ему. Он любит шоколадку. Он мне дал одну. И хлеб с хыбкой. Мы вместе ели. У него был самый вкусный буйгех на свете.

Артём слушал сына и чувствовал, как на душе становится тепло. Он тоже хотел увидеть этого мальчика. Сказать ему спасибо, пожать руку, как мужчине.

— А как ты думаешь, он захочет к нам пееехать? — вдруг спросил Серёжка.

— Я думаю, — осторожно сказал Артём, — что это непросто. У него, наверное, есть своя семья. Но мы можем приглашать его в гости. Много раз.

— Он сказал, что у него никого нет, — тихо сказал Серёжка. — Только мама. И она... она забыла, что любит его. Он так сказал. Он плакал, когда думал, что я сплю. Я слышал. Он говоил: «Никому я не нужен».

Артём слушал сына, и в душе его всё переворачивалось. Он никогда не мог понять родителей, которые бросали своих детей, отказывались от них. Он не знал, кто этот мальчик, но внутри него закипало желание защитить его.

На следующее утро Артём приехал в полицию. Петрович встретил его в коридоре, усталый, но улыбнулся, увидев Артёма.
— Тёмыч! Рад тебя видеть. Как Серёжка?

— Хорошо, — ответил Артём. — Бегает, смеётся, бабушку замучил вопросами. И всё просит отвезти его в гости к мальчику, который его спас. Я пришёл узнать, где он живёт. Хочу найти его, сказать спасибо. И вообще, может, помочь ему чем-то. Он же фактически спас моего сына. Он звонил с этого номера. — Артём протянул листок с номером телефона.

Петрович посмотрел на него, потом вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Проходи в кабинет. Я тебе всё расскажу.

Кабинет Петровича находился в конце длинного коридора, за массивной деревянной дверью с потёртой медной табличкой: «Майор Овичев П.И.». Внутри было тесно и по-казённому уютно. Стены, выкрашенные в бледно-зелёный цвет, давно не видели ремонта — в углах облупилась краска, а на стыках плитки проступали жёлтые разводы. Большое окно выходило во двор, но его почти полностью закрывала старая жалюзи, через щели которых пробивались тонкие полосы дневного света, ложась на пыльный пол.

Вдоль стены тянулся тяжёлый шкаф из тёмного дерева, заставленный папками с делами. Корешки их были потёрты, некоторые надорваны, и казалось, что они хранят в себе историю каждого, кто когда-либо проходил через этот кабинет. На верхней полке стояла гипсовая статуэтка — фигурка солдата с автоматом, покрывшаяся серым налётом времени.

Посередине комнаты стоял массивный письменный стол. На столешнице, потёртой и исцарапанной, лежали стопки бумаг, несколько ручек, старый телефонный аппарат с дисковым набором — чёрный, блестящий от частых прикосновений. Рядом с телефоном стояла кружка с остывшим кофе, на дне которой давно уже засохли коричневые разводы.

На стене, прямо за спиной Петровича, висела карта города. Она была вся испещрена пометками — красные кружки, синие стрелки, крестики в разных районах. По краям карты колышками были приколоты листочки с адресами и фамилиями. В некоторых местах карта была разорвана и склеена скотчем — её использовали часто, и она хранила память о множестве поисковых операций.

В углу на старом стуле лежала помятая куртка Петровича — он часто ночевал на работе, когда велись поиски детей. Рядом с курткой стояла пара разношенных ботинок. Видно было, что хозяин этого кабинета живёт здесь, в этой тесноте и беспорядке, который казался уютным только ему одному.

Лампа на столе — старая, зелёная, с абажуром — отбрасывала на бумаги мягкий, приглушённый свет, делая комнату похожей на кабинет сыщика из старого кино. Петрович сидел за столом, склонившись над папкой, и его лицо, освещённое лампой, казалось усталым и сосредоточенным.

Артём сел на стул, а Петрович открыл папку с бумагами и положил перед ним фотографию.
— Вот он. Его зовут Сергей Семёнов, — начал Петрович. — Ему двенадцать лет. Состоит у нас на учёте — беспризорник. Мать — Семёнова Любовь Ивановна, алкоголичка, умерла в тот же день, когда он тебе позвонил. Инфаркт. Прямо у него на глазах. Отец погиб, когда мальчику было пять лет. Три года стоит на учёте в детской комнате. Пацан-то неплохой, но как волчонок-одиночка. Несколько раз ловили, на мелких кражах и попрошайничестве. Жалели. Отпускали.

Артём слушал, и с каждой фразой сердце его сжималось всё сильнее. Он смотрел на фотографию — худой мальчик с русыми волосами и грустными карими глазами, которые смотрели в объектив с какой-то затаённой болью. Что-то в этом лице показалось Артёму знакомым, но он не мог понять что.
— И где он сейчас? — спросил Артём. — Я хочу поехать к нему. Серёжка очень просился. Я хочу забрать его к нам, хотя бы на выходные.

— В том-то и дело, — Петрович вздохнул. — Он сбежал из детдома. Четыре дня назад, вместе с другим мальчиком — Вовкой Черепановым, одногодки. Пролезли под сеткой в заборе, ушли в ночь. Мы ищем, объявили в розыск, но пока безрезультатно.

Артём побледнел.
— Сбежал? Почему? Ему там было плохо?

— Знаешь, — Петрович покачал головой, — детский дом как детский дом. Условия сносные. Чисто, светло, игрушки есть. Но это всё-таки детский дом. Галина Петровна, директор, рассказывала — он был как тень. Ходил, делал, что говорят, но смотрел на всё пустым взглядом. Ничего не замечал. Словно жизнь в нём замерла.

Артём почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Он вспомнил Серёжку, который говорил, что Серый грустный. Мальчик, который фактически спас его сына, чувствовал себя брошенным и никому не нужным.
— Где он может быть? — спросил Артём, вставая. — Куда он мог пойти?

— Мы полагаем, что он мог вернуться на Дальние Дворы. Родни у него нет. Во всяком случае пока органы опеки никого не нашли. А тот подвал, где он прятал Серёжку, это единственное место, которое он считал своим. Мы выставили там наблюдение, но пока пусто, а квартира опечатана, туда он тоже не попадёт.

— Я поеду туда, — сказал Артём. — На Дальние Дворы. Может быть, он там. Или оставил след.

— Будь осторожен. Он может быть напуган. Он не знает тебя. Если увидит незнакомого взрослого, он сбежит.

— Я знаю, — кивнул Артём. — Но я должен его найти. Не могу же я сказать Серёжке, что его братишка пропал. Он ждёт, что мы поедем к нему в гости. Как я объясню сыну, что мальчик исчез?

Он вышел из кабинета, но на пороге остановился и обернулся.
— Петрович, а ты можешь узнать о нём побольше? О его семье, о прошлом? Я хочу знать, кто он и откуда. Может, всё-таки у него есть родственники.

— Хорошо, — Петрович кивнул. — Я напрягу своих ребят, составим досье и позвоню тебе.

Артём уехал.
Он мчался на Дальние Дворы, не обращая внимания на светофоры и знаки. В голове была только одна мысль: найти мальчика. Сказать ему спасибо. Сказать ему, что он не один. Что его ищут, что он нужен. Что маленький Серёжка ждёт его и скучает.
Машина остановилась у знакомого старого дома. Артём выскочил и побежал к подвалу, который уже успел запомнить наизусть. Он распахнул дверь, заглянул внутрь.
Пусто. Только старый диван, столик, плакаты на стенах. Запах пыли и сырости.

Артём обвёл взглядом помещение и увидел на столе скомканную бумажку. Он подошёл, развернул её.
Это был рисунок. Дом, солнце, фигурки людей. И надпись детским почерком: «ПАПЕ». А рядом — мотоцикл, нарисованный более умелой рукой, и подпись: «Для братишки».
Артём смотрел на эти рисунки, и сердце его наполнялось теплом и болью одновременно. Он представил, как два мальчика сидели в этом сыром подвале и рисовали. Один из них был его сын. А другой сейчас где-то один и, возможно, нуждается в помощи.

Он аккуратно сложил рисунки и убрал во внутренний карман пиджака.
— Я найду тебя, Серый, — прошептал он. — Я обязательно найду.

Он вышел из подвала, обошёл двор, спросил у прохожих, не видели ли они мальчика с русой чёлкой, худого, в старой куртке. Но никто не видел. Он объехал соседние дворы, заглянул в каждый подвал, на каждую стройку. Но Серого нигде не было.
Вечером он вернулся домой уставший, но не сдавшийся. Серёжка встретил его в коридоре.
— Папа! Ты нашёл его? Мы поедем к нему?

