Сказки кукол для взрослых

«Сказки кукол для взрослых»

1. Трильская золушка.
2. Пушкин дремлет.
3. Снежная королева живёт под Питером.
4. Феи в укропе.
5. Гаремная.
6. На даче.
7. Жанна без костра.
8. Пирожки.
9. Сад цветёт.



        ТРИЛЬСКАЯ ЗОЛУШКА.

Как только деревянный шут Пербакуль зажёг огарок свечки в маленьком фонарике на полу шкафа, куклы сразу оживились, зашуршали, зашептались. Те, что висели на верхних крючках, смело попрыгали вниз и сели тесно вокруг фонарика. Кукол запирают в шкафу до следующего спектакля, - там и происходят разговоры или рассказываются сказки.
Красно-копчёный нос Пербакуля и его семнадцать крепких деревянных зубов красиво освещались пламенем свечки. Отблеск огня попал на его сине-фиолетовый костюм с золотыми пуговицами и на коленку в голубом чулке.
Куклы нетерпеливо поёживались, сидя кружком, переглядывались, изредка слегка стукаясь деревянными лобиками, и вздыхали предвосхищённо.
Наконец, свет огня заиграл в хитроумных глазах Пербакуля, он поцеловал кого-то рядом в фарфоровую щечку и многозначительно начал:
– Знаете ли вы, братцы, сказку "Золушка"?
– Сто раз слыхали, - шепелявя букву "с", сказал рыжий Ангелочек в рубашке с ватными крылышками и тут же получил по щеке деревянной ладошкой соседки. Ею была крупная, простоватая на вид Гимнастка в малиновых колготках, короткой юбочке в блестках, с грубо нарисованными бровями.
– Известное дело, – продолжал Пербакуль, – но люди переврали её.
А было так. В очень давние времена земля делилась на маленькие королевства. В долинах, на берегах морей располагались королевства людей, в дремучих лесах – королевства эльфов и фей, а под землёй властвовали гномы. И все друг о друге знали.
Так было до тех пор, пока не изменились взгляды людей на сокровища. Ведь богатством тогда считались лучшие качества души – доброта, благородство, скромность, чистота и другие. Недаром в слове "богатство" – корень "Бог". Это были Его дары всем существам мира. Это не портилось временем и молью, не ржавело, не горело в огне и не плесневело от воды. Но человек вдруг стал предпочитать другие "сокровища" – золото, серебро, драгоценные камни и прочее. Это всё нужно было накапливать, чтобы быть лучше других.
– Как накапливать? – поинтересовались овечки из Рождественского вертепа.
 – Отбирать у других и складывать у себя, - сверкнул глазом Пербакуль. - Люди почти совсем выпотрошили королевства гномов, у которых было много золота, алмазов и изумрудов. А королевства эльфов просто-напросто присоединили к своим землям, чтобы быть "богаче".
И вот тогда люди, которые ослепли от блеска золота и камней, перестали видеть эльфов, гномов и фей. И Лик Бога-Творца тоже. Они видели Его только как небо с Солнцем и звездами, пустыни, океаны, леса и прочее. Они ругали дождь осенью и солнце в жару, друг друга и весь мир, становясь уж совсем похожими на спятивших с ума.
 Но самое удивительное то, что они почти совсем потеряли Радость и Покой из былых своих сокровищ. То есть, чувство счастья. Покоя не было в помине: люди всегда чего-то хотели, потому что ими завладели не творческие, а алчные желания, они всегда боялись чего-то потерять.

– Что потерять? – спросили куклы в один голос.
– Во-первых, жизнь, потому что они перестали чувствовать себя вечными…
– Вот, правда, дураки, они же даже называются чело-вечные! – пробасил Пират с заложенным носом.
– Во-вторых, боялись потерять свои вещественные "богатства" и многое другое, а от этого страха ими завладели болезни.
– Бедненькие человечки! – расплакалась фарфоровая Пастушка. Куклы успокоили её и опять уставились на Пербакуля детскими глазками.
– Не все люди ослепли, – подняв палец, изрёк Пербакуль. Куклы в порыве восторга зааплодировали. Когда затих стук ладошек, арапчонок сказал:
– А дети их видят!
Куклы согласно залопотали, словно сто бабочек захлопали крылышками:    
– Дети … эльфов, фей … видят … да!..
– Да, но эльфы и прочие другие являются детям очень осторожно, иногда только во сне, в воображении, – задумчиво продолжал Пербакуль.
– Почему? – спросила Гимнастка.
– Еще тогда, в те давние времена короли-люди всех государств собрались и решили объявлять тех, кто видит гномов, фей и эльфов – больными, умалишёнными.
Прошло время, и люди вообще стали забывать правду. Они на самом деле думали, что кроме них самих, никаких разумных существ нет ни на Земле, ни на других планетах.
– Что уж говорить о животных, деревьях, цветах и куклах! – вздохнул давно не стираный Пьеро, и с минуту все молчали, а огонёк в фонарике безмолвно поддакивал.
Тишину нарушил Лекарь:
– Что же с Золушкой?
– Ну да, – Пербакуль почесал нос, – слушайте.

Мелеандр, принц Трильский, вернулся из дальних странствий. Целый месяц он по очереди гостил в двадцати семи королевствах: где один день, где два, а где – только пообедал. Дело в том, что месяц назад ему исполнилось восемнадцать, и он решил жениться. Сразу же после дня рождения, простившись с отцом, – королем Трильским, – Мелеандр уехал искать невесту среди принцесс других государств.
И вот теперь он вернулся, сидит в саду замка на мраморной скамейке с подушками и грустит: ни к одной из принцесс, - а среди них были и красавицы, - его сердце не воспылало любовью. Оно очевидно молчало.
Тут, по зелёной травке, кувырками через голову, приблизился к принцу королевский шут Пи…

- У него настоящее кукольное имя! Он был марионеткой? – встрепенулись куклы.
- Нет, но он был профессиональным шутом: полным дураком с чистым от стереотипов, непосредственным взглядом на вещи. Он принадлежал королю.  Короли имеют право на советчиков разного калибра, от министра до шута.
- А кто посередине? – спросил Ангелочек.
- Кормилица и попугай! Не перебивайте меня! – завопил Пербакуль так, что задрожали стёклышки фонарика.

Шут сел у ног принца.
- Я знаю, что крылышки мёртвых птиц, которыми украшают свои шляпки многие красавицы, воняют. Шляпы надо украшать цветами.
- Затхлые перья?.. Смешно, слишком мудро, объяснись проще, - грустил принц Мелеандр.
- Соберите на балу в вашем замке девиц нашего королевства, - посоветовал Пи, но принц вздохнул в ответ:
- Я боюсь, что наши юные маркизы и графини подражают моде заграничных принцесс. Я имею в виду мёртвые перья.
  Шут был доволен, что принц разговаривает с ним на языке шутов, которому Пи с детства подучивал принца в шутку. Шут снял свою ушастую шапочку и подставил бритую голову солнышку:
- А вы, ваше высочество, полагаете ли вы, что женщину украшает только титул?
 Принц был романтиком и совсем так не думал. По пути к дворцам он внимательно рассматривал и простых крестьянок, разговаривал с ними, дарил цветы. Он взял шута (тот был размером с обезьяну), посадил его рядом с собою. Это означало, что принц готов выслушать совет:
- Тогда, ваше высочество, пригласите на бал и кружевниц с золотошвейками. А чем плоха дочь булочника с улицы "Спятивших одуванчиков»?
 - Какого цвета у неё глаза? – смеялся в ответ принц, убегая от Пи.
- Розового! – подражал голосу девушек шут.
 Про себя он подумал: «Супруг-ребёнок – это кошмар из страшной сказки».
Воистину, королевская прихоть: собрать на бал таких разных девушек! Эльжинор Пятый, Король Трильский, одобрил затею сына, и Мелеандр из его покоев в высокой башне замка поехал по перилам вниз отдавать приказы о праздничных лакомствах. Ведь девушки должны отведать ароматного мороженого, тающих во рту конфет, любых воображаемых фруктов и ягод, а также нежного вина. Были заказаны три тысячи фонариков, чтобы все цветы в саду были освещены в праздничный вечер. 
Мелеандр нанял три сотни писцов, чтобы на голубой бумаге написать приглашения всем девушкам королевства, которым исполнилось шестнадцать лет.
 Вечером, накануне бала, отец и сын ужинали у камина вдвоём. Королева-мать умерла совсем молодой, когда принц ещё лежал в колыбели. Мать ему заменила кормилица, которая рассказывала Мелеандру сказки о феях и гномах. Но мальчика больше интересовала игра в мяч, затем кораблики, лошади, охота, шахматы, впрочем, как и многих других молодых людей.
 - Сын мой, – спросил король, – надеюсь, вы выберете себе невесту по голосу сердца?
-  О, да, отец, я уже видел много красавиц и знаю, что одних прелестных глаз и плеч мне недостаточно. Ту, которую выберет моё сердце, я подведу к вам на балу.
Цветной конвертик из дворца достиг и небольшой усадьбы в лесу, где жила вдова главного лесничего королевства со своими двумя дочерьми. Третья девушка по имени Сильфина была падчерицей, дочерью покойного мужа. После его смерти вдова заболела от страха, потому что не знала, кому муж завещал дом и наследство. Документ же гласил: по достижении восемнадцати лет всё переходило к его родной дочери. Конечно, мачеха решила уморить девчонку, но как можно естественнее, и случай подсказал ей способ.
Три дня после смерти мужа она лежала в постели в плену суетливых мыслей и в траурном пеньюаре. И вот она попросила Сильфину принести ей чашечку кофе. Добрая девушка тотчас же исполнила её просьбу. Постепенно просьбы становились всё труднее, и наследница незаметно превратилась в служанку, выполнявшую всю работу по дому, включая ремонт крыши. Однако, здоровья у неё не убавлялось, а красота расцветала.
Мачехе было невдомёк, что девушке кто-то помогает: они жили вдали от города, в лесу. Обязанности королевского лесничего исполнял другой, назначенный королём, подданный, который жил с противоположной стороны необъятного леса. Так что вдова-лесничиха злилась всё больше, но не способна была допустить мысли о чуде, как и все "слепые" люди.
А происходило следующее. По утрам Сильфина просыпалась в своей маленькой комнатке под крышей с чувством Радости и Покоя! Это были те самые сокровища, утраченные многими, но не всеми. Итак, она была богата ощущением счастья. А что ещё нужно богатому человеку? Сильфина заправляла свою постельку старым кружевным покрывалом с аккуратно заштопанными дырочками и наклонялась под кровать, чтобы поцеловать домашних эльфов. Да! Она их видела, только никому не говорила. Впрочем, до них ведь и никому не было дела.