Артём присел на корточки перед сыном и взял его за руки.
— Сынок, я пока не нашёл его. Но я буду искать. Обещаю тебе. Каждый день, пока не найду. А когда найду — мы сразу поедем к нему в гости. Хорошо?

— Холо-о-ошо, — протянул Серёжка, и его глаза наполнились грустью. — А он не уехал далеко? Он хотел уехать на мотоцикле далеко-далеко.

— Как бы далеко он ни уехал, мы его найдём, — твёрдо сказал Артём.

— Тогда я буду ждать, — серьёзно сказал Серёжка.

Артём обнял сына, прижал к себе и поцеловал в макушку.
— Найдём, — прошептал он. — Я обещаю.

А ночью, когда Серёжка уже спал, позвонил Петрович.
— Тёмыч, — голос его был напряжённым. — Тут кое-какая информация появилась. Тебе нужно это увидеть. Приезжай завтра утром.

— Что там? — спросил Артём.

— Я не хочу говорить по телефону. Приезжай. Это важно.

Артём положил трубку и долго смотрел в темноту за окном. Он лежал в кровати и не мог уснуть. Телефонный звонок Петровича всё ещё звучал в ушах: «Тебе нужно это увидеть. Приезжай завтра утром». Что-то в голосе старого друга заставило Артёма насторожиться. Петрович не был любителем драматизировать. Если он сказал «это важно», значит, так оно и есть.

Артём повернулся на бок, глядя на свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь шторы. Сон не шёл. Мысли возвращались к прошлому, к их с Петровичем дружбе.
Они знали друг друга почти тридцать лет. Когда он новеньким пришёл к ним в класс, учительница сказала: «Знакомьтесь, это Пётр Овичев, будет учиться с вами».
Артём уже не помнил, кто из ребят выкрикнул: «Пётр Овичев как Петрович», так и пошло «Петрович».

Они сидели за соседними партами, вместе прогуливали уроки, бегали от строгой учительницы по литературе, делились последними деньгами на мороженое. Потом вместе поступали в институты — Артём в экономический, Петя в юридический. Виделись реже, но дружба не угасала. Встречались по выходным, играли в футбол, обсуждали девчонок, спорили до хрипоты о политике и жизни.
Петрович был рядом всегда. Не лез в душу, не задавал лишних вопросов, но всегда появлялся, когда нужно.

Они знали друг о друге всё. Почти всё.
Артём знал Петровича: тот не станет беспокоить по пустякам. Если он сказал «приезжай» — значит, есть информация, и она действительно важная.

«Что же ты там нашёл, Петя?» — думал Артём, глядя в потолок.
Он перебирал в голове варианты. Может быть, Петрович узнал, где Серый может прятаться? Или выяснил, что у мальчика есть дальние родственники, которые могли бы его забрать? Или, может быть, в досье нашлись свидетели, которые видели его после побега? Вариантов было много, и каждый из них заставлял сердце биться быстрее. И только один вариант он не хотел даже рассматривать... Вариант, где с мальчиком случилась беда.

Артём перевернулся на другой бок, пытаясь устроиться поудобнее. Сон не шёл. Перед глазами стояла фотография Серого — худой мальчик с грустными карими глазами, которые смотрели с какой-то болью и вызовом.
«Где ты сейчас, Серый?» — мысленно спросил Артём.

Артём закрыл глаза, постарался отогнать тревожные мысли и медленно провалился в сон.

Глава 9 Люба.

Ночь была тревожная. Артём видел во сне мальчика, который зовёт его и тянет к нему руки. Когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, он уже был на ногах. Тихо, чтобы не разбудить Серёжку, собрался, выпил чашку крепкого кофе и вышел из дома.

Утро было свежим. Город просыпался, по улицам уже мчались первые машины, где-то звенел трамвай. Артём вёл машину уверенно. Он ехал в полицию, ожидая получить важную информацию.

Петрович встретил его в коридоре, мрачный и сосредоточенный. Мужчины подали руки, и Петрович жестом пригласил друга в кабинет.
— Проходи, — сказал он. — Садись.

Артём вошёл в знакомую комнату, сел на стул напротив стола. Петрович прикрыл дверь, обошёл стол и тяжело опустился в своё кресло. На столе лежала папка — не новая, потёртая, с завязками. Обычная папка с делом. Но Петрович смотрел на неё так, будто думал, отдавать её или нет.

— Я обещал тебе сказать, если найду что-то, — начал он. — Нашёл. Не знаю, насколько это поможет в поисках, но ты должен это увидеть.

Он протянул папку Артёму.
— Это то, что удалось найти.

Артём взял папку, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Он открыл её, и первым документом, который попался ему на глаза, была страница с информацией об отце мальчика.

Семёнов Виктор Алексеевич. Родился в Москве. Женился. Работал водителем автобуса. Погиб в ДТП пять лет назад. Коротко, сухо, без подробностей. Артём пробежал глазами по строкам, не задерживаясь. Чужой человек. Ничего интересного.

— Отец здесь ни при чём, — коротко сказал Петрович. — Смотри дальше.

Артём перевернул страницу. Следующий документ был на мать. Семёнова Любовь Ивановна. Дата рождения. Место жительства. Последние годы жизни. И фотография — чёрно-белая, приклеенная к уголку страницы.
Артём смотрел на фотографию, и мир вокруг него перестал существовать.
С фотографии на него смотрела молодая женщина. Ей было лет двадцать — худое лицо, светлые волосы, собранные в пучок, и глаза. Те самые глаза, которые он помнил наизусть. Тёплые, карие, с длинными ресницами. Глаза, в которые он смотрел, когда клялся в любви. Глаза, которые он искал потом по всему городу.

— Люба... — прошептал Артём.

Он поднял глаза на Петровича. Тот молчал, глядя на друга с пониманием и сочувствием.
— Да, — сказал Петрович тихо. — Это она. Поэтому я тебя и вызвал.

Артём снова уставился на фотографию. Люба. Его Люба. Девушка, с которой он встречался в юности. Та самая, на которой он собирался жениться. Та самая, с которой они расстались после глупой ссоры.

— Боже мой... — выдохнул Артём. — Она... она была матерью Серого?

Петрович кивнул.
— Да. Семёнова Любовь Ивановна. Девичья фамилия — Морозова. Родилась в нашем городе. Уехала в Москву тогда, после вашей ссоры. Через два месяца вышла замуж за Семёнова Виктора Алексеевича. У них родился сын. Сергей.

— Сергей... — повторил Артём. — Значит, Серый — это её сын. Любы. Моей Любы.
Он провёл рукой по лицу, пытаясь осмыслить услышанное. Перед глазами замелькали картинки прошлого. Весна, парк, они сидят на лавочке, Люба смеётся, запрокинув голову. Он дарит ей цветы, а она говорит: «Какие красивые, Тюшка, я их поставлю на стол, чтобы всегда видеть». Они целуются под дождём, и она шепчет: «Я люблю тебя. Никогда не уходи».
А потом — ссора. Глупая, нелепая, из-за которой они расстались. Она хотела уехать в столицу, говорила, что там больше возможностей, что там они смогут построить настоящую жизнь. Артём не хотел уезжать. Он любил свой город, здесь были его друзья, его привычная жизнь, здесь он чувствовал себя на месте. Он не понимал, зачем уезжать от того, что он любит, и искать счастье в чужом городе, когда он счастлив здесь.
— Ты просто боишься! — кричала она тогда. — Ты привязан к этому месту, как ребёнок к старой игрушке! Там — будущее! А здесь мы так и останемся никем!
— А ты всегда хочешь большего, чем есть! — кричал он в ответ. — Тебе всегда мало! А мне здесь хорошо! Я не хочу никуда уезжать!
Они кричали друг на друга, каждый доказывал своё, и никто не хотел уступать.
Потом она заплакала и ушла, хлопнув дверью. Он думал, они помирятся. Думал, она остынет и вернётся. Но она не вернулась. Она уехала. В столицу. Без него.

— Я не знал, что она вернулась, — тихо сказал Артём. — Она уехала тогда, и я потерял её. Я искал её, звонил её подругам — никто ничего не говорил. Позже только узнал, что вышла замуж, подруга, Нинка, ты, наверно, помнишь её, сказала. Собственно, и всё.

— А она вернулась через два года после смерти мужа, пять лет назад, — сказал Петрович. — И жила здесь, в бабкиной квартире. Ну как жила, спивалась... Квартиру мужа в Москве продала, на эти деньги и пила.

Артём сжал папку в руках, глядя на фотографию Любы. Она была молодой, красивой, живой. Такой, какой он запомнил её в последний раз. И она смотрела на него с этой чёрно-белой фотографии, стирая все годы, что прошли с момента последней встречи.