И пока лесничиха с дочками спали до полудня, невидимые гномы успевали сделать в доме всю работу Сильфины, а сама она убегала в лес к феям, эльфам и русалкам учиться премудростям мира. Вернувшись домой к обеду, когда все просыпались, она до вечера служила своим «господам», конечно, не без помощи гномов и домового.
Приглашение во дворец прибавило нашей Золушке хлопот. Мачеха хотела бы не пустить падчерицу на бал, но побоялась нарушить королевский приказ. Тогда она, на всякий случай, как раз накануне бала, задала девушке работы на три месяца вперёд и сказала: «Как закончишь, сразу же на бал, детка». Ну, это вы всё знаете.
Только троица в перьях укатила, друзья Сильфины собрались в доме и принялись за работу по дому. А её крёстная мать, фея Лио, сотворила одноместную карету с лошадкой и кучером. Одарив прелестную девушку сказочной красоты бальным платьем, причесав её по последней эльфийской моде, поцеловав на прощание, фея Лио наказала вернуться домой в полночь.
И, наконец, Золушка Трильского королевства поехала на бал.
Конечно же, девушка, с рождения окруженная эльфами и феями, воспитанная ими, безусловно, отличалась от всех остальных, и сама была похожа на фею в своём платье цвета лепестка белой розы и таком же лёгком, как лепесток, нежном и простом. Гномы украсили её запястья двумя тонкими браслетами, усыпанными крошечными бриллиантами, а русалки подарили Сильфине чулки и перчатки из паутинки. Эльфы расчесали её волосы, надели на них тонкую золотую сеточку, заколов её свежей розовой розой, а фея Лио собственноручно обула её маленькие ножки в хрустальные туфельки. При каждом шаге девушки раздавался еле слышный музыкальный звон. Конечно, такой наряд мог существовать только несколько часов…
Когда принц Мелеандр увидел Золушку, он потерял дар речи. Он подал руку незнакомке, провёл её по залу, в беспамятстве восхищения покружился в танце с нею и опомнился только тогда, когда в залу вошел король Эльжинор Пятый.
Все гости обернулись в его сторону и склонились, а голубые глаза Сильфины встретились со взором короля. Принц передал отцу её руку и … весь вечер король танцевал с неведомой гостьей. В полночь девушка куда-то незаметно исчезла. Лишь на ступеньке парадной лестницы обнаружили крохотную хрустальную туфельку.
На следующий день обыскали всё королевство в поисках пропавшей красавицы.  Потом её туфельку решили примерить всем девицам королевства по безумной идее принца-романтика.
- Вы не можете узнать её без туфельки? – мрачно спросил король сына и удалился к себе в башню.
Он сел в дубовое кресло у окна и его окружили эльфы.
- Не хочешь ли эльфийского вина? – спросили они его, загадочно улыбаясь. Ведь эльфам известно всё, что написано в книге судьбы.
- Нет, благодарю, - отвечал им король, глядя вдаль, и его тёмные ресницы опустились. Перед его внутренним взором сразу же предстала она… Вот уже в сотый раз со вчерашнего вечера на внутренний взор Эльжинора Пятого набежала тень печали: в избраннице своего сына он видел вторую половину своей души… И это случилось в первое же мгновение их встречи на балу!
Король открыл глаза. Уже наступило утро. Во дворе запрягали лошадей для принца, который спешил отыскать по туфельке красавицу. Слуги бегали с крыльца во двор и обратно, дворцовые псы лаяли.
 Когда всё стихло, король накинул плащ, вышел из своей комнаты и направился… к кормилице. Она уже давно никого не кормила, а просто жила во дворце. Королю вдруг захотелось просто заглянуть в её умные, старые, ясные глаза. Он приоткрыл дверь её комнаты: кормилица пила кофе с феей Лио.
 Не сказав им ни слова, король сел на коня и ускакал в самую гущу леса. Там ему всегда легче думалось. Он и не знал, что много лет, в гуще этого самого леса хорошо думалось и ей.
Тем временем, принц Мелеандр, отыскав Золушку со второй туфелькой, возвращался во дворец. Он был счастлив, но девушка вела себя странно. Она улыбалась ему, но только очень вежливо. Когда они вошли во двор замка, и Пи сказал, что король куда-то выехал верхом, прелестные голубые глаза незнакомки наполнились слезами. Принц побежал за придворными музыкантами, а Пи предложил Золушке побыть её кавалером и погулять с нею в саду.
Сильфина шла с шутом по узкой дорожке среди кустов жасмина, а феи только успевали ловить её слезинки двумя руками, чтобы они не потекли по щекам. Это одно из обычных занятий фей, когда люди плачут.
Золушка села на траву. На ней было новое, подаренное феями с утра, голубое платье, вышитое цветами нежнейших оттенков. Вдруг эльфы стали кружиться вокруг девушки в хороводе, петь свои лесные песни. И тут же горбатенький шут Пи тоже начал напевать эту мелодию, хитро улыбаясь Сильфине. Она видела, как он щекотал фей и целовал эльфов и гномов, усевшихся рядом с ним и так похожих на него. Девушка улыбнулась, с доверием глядя на горбунка, а все остальные хихикали весёлую мелодию. В песенке пелось о том, как два ручейка влюбились друг в друга. Весь лес знал эту песенку.
- Как ты зовёшь короля на языке фей? – спросила шута девушка.
- Жоан, - ответил дурацкий мудрец, - дай руку.
Он вывел Сильфину на поляну за ивами, откуда открывался вид на дорогу, ведущую от леса.  Вдали девушка увидела всадника, который во весь опор мчался к замку. Сердце её застучало, как птица, рвущаяся из клетки. Она шагнула вперёд, протянула руки и звонко закричала вдаль:
- Жоан!..


-Боже, невероятно, - ахнула кукольная Гимнастка, - так Золушка полюбила короля?
-А он её, - сказал рыжий Ангелочек.
-Но что принц? – подумала вслух благородного вида деревянная Колдунья. – Какая ценность в слишком молодом мужчине? Он ещё пуст, как весеннее поле. Его сердце ещё не знает всех ценностей любви, чтобы отдать их.
_ Да, говорят, зелёные помидоры кушать невкусно, - сказал Пьеро.
- Нет, похоже, его душа пока что зачарована только видимым миром. Возможно, когда-нибудь он очнётся, - бормотал Пербакуль.
- А как? 
 -Я не знаю его судьбы, - вздохнул Пербакуль, глядя на огонёк в фонарике, - я бы посоветовал ему побольше читать хороших книг, заняться наукой и философией, чтобы соединить их вместе. Тогда он выяснит, что мир устроен разумно, разнообразно и с любовью. Душа его обогатится этими знаниями и освободится.   
 -Точно! - рявкнул сиплый Пират и бесшумно выстрелил из мушкета.               
 - Он выяснит, что без Любви невозможно жить и тогда Она явится ему.   
 -Правильно. Пусть сначала узнает и полюбит мир. К нему вернутся настоящие сокровища, - согласно болтали куклы.
-Ребята, - проскрипел Пербакуль, - когда чувствуешь себя в тупике, надо начать всё сначала, двигаясь по другой дорожке. Пожелаем Принцу, чтобы он уехал на какой-нибудь островок в море со старой кормилицей и попросил её ещё раз рассказать ему все сказки его детства!
Куклы засмеялись:
-Мы пожелаем вспомнить детские сказки всем людям!
Фонарик тоже смеялся, мерцая и трепеща, а потом горел ещё долго, пока в нём не кончилось масло. Куклы смотрели на огонёк молча, и даже старый шкаф затаил дыхание, потому что чувствовал, что он, шкаф, полон невидимым ласковым светом кукольной молитвы.





ПУШКИН ДРЕМЛЕТ.


Единственная стоящая цель в жизни – это прояснение сознания.
Петрушка.

     Под Старый Новый год после спектакля Мастер Иоганн Лис закрыл шкаф с куклами и ушёл. У кукол начался было праздник, но получился настоящий балаган.
    Зачинщиком безобразия был Петрушка. Он предложил всем махнуть в декорации пушкинского домика в Михайловском. Это был старый буфет, перестроенный для спектакля о поэте: на первом этаже (полка буфета) как бы жила Арина Родионовна. Там висела иконка с лампадкой, стояла печка и аккуратно застеленная кроватка, на которую все и уселись. На кровати поэта, на втором «этаже» буфета, был страшный беспорядок по замыслу спектакля: взъерошенная простыня, подушка на полу. Поэт как бы уронил её и вот она валяется. Мастер её даже на клей посадил.
     Но сначала было не так. Кукла Пушкин всё время молчала, а Петрушка хотел развеселиться и предложил «налить» поэту. На что Пушкин изрёк первые и последние за этот вечер слова: «А где же кружка?»
     Все так обрадовались его голосу! Весело толкая друг друга, куклы долго искали кружку или «налить», но не нашли, потому что в театре ни того, ни другого отродясь не было в реквизите.
      Тогда было предложено поиграть, как будто все уже во хмелю, но знойная Зарема упёрлась.
- А ты напряги сознание, - посоветовал ей Петрушка, - и притворись, что ты уже пьяненькая!
- Сознание - штука хитрая, - мрачно заявил Фауст, - фиг сдвинешь.
- Может, попробовать изменить сознание мягким битьём? – посоветовал кто-то из плюша.
- Братцы, - настаивал Петрушка, - сорвём тормоза! Не актёры, что-
ли?
    Вдруг Пушкин икнул, все восприняли это как сигнал к перевоплощению и уже сразу «пьяные» повалили в буфет, к Родионовне на кровать. Русалке не хватило места, но она уселась на колени к Моцарту. Тот не возражал. Сальери возился в углу с шарманкой, пытаясь её наладить. Родионовна смирно поправила на стене картинку, вышитую бисером, и куда-то запропастилась до утра. Петрушка потряс Пушкина за плечо:
-  Хорошо, что он молчит. Сегодня я за него буду его сказки рассказывать.
    Куклам, как существам, привычным к тому, что мир полон разных реальностей, было ясно, что Родионовна рассказывает Пушкину одно, он записывает другое, все читают третье, а Петрушка собрался всё это излагать по-своему. И он начал.