— Она умерла, — сказал Артём. — Моя Люба. И она умерла у сына на глазах. А он остался один.

— И сейчас его ищут. Найти его — главное, — напомнил Петрович.

Артём поднял на него глаза.
— Теперь я должен найти его вдвойне. Ради Любы. Ради Серёжки. Ради него самого. Он — сын женщины, которую я любил. И он спас моего сына. Я обязан найти его.
Он встал, всё ещё сжимая папку.
— Можно мне забрать это? — спросил он. — Хотя бы на время?

— Это копии, — кивнул Петрович. — Оригиналы останутся у нас. Но копии ты можешь взять.

Артём аккуратно сложил документы и убрал во внутренний карман пиджака. Он посмотрел на Петровича и слабо улыбнулся.
— Спасибо, Петя. За всё. За то, что не дал уйти, когда Серёжка пропал. За то, что ищешь Серого. За то, что позвал меня. Ты — единственный друг, который у меня есть.

— Иди уже, — усмехнулся Петрович. — Лучше найди мальчишку живым и здоровым, потом скажешь спасибо.

Артём кивнул и вышел из кабинета. Он шёл по коридору полиции, не замечая ни стен, ни людей, ни света. Перед глазами стояла фотография Любы. И в ушах звучал её голос, который он помнил до сих пор:
«Я люблю тебя, Тюшка. Никогда не уходи».
А он не уходил, он просто не пошёл за ней... И теперь её сын, возможно, бродит по городу, голодный и одинокий, думая, что он никому не нужен.

Артём сел в машину, но не завёл мотор, просто сидел и смотрел на фотографию Любы, и слёзы застилали глаза.
— Я найду его, Люба, — прошептал он. — Я найду твоего сына. И я помогу ему. Чего бы это ни стоило. Я сделаю всё, чтобы он был в порядке.

Он положил фотографию на пассажирское сиденье, завёл мотор и выехал на дорогу.

Глава 10. Выбор.

— Мы уже шесть дней тут отсиживаемся, — сказал Вовка, глядя на тлеющие угли костра. — Так нас могут и найти, надо менять место. Да и одной рыбой надоело питаться. Надо что-то думать. Может, к морю на товарняках рванём?

Серый сидел на старом камне у входа в часовню, обхватив колени руками, и смотрел на озеро. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней отражались первые вечерние звёзды. Он молчал, переваривая Вовкино предложение. Море. Товарняки. Звучало заманчиво. Но внутри него жила тревога, которая не давала покоя.

— Море далеко, — ответил он наконец. — И нас быстро найдут на вокзалах. Там всегда ментовка.

— А что ты предлагаешь? — Вовка раздражённо бросил палку в костёр. — Тут сидеть, пока менты не нагрянут?

Серый поёжился. Ночь была прохладной — середина мая, но к вечеру от воды тянет сыростью, и без тёплой одежды становится зябко.
— Надо в город вернуться, — сказал он. — Еду раздобыть. Запасы сделать, а потом видно будет. И если я не путаю, ты говорил, что хочешь к матери зайти. Передумал?

— Нет, просто...
Вовка резко замолчал, подбросил ещё пару щепок в костёр, а потом продолжил: — хотя если что, то может хоть еды даст. Мы жили на окраине, в районе Комсомольской, может, ещё там и живёт.

— Ты говорил, ты не был у неё три года.

— Говорил, — Вовка отвернулся. — Но я ей сын. Должна же она...

Он не договорил. Серый понял, что Вовка сам не верит в свои слова. Но выбора не было. Еда кончилась, рыба надоела, а прятаться в часовне дольше было рискованно.

— Ладно, — сказал Серый. — Идём в город. Я подожду тебя у подъезда. Если что — сразу уходим.

Вовка кивнул. Он смотрел на огонь, и в глазах его отражались языки пламени. Он думал о матери, о том, как она выглядит теперь, узнает ли она его, захочет ли обнять. А может, опять выгонит. Он готовился к худшему, но надежда всё равно жила где-то глубоко внутри.

Они собрали нехитрый скарб — рюкзак Вовки, в котором лежали остатки хлеба и спички, — и отправились в путь. Дорога заняла несколько часов — пешком, по просёлочным дорогам, через поле, вдоль железнодорожных путей. К вечеру они добрались до окраинных пятиэтажек.

Улицы были тихими, почти безлюдными. Район был старый и по-домашнему спокойный. Посаженные когда-то давно берёзки выросли и теперь во дворе был свой маленький уютный сквер. Вовка показал на дом. Видно было, что фасад дома недавно обновили. Ещё стояли леса и кое-где валялись банки из-под краски. На обновлённой детской площадке ярко светили фонари.
— Жди меня здесь, — сказал Вовка Серому. — Я скоро. И никуда не уходи.

Серый кивнул и сел на лавочку под одну из берез. Место, где его скрывали тени, а сам он мог спокойно наблюдать за двором.  Он смотрел, как Вовка заходит в подъезд, и ждал. Время тянулось медленно. Серый считал про себя минуты, смотрел на звёздное небо, слушал, как где-то лает собака. Он замёрз и проголодался, но терпел. Надо было дождаться Вовку.

А Вовка тем временем поднимался по лестнице на третий этаж. Сердце его колотилось где-то в горле. Он не был здесь три года. С тех пор как умерла бабушка и мать сдала его в детдом. Он помнил этот подъезд, эти ступеньки, запах старой краски и надписи на стенах. Сейчас надписей не было. Свежий ремонт, но он помнил, как маленьким бегал по этой лестнице, как ждал, когда мать вернётся с работы.
Вовка остановился у знакомой двери.

За дверью было тихо. Он слышал, как внутри что-то упало, потом детский плач, а потом женский голос — уставший, раздражённый: «Ну что ты ревёшь? Сейчас, сейчас...»

Вовка замер. Детский плач. Мать снова родила. У неё новый ребёнок. Он хотел уйти, развернуться и уйти, но ноги не слушались. Он должен попытаться, спросить, убедиться... В крайнем случае просто попросить еды.

Он постучал. Тишина за дверью. Потом шаги, и дверь открылась. На пороге стояла его мать. Она выглядела старше, чем он помнил, уставшей, с тёмными кругами под глазами. В руках она держала маленького ребёнка — малыша. Годик, может, два. Вовка не понял. Малыш смотрел на Вовку большими глазами и протягивал к нему ручку.

— Вовка? — мать растерянно моргнула. — Ты... ты откуда? Как ты...

— Мам, — выдохнул Вовка. — Я... можно мне войти? Пожалуйста.

Она смотрела на него, и в глазах её мелькали растерянность, страх, вина. Малыш на руках заворочался и захныкал. Мать прижала его к себе, погладила по голове, успокаивая.
— Заходи, — сказала она тихо. — Быстро. Муж скоро вернётся, он не любит...

Вовка шагнул через порог. В квартире пахло новыми обоями, другой мебелью, незнакомыми запахами. Всё изменилось. Исчезли старые фотографии, его детские рисунки на холодильнике. Вместо них — чужие люди, чужая жизнь. На стене висела новая фотография — мать с ребёнком и со своим мужем.

Он помнил его вечно недовольное лицо, когда тот смотрел на него. Нет, он не поднимал на него руку, но его взгляд был таким, что Вовка хотел стать невидимкой. А с фотографий сейчас на него смотрели счастливые, улыбающиеся лица, словно его, Вовки, никогда не было. Вовка смотрел на свою маму и чувствовал, как внутри всё сжимается от обиды.

— Садись, — сказала мать, ставя малыша на пол. — Я сейчас, суп разогрею. Ты как... ты как вообще? Ты же в детдоме должен быть.

— Я сбежал, — коротко ответил Вовка, садясь за стол. — Мне там плохо. Я хочу домой.

Она замерла у плиты, но ничего не сказала. Поставила перед ним тарелку с супом, положила хлеб. Вовка начал есть, быстро, жадно, почти не жуя. Мать сидела напротив, смотрела на него и молчала. Малыш сидел рядом на полу и рассматривал Вовку с любопытством.

— Я хочу остаться, — сказал Вовка, отрываясь от тарелки. — Я буду помогать тебе. По дому, с малышом. Я всё умею. Ты даже не заметишь меня. Я буду тихо сидеть, убирать, мыть посуду, стирать, гулять с ребёнком. Я не буду мешать твоему мужу. Мам, пожалуйста. Я не хочу в детдом. Я хочу остаться.

Она смотрела на него, и в глазах её были слёзы. Вовка видел это — но она молчала. Он знал это молчание. Он знал, что оно означает.