  -Жил-был царь Дадон в своей земле... Совершенный дадон. Ни выводов, ни размышлений. Ест, спит и моргает. Сплошная немощь. А с жизнью же так нельзя, - одни авансы иметь. Ну и долежался до испытаний.
     Является к нему лучшая треть его существа - Мудрец. Но Дадон и есть «дадон», он сам себя не признал, а увидел только постороннего старикашку.  А тот с подарком:
- На тебе, - говорит, - будильник золотой в виде петуха, чтобы ты лихо не проспал.
     Дадон по имени и сути понял всё буквально. Нет, чтобы внутри себя лихо стеречь, нет: он птицу прицепил в центре города, чтобы петух иноземного врага приближение наблюдал. Некоторые так с ценными вещами и поступают: приспосабливают к своим глупостям, хоть не доверяй им волшебные вещи! Хорошо ещё орехи металлическим петушком колоть не стал... Ну и ладно петуху, он своё дело знает, заводной.
      А лихо всякое не простое: как внутреннее лихо подымается, а на него не обращают внимания, так оно снаружи появляется. Так и тут было. С одной стороны, Дадон опять ленью изошёл, а с другой стороны, иноземцы пошли на царство.
     Петух-молодец тут по обоим лихам звонить и начал. Все забегали. Дадон - ну искать на минус хоть плюс какой-нибудь. Поскрёб и нашёл своих двух сыновей, последние сокровища души своей. Одного за другим на иноземного врага и напустил.
      Ушли дети и не вернулись. А петух опять кукарекает.

-  Бедненький Дадон! - вдруг встряла Русалка. - Кто же курий язык понять может? Мало ли что петух там говорит? Почему словами не объяснить человеку, где у него лихо?
- Дорогая рыба, сказка эта про несознательность человечества, - пояснил Петрушка. - Будильников у него было - хоть пруд пруди, хотя бы и писателей, которые своим творчеством старались человека ото сна избавить. Будили, будили! Толстой всей глыбой наваливался, Достоевский доставал, Горький горечью сыпал, авось поедят, проснутся! Блок – блоками чувств сыпал, Маяковский - маячок давал, Чехов чехвостил мягко, как врач, дедушка Крылов крыльями махал, чтобы туман рассеять для ясности, Зощенко тоже хорошо писал, а Пушкин - пушками палил!
- Ладно, продолжай, - распорядилась Зарема.

  -Так вот. Петух звонит опять, а послать на врага некого. Сам собрался Дадон. Доехал до шатра в блёстках и уже дивится. А когда из шатра тётка в прозрачных штанах вылезла, так и готов стал.
  Не привыкши всё мудро рассматривать, Дадон видит только Шемаханку в сапфирах и кольцах и больше ничего не видит.

- А что это за загадка? - спросил Моцарт.
- Шемаханка эта только с виду иностранная красавица-царица, а это Майя.
- Кто? - Зарема нахмурила чёрные брови.
 - Встретился, братцы, Дадон, как и все люди в жизни встречаются, с Майей. А это - все губительные прелести мира, как то: блеск, мишура, чрезмерные удовольствия, шипучие страсти, жизнепрожигание, иллюзии и мга. И всё это олицетворяла собою Шемаханка. Сплошную ловушку. Дадон попался.
    Ну что? Сел и поехал, держа в объятиях всю эту дрянь. Но тут, в надежде спасти остатки его разума, на помощь является его внутренний Мудрец. ( Дадон думает, что он внешний.)
    И просит:
- Отдай мне, - говорит, - Шемаханку, хотя бы как плату за петуха.
Хотел он, как друг, Дадона от иллюзии избавить. Но царь Дадон-то видит бабу! Рассердился и последние свои мозги вышиб: убил палкой Мудреца. В себе. И снаружи.
    Шемаханка, как и положено иллюзии, тут же растворилась в пространстве, а петушок видит такое дело: вроде был Дадон, человек, а стал, даже в глазах петуха, совершенным ничтожеством, вроде червячка.
    Ну, петух его и склевал.

  Все молчали.
- Ай да Пушкин, - тяфкнула злая петрушкина собачка Муха из спектакля «Балаган».
- Не тронь поэта! Это всё петрушкина болтовня, - сказала Русалка.
   На что собачонка злобно ответила:
- А ты хоть бы в общество титишник надела!
   После этого сразу никто не посмел взглянуть на сто раз всеми виденные голые грудки Русалки. Только пару минут спустя, кое-кто таки глянул украдкой на них, но сразу увёл глаза. Но многие подумали: Русалка в бюстгальтере - смешно. Всё-таки природа, пусть будет самой собою.
- А почему, собственно, прелести жизни обязательно губительны? – со стуком чмокнул Русалку Моцарт.
- Есть прелести, а есть радости, - тявкала опять собачка Муха.
- Думаю, так, - поскрёб шапку Петрушка. – Прелести губят, а радости спасают. Или нет?
- А как их различать? – озадачился по своей привычке Фауст.
    Подала голос Зарема:
- Эх, Фауст, богослов, это твоя сказка. Только сам ты не Шемаханке поддался, а кому похуже. Выводов так и не сделал?
Куклы загалдели:
- Братцы мне не в радость эти разговоры. Вся эта нудная внутренняя метаморфоза…
- А я любуюсь толстухами, выбирающими выпечку!
- Причём тут это, балда?
- Они тоже прелесть выбирают – булки…
- Он жизнелюб, любуется и радуется!
- Пусть люди не стесняются быть самими собою, а?
- А давайте, все будни превратим в праздники!
- Братцы, а как всё же различить радости и прелести?
- У кого будни, а у кого – блудни. Вот и вся разница.
В этот момент пришла Арина Родионовна. Она, игнорируя вечеринку, молча подошла к задремавшей кукле-Пушкину и подоткнула ему под спину вышитую подушечку. Потом она окинула всех строгим взглядом и вздохнула:
- Мелете, мелете, что молоть? Всё же ясно, как в сказке. Каждый сам себе всё выбирает. Только сначала знай, что за всё, что выбрал себе, сам и отвечаешь.
    В этот момент Сальери починил шарманку. Она фальшиво заныла и заквакала что-то приятное.
    Пушкин засмеялся.


СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА ЖИВЁТ ПОД ПИТЕРОМ


Если обычную воду из-под крана заморозить как следует, она освобождается от вредных примесей и становится чистой. Вот и вся сказка о Снежной Королеве.


Однажды Мастер кукол куда-то поехал. Куда – куклы не знали. Он положил в небольшой кожаный чемодан чистую рубашку, носки, записную книжку и двух кукол: плясунью Сиситу и мага Румб;льто. В поездке куклы несколько раз представали перед публикой. Сисита плясала, а Румбольто превращал её в разные предметы и обратно.
Внутри чемодана было темно. Куклам-артистам не привыкать к этому. И всё же маленькая дырочка в коже чемодана позволяла пользоваться ею как окошком. То куклы видели, как Мастер пьёт чай в поезде, то перед ними мелькали обсыпанные снегом кусты. Ведь была зима.
Очень обидно, что чаще, чем кукол, Мастер вынимал свою записную книжку и что-то писал в ней. Куклы предположили, что Мастер сочиняет новую сказку и, как только блокнот оказался опять в чемодане, деревянные артисты решили его полистать.
Головы у обоих были деревянными с раскрашенными личиками. Маг Румбольто красовался в фиолетовой мантии с золотыми звездами, чёрном бархатном колпаке и золотых туфлях. Его кудрявая седая борода свисала поверх пышного воротника из алого газа. Сисита красовалась корсетом из золотой парчи, с двумя клюквенными бусинами на каждой грудке. В пляске она размахивала красной капроновой юбкой, показывая сиреневые чулки, и стучала туфельками.
Мастер действительно сочинял сказку.