— Мам, — повторил он, — я прошу тебя только об этом. Я не прошу любить меня. Я не прошу быть мне матерью. Просто дай мне место за этим столом, место в твоей жизни. Я буду полезным. Я буду хорошим. Прошу, мам...

Она сидела, смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Но она молчала.

— Ну скажи что-нибудь, — попросил Вовка. — Скажи, что я могу остаться.

Она опустила глаза. Посидела так долго, а потом встала и вышла на кухню. Вовка слышал, как она тихо говорит по телефону, шёпотом, чтобы он не слышал. Он знал, что она делает. Он знал это с самого начала.

Когда она вернулась, он уже не надеялся.
— Ты позвонила в детдом, да? — спросил он, не поднимая глаз.

Она села напротив. Малыш сидел у её ног, играл с погремушкой. Она погладила его по голове и сказала тихо:
— Вовка... Я не могу тебя оставить. Ты понимаешь? Он не разрешит. Он уйдёт. Он не хочет чужих детей. Как я одна, я не смогу...

Вовка поднял голову и посмотрел на неё. В глазах его не было слёз. Только пустота.
— Я не чужой, — сказал он. — Я твой сын. Ты родила меня. Я не чужой.

— Я знаю, — она заплакала. — Но я не могу... я не могу потерять его. Он зарабатывает, а я, я... Ну что я могу. Я ж ни одного дня не работала никогда.

Вовка молчал. Он смотрел на неё, на её семью, в которой для него не было места. И понимал, что она выбрала. Тогда выбрала и снова выбрала. Выбрала не его, Вовку, а своего мужа и своего нового ребёнка.

— А знаешь, — сказал он тихо. — Я бы попросил только поесть. Я бы ушёл тихо. Ты бы меня больше никогда не увидела. Я бы не просил тебя оставлять меня. Я просто хотел, чтобы ты сказала, что я нужен. Что я твой сын, что ты хотя бы думаешь обо мне. Хоть раз. Но ты не смогла. Никогда не сможешь.

Она плакала, но не останавливала его.
 
Вовка подошёл к малышу, присел перед ним. Малыш протянул к нему ручонки и засмеялся. Вовка улыбнулся ему сквозь слёзы.
— Прощай, маленький, — прошептал он. — Расти большим. Может, когда-то ты узнаешь, что у тебя есть старший брат.

Он встал и направился к двери и открыл её. На лестничной площадке стояли двое полицейских. Вовка обернулся на мать. Она стояла в проходе, держала ребёнка на руках и плакала.
— Забирайте, — сказал он тихо. — Я никуда не убегу.

Он дал себя увести. Всю дорогу до машины он молчал, глядя в землю. Садясь в машину, он обернулся на дом, на окна, где в одном из них стояла мать с малышом на руках. Она смотрела на него, но он не видел её лица — только силуэт. Он отвернулся и закрыл глаза.

А на лавочке в глубине двора сидел Серый. Он ждал Вовку уже почти час. Он уже начал волноваться, когда увидел, как из подъезда выходят двое полицейских и ведут Вовку к машине. Серый вскочил, хотел бежать, но понял, что уже поздно.

Он сел обратно, глядя, как Вовку сажают в полицейскую машину. Сердце колотилось, руки дрожали. Он не знал, что делать. Как он проглядел? Задумался так, что ничего вокруг не заметил.

Он сидел на лавочке, сжавшись в комок, и тут на плечо ему опустилась рука.
— Тише, — услышал он спокойный голос, — идём, парень. Не надо здесь сидеть.

Серый поднял глаза на говорившего. В них была только усталость. Он не сопротивлялся, когда полицейский взял его за руку и повёл к машине. Он сидел на заднем сиденье рядом с Вовкой, и они молчали. Не было слов. Не было слёз. Только тишина.
— Прости, — прошептал Вовка. — Я не хотел...

— Ты не виноват, — ответил Серый.

Вовка кивнул и отвернулся к окну.

Они ехали по тёмному городу, и Серый смотрел в окно, на огни домов, на прохожих, на машины.
Он вспоминал Серёжку. Маленького, тёплого, смешного и думал о том, что тот мальчик, наверное, уже не помнит его. Он ведь такой маленький. Он представлял, как его нашёл тогда папа, как они обнимались, поехали домой... А его нашли полицейские и едет он в детский дом...
— Я помню тебя, — прошептал Серый в темноту. — Я всегда буду помнить, братишка. Даже если ты забыл.

Глава 11. Встреча.

Телефон зазвонил, когда Артём сидел на кухне и пил утренний кофе. Он посмотрел на экран — Петрович.
— Тёмыч, — голос друга был усталым, но в нём чувствовалось облегчение, — Нашли пацанов. Вернули в детдом. Живы, здоровы.

Артём поставил кружку на стол и выдохнул. Груз, который давил на него все эти дни, чуть ослаб. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается облегчение.
— Где? Когда?

— Вчера вечером. Его поймали на окраине, когда он ждал другого сбежавшего — Вовку Черепанова. Вовка пошёл к матери, та сдала его, и полиция взяла обоих. Что за мать такая... Придушил бы своими руками...

Артём уже вставал из-за стола.
— Я еду. Сейчас.

— Я так и думал, — усмехнулся Петрович. — Удачи.

Артём положил трубку и поспешил в комнату Серёжки. Мальчик ещё спал, раскинув руки. Артём осторожно потряс его за плечо.
— Серёжа, просыпайся. Я нашёл твоего братишку.

Серёжка открыл глаза, моргнул, а потом его лицо озарилось улыбкой.
— Бхатишку? Он нашёлся? Мы поедем к нему?

— Да, сынок. Мы сейчас поедем. Одевайся.

Серёжка вылетел из кровати, натягивая штаны, путая ноги, и кричал что-то про «бхатишку» и «шоколадку». Артём улыбнулся, глядя на него, и почувствовал, как на душе становится теплее.

В коридоре детского дома Серёжка вертелся по сторонам, разглядывая всё с любопытством, и крепко держал папу за руку.
— Папа, тут что, дети живут? Это что такой детский сад для взхослых детей?

— Подожди, Серёжа, я тебе потом объясню.

Артём подошёл к кабинету заведующей, постучал и открыл дверь. Они с Серёжей перешагнули порог и оказались в уютном кабинете. Узкое окно выходило во двор, и в него лился мягкий майский свет. У стены стоял старый шкаф с книгами и папками, на подоконнике — ваза со свежими ветками сирени, на столе — аккуратная стопка бумаг и чашка с остывшим чаем. Всё здесь дышало порядком и спокойствием.

Галина Петровна сидела за столом, сложив руки перед собой, и внимательно смотрела на Артёма.
— Здравствуйте, — сказала она, жестом указывая на стул. — Я вас слушаю.

Артём сел. Серёжка стоял рядом, прижавшись к его ноге, и с любопытством рассматривал кабинет. Он ещё не понимал, зачем они сюда пришли, но чувствовал, что происходит что-то важное.

— Галина Петровна, — начал Артём. — Меня зовут Артём Михайлович Ветров. Я хотел бы увидеть Сергея Семёнова. Этот мальчик нашёл моего сына, тоже Серёжу, приютил и заботился о нём.

Он положил руку на голову Серёжки.
— Это он, мой сын. Тот самый мальчик, которого Сергей забрал с собой с улицы, а потом позвонил мне. Если бы не он... я не знаю, что бы случилось.

Галина Петровна перевела взгляд на Серёжку. Мальчик смотрел на неё широко открытыми глазами и улыбался. Она чуть заметно улыбнулась в ответ и снова посмотрела на Артёма.
— Я знаю эту историю.

— Мы приехали с сыном, — сказал Артём. — Я хочу сказать ему спасибо. Лично. И Серёжка тоже хочет увидеть его.

Серёжка кивнул, подтверждая слова папы.
— Он теперь мой бхатишка, — серьёзно сказал он. — Я ему пхинёс шоколадку!

Галина Петровна посмотрела на мальчика, и в глазах её мелькнула тёплая искорка.
— Какой ты молодец, — сказала она. — Шоколадка — это хороший подарок для друга.

Она помолчала, глядя на Артёма. Она видела, что этот человек пришёл не просто так. В его глазах была искренность. И она знала, что подросток нуждается в таком внимании.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я разрешу вам увидеться с ним. Но прошу вас: не давите на него. Он очень закрытый мальчик. А после побега и возвращения вообще молчит. Даже с Володей, с которым они сбежали, не разговаривает.

— Я Вас услышал, — кивнул Артём.

Галина Петровна встала.
— Пойдёмте, я позову его. А вы подождите в коридоре на лавочке.

Они вышли из кабинета, прошлись по коридору. Артём присел на лавочку, а Серёжка встал рядом и стал рассматривать рисунки детей на стенах.