Жили-были мальчик и девочка. Девочка по имени Герда, а мальчик по фамилии Каев. Они были вместе с самого детства: жили в одном дворе, закончили одну школу. Потом Каев ушел в армию, а Герда его ждала. Она училась на компьютерных курсах, подрабатывала в редакции одного журнала курьером.
Когда Каев вернулся, они поженились, сняли комнату и стали опять жить вместе.
Как-то Герда принесла в редакцию несколько рисунков Каева. Их напечатали в журнале, потом где-то ещё, затем последовала небольшая выставка его графики, заказ на оформление книги, ещё одна выставка, с которой раскупили почти все его работы.
Каева стали приглашать на приемы и презентации, в модных журналах помещали интервью с ним, статьи о нём. Вот уже телевидение, встречи, новоявленные поклонники, заказчики, занесение в список секс-символов, – словом, богемная жизнь слопала Каева, как жаба комара. В короткий срок.
По "европам" он ездил  один, а Герда всё работала в редакции, по вечерам пила чай с хозяйкой квартиры, интеллигентной старушкой, чрезмерно разводившей цветы.
– Богема его съела, – вздыхала Герда.
– Жизнь, а не богема, – хлебала чай старушка.
– Он всегда знал, что он гений. И я знала, – удерживала слёзы Герда.
– Поставил себя выше жизни – получит от неё по носу, – колола сахарок старушка.
Каев возвращался из "европ" нехотя, тихо раздражаясь дома всему. Ткнувшись поочередно в четыре угла комнаты, сразу же уезжал в свою мастерскую: он купил просторную квартиру окнами на набережную Фонтанки. Каев действительно много работал, надо было выполнять заказы, но Герда чувствовала сердцем, что любовь его к ней – увы, остыла. Они виделись всё реже и короче.
Вскоре настало время, когда можно было сказать, что их отношения совсем прекратились. Герда по-прежнему жила у старушки, но из редакции ушла работать сначала в цветочный магазин, а потом в Ботанический сад, где под руководством специалистов целыми днями возилась с растениями, участвуя в каких-то выставках и проектах.
Её любовь затаилась после ожога разлуки, превратившись в тихую ноту боли, которая ныла без пауз, днем и ночью. Иногда в саду девушка намеренно не надевала перчаток, пересаживая цветы: погружала в прохладную мокрую землю пальцы и боль утихала.
В выходной день Герда собирала вещи Каева в кучу в середине комнаты и ложилась на них. Это был не сон и не бодрствование, не пляски мыслей, не наждак желаний, не смерть и не жизнь. Это было нигде и ничто. После этого можно было пить чай с соседкой, стирать, читать.
Но однажды к Герде пожаловали новые незваные гости: негодование, отчаяние и жалость к себе. Троица орала свои песни на слова «за что? всегда был рядом, а теперь нет?» и прочее, в том же духе, переворачивающее внутренности. Эти "подружки" знали, что делали, потому что, через несколько дней этого ора в голове, Герда схватила трубку, набрала телефон мастерской и, конечно же, услышала женский голос, который любезно пошел звать Каева. И это не был голос экономки.
Благоразумная Герда, очаровательная, спокойная Герда, похожая на ангела Герда, никогда и не предполагала, что и ревность может сдавить её стокилограммовым осьминогом.
Повалил снег, заболела голова, пропал аппетит, и Герда опять была нигде целый месяц, только теперь эта боль напоминала зубную.
В новогодний вечер она сказала хозяйке, что приглашена в гости, надела изящные замшевые туфли, пальто, шарф и вышла на расцвеченную огнями набережную. Она пошла по ней, мимо закрытого на зиму Летнего сада, намереваясь пройти на Дворцовую площадь к большой ёлке, но по дороге, видимо, замерзла на ходу. Потеряв сознание, Герда оказалась в реке.

Каев и в самом деле очень много работал и почти забыл о Герде, а когда он познакомился с какой-то женщиной, которая привлекла его, Герда окончательно стала воспоминанием детства. С этой женщиной постепенно он тоже виделся всё реже. Больше всего ему нравилось ощущение свободы.
Это было, пожалуй, единственной причиной разрыва с Гердой и дальнейшего одиночества. Он чувствовал, что Герда страдает, но не обижается. А боль – пройдет.