Через несколько минут Артём увидел идущего по коридору мальчика.
Серый шёл медленно, опустив голову, и казалось, что он не видит ничего вокруг. Когда ему сказали, что к нему пришли и ждут, он удивился, а потом подумал, что может, это из опеки, может, всё-таки нашлись родственники. Но что ему с того? Это всё равно чужие люди, которых он не знает. Так какая разница тогда, кто его ждёт. Но когда он поднял глаза и увидел маленькую фигурку, он замер. Не поверил своим глазам. А Серёжка, увидев его, вырвал руку из папиной ладони и побежал навстречу.
— Сехый! — закричал он, размахивая руками. — Бхатишка! Это я, Сеёжа! Ты помнишь меня?

Серый присел на корточки, и в тот же момент Серёжка врезался в него, обхватив за шею. Он обнимал его изо всех сил, прижимался и щебетал без остановки:
— Я так тебя ждал! Мы с папой тебя искали! Я тебе шоколадку пхинёс! Ты помнишь, как я учился букву  говоить? Я всё вьемя тхенировался! Я не забыл тебя, нет! Я тебя очень-очень ждал!

Серый сидел на корточках, обнимая маленького тёплого мальчика, и чувствовал, как внутри него становится жарко. Тот холод, который поселился в душе, плавился под натиском этой детской любви и верности. Серёжка не забыл. Серёжка ждал. Серёжка искал его.
— Я тоже ждал тебя, — сказал Серый, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я думал, ты забыл.

— Ну что ты! — Серёжка отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты же мой бхатишка. Я не могу забыть тебя. Я пхинёс тебе шоколадку! — Серёжка засуетился, полез в кармашек куртки и вытащил помятую плитку. — Ты любишь шоколадку, я помню. Мы в подвале ели. Ты мне дал свою, а я тебе — вот!

Серый взял шоколадку и почувствовал, как к горлу подступил комок. Маленький мальчик, с которым он провёл всего несколько дней, принёс ему шоколадку. Приехал к нему. Не забыл.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Это самая лучшая шоколадка в мире.

Артём стоял в стороне, наблюдая за ними, и в горле у него тоже стоял комок. Он видел, как его маленький сын обнимает этого худого, замкнутого мальчика, и как лицо Серого меняется, становится мягче, светлее. Он чувствовал, что между ними есть что-то настоящее. Что-то, что не объяснить словами.

Когда Серёжка немного успокоился, Артём подошёл к Серому. Мальчик поднял на него настороженный взгляд.
— Я Артём, — сказал он, протягивая руку. — Папа Серёжки. Я хотел сказать тебе спасибо. За то, что позвонил тогда. За то, что сказал, где Серёжка. Ты спас моего сына. Я этого никогда не забуду.

Серый пожал протянутую руку, неуверенно, но ответил:
— Я бы и раньше, но я не знал. Я думал, вы будете сердиться на меня.

— Ну что ты, — удивился Артём. — Ты настоящий братишка, Сергей. Спасибо тебе. И знаешь, что я придумал?

Он посмотрел на заведующую детским домом — Галину Петровну — которая стояла рядом и наблюдала за этой сценой.
— Можно я заберу Серого на прогулку? Парк рядом. На пару часов. Прогуляемся, съедим что-то вкусное.

Галина Петровна задумалась. Она видела, как оживился Сергей при виде этих двух людей. Как в его глазах зажглась искра, которой не было раньше. Она не хотела мешать этому.
— Хорошо, — сказала она. — Если, конечно, Серёжа ты сам хочешь.

Серый удивлённо посмотрел на неё, кивнул головой и улыбнулся.

— Пожалуйста, вернитесь к 20-ти часам. — Галина Петровна кивнула в ответ.
________________________________________

В парке, несмотря на будний день, было много народу. Майский воздух пах цветущей сиренью и свежей травой. Серёжка бегал впереди, размахивая руками, что-то рассказывая про игрушки и про бабушку, которая печёт пироги. Серый шёл рядом, слушал и иногда улыбался.
— А ты ешь пиоги? — вдруг спросил Серёжка, оборачиваясь. — Бабушка Люся очень вкусные пиоги печёт. С капустой, с кахтошкой, с мясом. А с яблоками — самые вкусные! Хочешь, она тебе тоже напечёт?

— Я... — Серый не знал, что ответить. — Я не знаю.

— У меня скохо день хождения, — продолжал Серёжка, — бабушка испечёт большой пихог. Ты обязательно пхидёшь ко мне. И мы будем с тобой целый день игхать. Я тебе все свои игхушки дам, и папа обещал купить мотоцикл, как на твоих кахтинках.

Серый посмотрел на Артёма. Тот шёл рядом, молча, внимательно слушал и рассматривал подростка. Он понимал, что Сергей — подросток со сложной судьбой. И, может быть, только начал доверять. Доверять маленькому мальчику, его сыну.

— Слушай, — сказал Артём, стараясь говорить спокойно и мягко. — Я хотел спросить тебя. Как ты думаешь, может быть, как-нибудь приедешь к нам в гости? Мы будем очень рады.

Серый перевёл взгляд на Серёжку. Тот смотрел на него огромными глазами, в которых светилась надежда.
— Да! — закричал Серёжка. — И бабушка Люся тоже! Я ей про тебя всё вьемя говоил.

— Хорошо, — сказал Серый тихо, он вдруг почувствовал, что ему становится трудно дышать от нахлынувшего чувства, которое он никак не мог распознать — Хорошо. Я приеду. Если, конечно, меня отпустят.

— Уа! — Серёжка запрыгал вокруг них. — Уа! Бхатишка хриедет к нам!

Артём улыбнулся. Он видел, как Серый растерян, но рад. Как он не знает, что делать с этим счастьем, которое обрушилось на него. И как осторожно, боясь спугнуть, он принимает его.
— Сергей, а расскажи о своих маме и папе? — вдруг спросил Артём, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно.

Серый насторожился. Но в голосе Артёма не было ничего подозрительного. Только интерес.
— Папа погиб в аварии, давно, — сказал Серый осторожно. — Мама, она хорошая, но потом... Когда пила — она была другой. Злой. Но когда трезвая... плакала, обещала, что больше не будет. Какое-то время не пила, работала, потом снова...

Артём молчал. Он смотрел на Серого, на его светлые волосы, на карие глаза, и внутри него всё переворачивалось. Он хотел сказать ему, что знал его маму, что любил её когда-то давно. Но он боялся. Боялся спугнуть, боялся навредить. Он решил подождать.

Они пошли дальше по аллее. Серёжка бежал впереди, показывая на голубей, на деревья, на качели. Серый шёл рядом с Артёмом, и между ними установилась какая-то тихая, осторожная близость.

— А когда у тебя день ождения? — вдруг спросил Серёжка, подбегая к Серому. — Мне шесть лет будет. А тебе сколько?

Серый задумался на секунду.
— Пятого августа, — сказал он. — Мне тринадцать исполнится.

— Ого! — восхитился Серёжка. — Ты совсем большой! А я пятого июня. Это скохо!

Артём, который шёл на шаг позади, слушал этот разговор и вдруг остановился. Пятого августа. Он повторил про себя эту дату, и что-то в голове щёлкнуло. Люба уехала перед новым годом. Если она родила в августе... Если ребёнок родился пятого августа, а она уехала в декабре... Значит, она уже была беременна, когда уезжала.

Сердце Артёма бешено заколотилось. Он смотрел на Серого, на его светлые волосы, на карие глаза. Глаза такого же цвета смотрели на него из зеркала каждое утро. На те же глаза, которые были у его отца. И внутри него всё оборвалось.

Серый — его сын. Это не могло быть совпадением. Люба уехала беременная. Знала ли она, что беременна, когда уезжала? Наверно, нет, иначе бы сказала. Он был уверен, что она бы сказала ему об этом. Может, поэтому так быстро вышла замуж. Может, этот Семёнов и не подозревал, что это не его ребёнок? Или знал? Господи, да какая разница?

Артём стоял, не в силах пошевелиться. Перед глазами всё плыло. Он смотрел на Серого, который держал за руку Серёжку и слушал его болтовню. Его сын. Тринадцать лет он не знал, что у него есть сын. Тринадцать лет Серый жил без родного отца. Потерял того, кого считал отцом, ночевал в подвалах, голодал, потерял мать. А он, Артём, ничего не знал.

— Папуль, ты чего? — Серёжка обернулся и посмотрел на него. — Ты чего остановился? Иди к нам!

Артём сглотнул, заставил себя улыбнуться и подошёл к ним. Он не мог сейчас ясно думать. Всё в голове перемешалось: прошлое, настоящее. Он чувствовал себя так, словно его окунули в чан с холодной водой, и от этого всё его тело перестало ему служить.

— Идёмте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давайте покатаемся на карусели.

Серёжка взвизгнул от радости и потащил Серого вперёд. Артём смотрел им вслед и думал о том, как быть дальше. В одном у него сомнений не было. В том, что Серый, Сергей, это сын Любы и его сын. И он не должен оставаться в детском доме.
Он набрал воздух в грудь и пошёл за мальчиками.

Глава 12. Правда.

Вечер наступил быстро. Солнце клонилось к закату, и парк наполнился длинными тенями. Серёжка уже устал бегать, но всё равно не отпускал руку Серого. Он шёл, прижимаясь к нему, и они что-то увлечённо говорили друг другу. Артём шёл чуть позади, наблюдая за ними. Так странно было видеть, как два мальчика, два его сына, встретившихся совершенно случайно, такие разные по возрасту, выросшие в разных жизненных обстоятельствах, потянулись друг к другу. Он посмотрел на часы. Время пролетело так незаметно. Они обошли все аттракционы, заходили во все кафе, на которые Сергей украдкой бросал взгляд. Артём ловил этот взгляд и понимал всё без слов. Но теперь пришло время возвращаться в детский дом.

Пока они ехали в машине, на душе у Артёма скребли кошки. Теперь, когда он знал, что Сергей его сын, представить то, что он пробудет там ещё одну ночь, и ещё какое-то время, стало невыносимо. Он уже принял решение, единственное, понимал, что нужно время на документы, но был уверен, что это он соберёт быстро. Сложнее было понять, как и когда сказать правду Сергею. Правду о том, что он его отец.

— Ну, нам пора, — сказал Артём, когда они подошли к воротам детского дома.
Серёжка насупился.
— Так мало...

— Завтра увидитесь, — пообещал Артём. — Я привезу тебя завтра. Хорошо?

Серёжка вздохнул, но кивнул. Он повернулся к Серому, обнял его за шею и прошептал:
— Ты пхиезжай к нам. Пхиезжай, ладно? Я буду ждать.

Серый обнял его в ответ. Ему было трудно говорить. Он боялся, что всё, что сейчас происходит всего лишь краткий миг и он закончится в эту минуту. Он просто кивнул и прошептал:
— Я приеду. Обещаю.

Они попрощались. Серый ушёл в ворота детского дома, а Артём с Серёжкой направились к машине. Всю дорогу Серёжка болтал без остановки. Он рассказывал, как они будут играть, как вместе будут есть бабушкины пироги. Артём слушал и улыбался, но мысли его были далеко.

Когда они вернулись домой, Серёжка быстро уснул — устал от впечатлений. Артём посидел рядом с ним, погладил по голове, а потом вышел в гостиную и набрал номер Петровича.
— Алло? — голос Петровича был сонным. — Тёмыч? Что-то случилось?

— Нет, — сказал Артём. — Вернее, да. Петя, я понял. Я понял, что Серый — мой сын.
В трубке повисла тишина. Потом Петрович тяжело выдохнул.

— Поворот однако. Ты уверен?

— Да. Сегодня Серёжка спросил у него, когда день рождения. Он сказал — пятое августа. Петя, Люба уехала в декабре тринадцать лет назад. Она была беременна, когда уезжала, но она либо сама не знала, либо знала, но не стала мне говорить. Он мой, Петя. У него глаза мои.

— Боже мой, — тихо сказал Петрович. — Ты уверен, что это не совпадение?

— Возраст совпадает. Он на Любу похож, но глаза... Это я, Петя. Я его отец.

Петрович молчал. Он знал Артёма достаточно и понимал, что тот не стал бы говорить такие вещи без уверенности.
— Что ты собираешься делать? — спросил он наконец.
 
— Я хочу его усыновить, — твёрдо сказал Артём. — Я хочу забрать его. Он мой сын, и я хочу, чтобы он жил со мной. С нами. С Серёжкой.

— Это серьёзный шаг, — сказал Петрович. — И он потребует времени. Тебе нужно будет доказать, что ты его отец.

— Я знаю. И я докажу.

— Сделай тест ДНК, — посоветовал Петрович. — Это упростит процесс. Если будет подтверждение, что он твой сын, усыновление пройдёт быстрее. Ты сможешь забрать его без лишних бюрократических сложностей.

Артём кивнул, хотя Петрович не мог его видеть.

— Спасибо, Петя. За совет, за то, что всегда рядом. Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

— Если что надо — обращайся, поторопим, кого надо, — усмехнулся Петрович. — Спи. Завтра будет новый день.

Артём положил трубку и долго сидел в темноте, глядя в окно. Он думал о Сергее, о том, какие повороты преподносит жизнь, и о том, что у него два сына, два Сергея, и это тоже забавное совпадение.
________________________________________

На следующее утро Артём снова приехал в детский дом. Он попросил встречи с Галиной Петровной, и она приняла его в своём кабинете. Серёжка остался дома с бабушкой — Артём решил, что этот разговор должен быть только между ним и заведующей.

— Здравствуйте, Артём Михайлович, — сказала Галина Петровна, жестом приглашая его сесть. — Вы приехали к Сергею?

— И да, и нет, — ответил Артём. — Мне нужно поговорить с вами. Очень важное дело.
Он сел напротив неё, и Галина Петровна заметила, что выглядит он серьёзно, даже взволнованно.

— Я слушаю вас, — сказала она.

Артём глубоко вздохнул. Он не знал, с чего начать, но решил говорить прямо.
— Галина Петровна, я должен вам кое-что сказать. Сергей Семёнов — мой сын. Родной сын.

Галина Петровна замерла. Она смотрела на Артёма, не веря своим ушам.
— Что? — переспросила она. — Как это возможно?

— Я расскажу вам всё, — сказал Артём. — Когда мне было девятнадцать, я встречался с девушкой по имени Люба. Мы любили друг друга, собирались пожениться, но поссорились. Глупая ссора, из-за того, что она хотела уехать в столицу, а я — нет. Мы расстались и она уехала. Я не знал, что она была беременна. Она не сообщила, гордая. Позже я узнал, что она вышла замуж, потому больше я её не искал и ничего о ней не знал. Но вчера, когда Сергей сказал, когда он родился, я всё понял. Даты сходятся.

Артём помолчал, давая ей время осознать услышанное. Галина Петровна сидела, прижав руку к груди, и смотрела на него широко открытыми глазами.
— Вы уверены? — тихо спросила она.

— Не на сто процентов, — честно признался Артём. — Но я сделаю тест ДНК, чтобы подтвердить. Но я знаю, я чувствую. Возраст и дата рождения говорят об этом.  У него ведь глаза мои. Вы, женщина, не могли этого не заметить.

Она молчала, переваривая услышанное. Потом медленно выдохнула.

— Это... невероятно, — сказала она. — Просто невероятно. Потерять мать, а теперь найти отца.

— Я хочу его усыновить, — сказал Артём. — Я хочу забрать его. Он мой сын, и я хочу, чтобы он жил со мной. С Серёжкой. Мы — семья. Я должен был быть рядом с ним все эти годы. И я хочу исправить это.

Галина Петровна нахмурилась.
— Это сложный процесс, Артём Михайлович. Сергей — уже не маленький ребёнок. Ему почти тринадцать лет. Он пережил многое, он считал Виктора своим отцом. И теперь ему предстоит узнать, что его биологический отец — другой человек. Это может стать для него сильным ударом.

— Я понимаю, — кивнул Артём. — Я не хочу травмировать его. Я буду ждать, сколько нужно. Но я хочу, чтобы он знал правду. И хочу, чтобы у него была возможность жить в семье.

Галина Петровна помолчала, обдумывая его слова. Она смотрела на Артёма и видела, что он искренен. Что он действительно готов ждать и делать всё, чтобы помочь мальчику.
— Вам нужно сделать тест ДНК, — сказала она. — Это будет первым шагом. Если он подтвердит ваше отцовство, процесс усыновления упростится. Я буду готова помочь вам.

— Спасибо, — сказал Артём. — Это всё, о чём я прошу.

— Но будьте осторожны, — предупредила Галина Петровна. — Мальчик сейчас очень уязвим. Он только начал открываться. Он доверился вашему сыну, он согласился приехать к вам в гости. Не спугните его, готовьте его к этой новости постепенно, что вы — не просто человек, который хочет стать его отцом. Вы и есть его отец.

Артём кивнул.
— Я сделаю всё, как вы говорите. Я не буду торопить события.
Галина Петровна посмотрела на него с сочувствием.

— Я буду молиться, чтобы всё получилось, Артём Михайлович. Сергей заслуживает семью. И если вы действительно его отец — он заслуживает знать правду. Только не спешите с ней. Я попрошу воспитательницу подготовить мальчика для процедуры взятия материала на тест. Скажем, что это осмотр стоматолога. Не будем нервировать ребёнка. Сейчас он на занятиях. Скоро конец года, а он много пропустил. Но ничего, он смышлёный, догонит. Если хотите, можете его забрать после обеда, но ненадолго.

— Да, хочу. Да и Серёжке своему обещал. Я сейчас по делам, много нужно сделать.

— Понимаю, — улыбнувшись, ответила Галина Петровна, — жду вас после обеда, уверена, что материал на тест ДНК  мы уже подготовим.

Артём встал, поблагодарил её и вышел из кабинета. Он шёл по коридору, и в его голове упорядочивались мысли, словно кто-то невидимой рукой наводил порядок после внезапно возникшего хаоса из-за последних событий.
________________________________________

Следующие несколько дней пролетели как в тумане. Артём делал то, что должен был делать, но всё происходило будто не с ним. Он подписывал бумаги, ездил по инстанциям, собирал справки — и всё это механически, словно робот, запрограммированный на выполнение задачи. А мысли его были далеко. Там, где обрабатывали биоматериал на тест ДНК, который они сдали в пятницу и результаты ожидались лишь в понедельник а пока они с Серёжкой снова приехали в детский дом. Серёжка носился по коридорам, показывая Серому свои новые рисунки. Он нарисовал их всех вместе — папу, бабушку, себя и Серого, который стоял рядом с ним и улыбался.
— Это ты, — сказал Серёжка, тыкая пальцем в нарисованную фигурку. — Я наисовал тебя с улыбкой, потому что ты должен быть весёлым. А не гхустным.

Серый смотрел на рисунок и улыбался. Он не привык, чтобы его рисовали, чтобы его включали в чью-то семью, даже на бумаге.

— Спасибо, — сказал он. — Это самый лучший рисунок.

— Это для тебя, — важно сказал Серёжка. — Будешь смотхеть и вспоминать меня.

— Я и так помню, — улыбнулся Серый.

Артём стоял в стороне и смотрел на них. Он знал, что скоро жизнь изменится для всех них. Результат ДНК либо подтвердит его надежды, либо разрушит их, но, как бы то ни было, это не изменит его решения. Но он чувствовал, где-то глубоко внутри у него не было сомнений - Сергей был его сыном. Оставалось только ждать подтверждения.

— Ты помнишь, что скохо у меня пхаздник? — спросил Серёжка, когда они собрались уходить.

— Конечно, помню, — ответил Серый. — Подарок тебе готовлю.

— А что? — спросил Серёжка.

— Это секрет, потерпи, узнаешь, — Серый не смог сдержать улыбки.

— Сергей, — вмешался Артём. — Нам сейчас пора ехать, поздно уже, но мы рядом, и ты должен это знать. Понимаешь? Ты понимаешь, что я хочу этим сказать?

— Да, я понимаю, — смутившись, ответил мальчик. — Пока, Серёжка.

Они попрощались. Серёжка обнял Серого так крепко, что тот засмеялся. Артём пожал ему руку и сказал:
— Я скоро приеду. Держись.

Серый кивнул. Он не знал, что происходит за его спиной, но чувствовал, что этот человек и его маленький сын меняют его жизнь.
________________________________________

Суббота и воскресенье были самыми длинными днями в жизни Артёма. Он метался по дому, пытаясь найти себе занятие. То садился за компьютер, чтобы проверить электронную почту, то включал телевизор и выключал через минуту. Ему казалось, что время застыло.

— Папуль, ты чего такой, — спросил Серёжка, глядя на отца.

Артём присел перед сыном, взял его за руки.
— Я жду, сынок. Очень важную новость. Она должна прийти в понедельник.

— А она хоошая?

— Очень на это надеюсь, — Артём улыбнулся.

— Ну если не хоошая, ты её не читай и всё, — важно сказал Серёжка. — Тогда ты не будешь гхустить.

— Договорились, — сказал Артём. — Мы не будем грустить, сынок.
Он обнял его, поцеловал в макушку, потом посмотрел в глаза. Глаза как у Маришки, покойной жены.
—Да, вот ведь как бывает...
________________________________________

В понедельник Артём приехал в клинику после того, как ему позвонили и сообщили, что тест готов. Он подошёл к стойке администратора, назвал свою фамилию и получил конверт.

Выйдя из клиники, он сел в машину и облокотился на спинку сиденья. Несколько минут он сидел и просто смотрел на конверт, потом решительно вскрыл его. Перед глазами замелькали строчки и цифры, и вот, в самом низу: «Биологическое родство 99,9...» В глазах стояли слёзы, но он не плакал. Он улыбался. Улыбался широко, как давно не улыбался.

Он вытащил телефон и набрал номер Петровича.
— Петя, — сказал он, — это он. Это мой сын. Тест подтвердил.

В трубке повисла тишина, а потом Петрович выдохнул:

— Поздравляю, Тёмыч. Ну что, теперь дело за малым. Когда сообщишь пацанам новость?

— Пока не знаю. Это самое сложное, но теперь я могу забрать его. Я могу оформить всё юридически. Ты не представляешь, что я сейчас чувствую.

— Представляю, — мягко сказал Петрович, — хотя нет, наверно, не представляю. Давай, дружище. Зови в гости, как всё уладишь. Услышимся.

Артём положил трубку и поехал в детский дом. Он должен был увидеть Галину Петровну. Должен был сказать ей, что результат подтвердился. И должен был подготовиться к тому, чтобы сказать Сергею, вернее спросить его, хочет ли он жить с ними.

Галина Петровна, как только Артём вошёл к ней в кабинет, поняла всё по его лицу.
— Результат подтвердил ваше отцовство? Поздравляю вас, Артём Михайлович, — сказала она, вставая.

— Спасибо, — сказал Артём. — Теперь... как мне сказать ему? Я не знаю, с чего начать.

— Он должен знать правду, — сказала Галина Петровна. — Но сделать это не спешите, дайте ему привыкнуть к вам.

Артём кивнул.
— И знаете, — добавила Галина Петровна, — Серёжка — ваш маленький помощник. Он делает то, что вы не можете. Он открывает сердце Серого.

Артём улыбнулся.
— Да. Мой маленький сын нашёл ключик к сердцу большого сына.

— Я попрошу, чтобы позвали мальчика. Поговорите. Поговорите с ним. Почему-то мне кажется, что он ждёт этого разговора. Я попрошу, чтобы его привели в игровую. Сейчас тихий час, там никого не будет, — выходя из кабинета, сказала Галина Петровна, — вам никто не помешает. Идите.

Артём сидел на подоконнике в игровой комнате, смотрел в окно и ждал. Ждал сына, подбирая слова. Он так волновался, словно ему предстояло сдать самый важный экзамен в своей жизни. Мысленно он снова и снова проговаривал то, что хотел сказать мальчику при встрече.

— Здравствуйте, — услышал он и обернулся. Сергей стоял в дверях, словно ожидая приглашения войти.

— Здравствуй, Серёжа, проходи, пожалуйста. — Артём встал с подоконника и, протягивая руку, пошёл навстречу мальчику.

— Вы один? А где Серёжка? — пожав руку Артёму, спросил Сергей.

— Видишь ли, Сергей, нам надо поговорить, как мужчины. Понимаешь?

— Вы больше не хотите, чтобы мы виделись с Серёжей? — голос мальчика предательски дрогнул.

Артём посмотрел на мальчика, на своего сына, и понял: не нужно много слов, чтобы сказать самое важное.
— Серёжа, я хочу, чтобы ты жил с нами. Чтобы ты всегда жил с нами. Ты согласен? — Артём выжидающе смотрел на Сергея.

Мальчик поднял глаза. Взгляды их встретились. Они смотрели друг на друга, не моргая. Артём молчал, ожидая ответа, и пытался найти его во взгляде мальчика, а Сергей смотрел в глаза мужчине и хотел понять, правда ли то, что он сейчас слышит. Неужели это происходит на самом деле. Все эти дни он словно чувствовал, что такое возможно, даже мечтал, что так произойдёт однажды, но оказался не готов к тому, что это происходит сейчас, в эту минуту.
— Я... я согласен, — глядя в глаза Артёму, ответил Сергей, — согласен. Можно я обниму Вас?

Вместо ответа Артём прижал к себе мальчика, своего сына, и сказал:
— Серёжа, мне нужно ещё уладить все формальности с документами, ты пока ещё побудешь здесь, но я даю слово, это ненадолго. Ты мне веришь? — Артём снова посмотрел в глаза мальчику.

— Да, верю. Я подожду.

— Есть ещё кое-что, что я хочу, очень хочу тебе сказать. Я думал, что скажу тебе это позже, но почему-то мне кажется, что ты сможешь это понять и принять. Но сразу хочу тебя предупредить, что моё желание забрать тебя отсюда появилось немного раньше, чем я сам узнал то, что хочу сказать тебе.

Артём умолк, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Сергей смотрел на Артёма и в глазах его появились тревожные искорки, но он словно отогнав плохие мысли тряхнул головой и приготовился слушать.

Артём выдохнул и заговорил:
— Понимаешь, дружок, жизнь такая странная штука и порой подкидывает сюрпризы, которых ты и представить не можешь... Много лет назад, когда мне было девятнадцать лет, я очень любил твою маму и она любила меня. Мы хотели пожениться, но поссорились из-за глупой ссоры. Она уехала, встретила в Москве твоего отца и вышла за него замуж. Вот только... Она уже была беременна... и

— Вы хотите сказать, что мой отец не мой отец?

— Я хочу сказать, Сергей, что ты мой сын. К сожалению, я узнал об этом только несколько дней назад, когда ты назвал дату своего рождения. Ты уже достаточно взрослый и наверняка знаешь, что детей не в капусте находят, и что ребёнок появляется через девять месяцев.

Артём замолчал. Мысленно он начал ругать себя, сомнения терзали его: так ли он всё сказал? Но у правды одно лицо, и может, можно было подобрать другие слова, но смысл сказанного не изменился бы. Он смотрел на Сергея и ждал, что же он скажет.

Мальчик молчал минуту, другую, потом вдруг рассмеялся.
— То есть у вас два сына с одинаковыми именами?

Потом смех прекратился так же резко, как и начался.
— Знаете, однажды, когда мама была пьяной, она говорила что-то о том, что всё могло быть иначе, если бы она не уехала в Москву и осталась бы с тем, кого любила. Говорила, что дурой была. Наверно, это она про вас говорила.

Сергей посмотрел на Артёма. — Можно я сейчас уйду, я хочу побыть один. Мне надо. Вы Серёжке привет передайте. А ведь мы действительно братишки...

— Конечно, Серёжа, иди. Только повтори, пожалуйста, ты хочешь жить с нами?

Сергей уже шёл к двери . Шёл и молчал. Артём смотрел ему вслед и чувствовал, как холодеют руки. «Неужели передумает? Зачем я поторопился?»

У самых дверей Сергей обернулся, кивнул головой, и слабая улыбка осветила его лицо.
—А знаете, я ведь своего папу только по фотографиям и помню...

Глава 13. Братишка.

Прошла неделя. Неделя подготовки. Готовилась комната и всё необходимое для мальчика на первое время. Неделя ожидания. Артёму некогда было вырваться в детский дом, но он каждый день звонил и разговаривал с Сергеем, рассказывал, как идут дела с бумагами, ждал, пока юристы оформят все документы. Галина Петровна помогала чем могла, ускоряла процессы, звонила нужным людям. И вот наконец всё было готово. В пятницу утром ему позвонили и сказали, что документы подписаны, Сергей Семёнов может покинуть детский дом и переехать к отцу.

Артём положил трубку и долго стоял посреди кухни, не в силах поверить, что это случилось. Он смотрел на телефон, сжимал его в руке и улыбался. А потом направился в комнату Серёжки.
— Серёжа, — сказал он, присаживаясь на край кровати, — я должен тебе кое-что сказать. Очень важное.

Серёжка сидел на кровати, обнимая плюшевого мишку, и что-то рисуя в альбоме.

Мальчик перестал рисовать и посмотрел на папу любопытными глазами.
— Что, папуль?

Артём глубоко вздохнул. Хотелось рассказать сыну всё, но потом он посмотрел на него и сказал:
— Серый, он мой сын. Понимаешь? Я — его отец. Мы с ним — родные. А значит, он и тебе — родной брат. Настоящий. По крови.

Серёжка нахмурился, обдумывая услышанное. Он помолчал, потом вдруг улыбнулся и засмеялся.
— Ну па-а-ап! — протянул он. — Я же тебе с самого начала говохил, что он мой бхатишка! А ты только сейчас понял?

Артём растерянно моргнул, а потом тоже рассмеялся.
— Да, сынок. Я только сейчас понял. Ты оказался умнее меня.

— Ты тоже умный, — важно сказал Серёжка.

Мальчик спрыгнул с кровати и подбежал к окну.
— Значит, мы теперь поедем за ним? За моим бхатишкой? Мы его заберём? Он будет жить с нами?

— Да, — сказал Артём. — Мы едем за ним сейчас. Навсегда.

— У-а-а! — Серёжка подпрыгнул и захлопал в ладоши. — Я покажу ему свою комнату! Я поделюсь с ним игхушками! Он будет спать в той комнате, или со мной? Я хочу, чтобы он спал со мной! Мы будем вместе игхать и читать и стхоить шалаш на дееве. И ещё тохт со свечками завтха. И вместе откхоем подахки и я ему их все отдам, обязательно.

Артём подошёл к сыну, обнял его и поцеловал в макушку.
— Всё будет так, как вы захотите. Вы — братья. И вы будете жить вместе. Всегда.
________________________________________

Детский дом встретил шумом детей на игровой площадке. Первые дни июня, птицы пели, и даже стены здания казались менее серыми.
 Артём с Серёжкой поднялись по знакомой лестнице. Серёжка бежал вперёд, не дожидаясь папы, и кричал:
— Бхатишка! Я здесь! Мы пиехали за тобой!

В коридора показался Серый. Он был взволнован и стоял в дверях игровой комнаты, уже с рюкзаком за спиной, в руках держал свою старую куртку.

Рядом стояла Галина Петровна с тёплой улыбкой.
— Ну что, Сергей, — сказала она, — ты готов идти в новую жизнь?

Серый кивнул. Он смотрел на Артёма и Серёжку, и в глазах его стояли слёзы. Он не хотел плакать, но не мог сдержаться.
— Я готов, — сказал он.

— Иди, — мягко сказала Галина Петровна. — Удачи тебе, Серёжа.

Серёжка подбежал к Серому и вцепился в его руку.
— Пошли! Пошли скохее! Бабушка пихоги делает! Мы будем вместе их кушать!

Серый улыбнулся и посмотрел на Артёма. Тот стоял, глядя на них,и его переполняли чувства и радости и тревоги одновременно. Его сыновья. Два мальчика. Два Серёжи. Серёжа большой и Серёжа маленький.

— Идёмте, — сказал он. — Нас ждёт дом.

Они вышли из детского дома. Солнце слепило глаза. Всё вокруг было зелёным, цветущим, живым. Серёжка отпустил руку Серого и побежал вперёд по гравиевой дорожке, ведущей к машине. Он бежал, размахивая руками, и кричал что-то неразборчивое. А потом обернулся, посмотрел на Серого и закричал изо всех сил, напрягая голос и старательно выговаривая каждый звук:
— БРРРАТИШКА! БРРРАТИШКА!

И это слово — выстраданное, долгожданное, правильное — прозвучало так звонко, так радостно, что у Артёма защипало в глазах, а у Серого потекли слёзы по щекам.

Серый пошёл по гравиевой дорожке следом за Серёжкой. Его маленький брат бежал впереди, смеялся, махал руками. А сзади шёл Артём, его отец. Тот, которого он никогда не знал, но который пришёл за ним. И Серый знал, что теперь всё будет по-другому. Теперь он не один. У него есть семья. Есть брат, есть отец. Он чувствовал, что однажды снова произнесёт слово "Папа", но пока он просто идёт по дорожке, которая ведет его к дому. К настоящему дому. К дому, где его бабушка печет пироги и тоже ждёт его, Сергея Артёмовича Морозова.

Он догнал Серёжку, взял его за руку, и они пошли вместе — два брата, два Серёжи.

 И за спиной у них остался детский дом, у окон которого собрались ребята и с нескрываемой завистью смотрели на уходящего мальчика, который обрёл семью.

Артём открыл дверцу машины, и мальчишки залезли на заднее сиденье. Серёжка что-то щебетал про то, как они будут жить вместе. Серый слушал, улыбался и молчал. Ему не нужно было говорить. Он просто сидел рядом с братом и чувствовал, как внутри него, там, где была пустота, появлялось что-то тёплое, светлое, живое. Семья.
Артём сел за руль, посмотрел в зеркало заднего вида на своих сыновей и улыбнулся.
— Поехали домой, братишки.

За окном проплывали улицы города. Летнее солнце светило ярко, щедро даря своё тепло, и казалось, что весь мир улыбается им вслед.

11.08.2026