В речке оказалось тепло, легко и приятно. «Это Фонтанка? Или Зимняя канавка?» Мысли текли спокойно. Пока ещё было не всё ясно видно, - только весёлые огоньки в тумане. Вкусно пахло сдобными пирогами, где-то слышался праздник - смех и музыка.
Герда почувствовала, что она как-то мягко и сладко опрокидывается на спину в наполненную золотым светом лодку и плывёт.
– А это не гроб? – спросила она с улыбкой и лодка ей ответила:
– Полежи здесь свободно, почувствуй себя женщиной, наконец.
Герда увидела на себе, словно парящее, тонкое платье из сияющей перламутром сеточки, усыпанное живыми белыми розочками. Вдруг платье растаяло, и Герда ощутила себя обнаженной, голой. Она потянулась, тело, словно разломило в неге, как раскрывающийся цветок.
 –  Мы плывем к нему? – спросила она добрую лодку, но вдруг всё исчезло и Герда оказалась на зеленой лужайке. Она села, оглядываясь. В это время чьи-то ароматные ладони закрыли её глаза. Это была старушка – хозяйка по квартире. Она улыбалась и придерживала рукой платье "помпадур", старое, разрисованное цветами, но очень красивое.
Герда, оказавшаяся теперь в длинной белой рубашке, встала и пошла за старушкой в её садик. "И здесь цветы, как на работе и дома," – подумала Герда, усаживаясь в беседке к столику с чаем.
– Попробуй вишни, – сказала старушка, не снимая за столом своей шляпки, похожей на плетёную сковородку.
– Я хочу пить, – сказала Герда и потом, словно кто-то выдавливал из неё эти слова, а она их повторяла, как кукушка в часах.
– Пей! – сказала хозяйка и расколола сахарок. С этим звуком всё опять переменилось. Герда лежала в своей кровати дома на улице Чайковского, а соседка поила её липовым чаем.
Выяснилось, что Герду сразу же выловили из Фонтанки и отвезли в реанимацию. Несколько дней назад её вернули домой долечивать воспаление легких. Герда изредка являлась в сознание: добрая старушка ухаживала за ней, как родная бабушка. Но жизнь в городской квартире теперь казалась ей не совсем необходимой, а всё самое интересное длилось дольше, и было очень реальным. То, что во сне.
– Он умер? – спрашивала Герда ласточек над рекой.
– Его нет на небе, – чирикали они.
– Наши корни в земле, – говорили цветы, – но там его нет.
– Куда он денется? Вернётся! Мы его подождем здесь, да? – ворковала старушка-садовница и взбивала для Герды "красные шелковые перинки, набитые синими фиалками".
Со временем Герда, видимо, так надоела всем окружающим существам своими расспросами "о нём", что был устроен мягкий цветочный суд. Старушка и Герда сидели в резных креслах посредине цветущей клумбы. На Герде тоже было платье «помпадур» алого цвета.
– Чувствуешь ли ты к нему страсть?  – жарко спросила огненная лилия.
Герда представила себе "страсть" и сказала:
– Нет.
– Он – твой рыцарь, и уехал в далекие края. Ты сможешь ждать его на балконе много-много лет? – коварно обвился вокруг ноги розовый вьюнок.
– Нет, не смогу, – с ужасом призналась себе Герда.
– Представь себе нежнейшую семейную идиллию с тремя хорошенькими детками, собачкой, качельками… – напевал подснежник.
– Нет, наверное, – с удивлением обнаружила Герда.
– Может быть, как-то очень красиво умереть вместе? – всхлипнул гиацинт.
– Упаси Бог!
– Может, лучше любить себя? – предложил нарцисс.
– Не знаю, – устало ответила девушка.
– Значит, он тебе как брат, – заключила старушка-прокурор, и суд закончился.
Приговор суда был так ужасен своей неожиданностью, что Герде захотелось убежать, что у неё легко получилось. Теперь вокруг были одни камни, даже деревьев не было видно. Зато на одном камне сидели две фиолетовые вороны, размером с медведя.
– Где Каев? – спросила Герда и вороны, оказавшиеся в роликовых ботинках с серебряными шнурками, с ветерком двинулись по дороге к вершине горы.
  Там возвышался замок. Герда побежала за ними. Её старинное красное платье трепал ветер. Когда стемнело, зажглись звёзды. Герда и вороны добрались до ворот замка и проникли внутрь.
– А Каев здесь?
У ворон в темноте светились глаза. Здесь всё было из камня: лестницы, стены, мебель, стража.
Вдруг вороньи глаза исчезают, и Герда стоит на пороге комнаты, озарённой жаром камина. Она входит, ступая по мягкому ковру, и видит на высоком шёлковом ложе под алым балдахином красивую голую женщину, с раскинутыми руками-ногами, а с нею рядом… Каева! Голого и прекрасного, ласкающего эту женщину! Они не видят Герду, а она стоит и мысленно говорит осьминогу внутри себя: "Пошел же вон, наконец". Ещё ей становится просто неудобно, как нечаянному свидетелю чьей-то близости.
Вдруг голая женщина замечает Герду, но та делает почтительный реверанс и говорит:
– Простите. Я вижу, как вы прекрасны, и как он любит вас. Ещё раз простите меня, я искренне желаю вам счастья!
Герда склоняет голову и чувствует только благоговение перед любовью. Уходя, она замечает, что там, на кровати, был не Каев, а другой, совсем не похожий на него мужчина. Затем любовники, не одеваясь, одаривают Герду роскошной серебристой шубкой и сапожками, дарят музыкальную шкатулку и маленькую тёплую карету.
– Я еду к Каеву, какое счастье! – думает Герда и правда испытывает счастье.
Вся карета заставлена корзиночками со свежими фруктами и сахарными крендельками. Герда сладко дремлет. Стук в дверцу прогоняет сон.
– Войдите! – с удивлением сказала Герда, ведь карета неслась быстро и весело.
В тот же миг напротив Герды появилось существо женского пола, ничем не примечательное. Оно не вызывало жалости, но и не пугало. Оно просто попросило бесцветным голосом отдать всё: шубу, еду, шкатулку, карету с лошадками. Герда отдала. Просит же человек. Одна мысль не давала ей покоя: на чём двигаться к Каеву? Словно прочитав эту мысль, существо подарило Герде глиняную фигурку зайца и растаяло вместе с каретой, крендельками и всем остальным.
Заяц на ладони Герды чихнул и раздулся до размера автомобиля. Он оказался, к тому же, липким: Герда никуда не упала, когда он с нею на спине рванул скачками в поле. Когда до леса осталось несколько скачков, у зайца вдруг вытянулись рога, он стал похож на оленя. Следующий скачок был последним, ибо "олень" со всего маху врезался лбом в дуб, взорвался и исчез, а у Герды в глазах вспыхнуло очень красивое северное сияние. Это соседская старушка зажгла на столике у кровати Герды ночник.
– Выпей-ка моё лекарство, дорогая, – сказала она, подавая Герде чай из трав.
– Спасибо, – Герда почувствовала от чая тепло в спине. – Мне гораздо лучше.
– Завтра приедет мой сын, – улыбалась старушка, пощипывая свой пуловер из английской шерсти.
Старушкин сын от финна-мужа жил в Финляндии. Когда Герда поправилась, он увез её к себе, в большой деревенский дом на берегу залива. Кроме них там никого не было. Финн ловил рыбу и ездил на вызовы (он оказался врачом), а Герда стала разводить цветы. Чтобы не лежать пластом и не думать о Каеве.

Естественное стремление человека к свободе перешло у Каева разумные пределы. В конце концов, он оказался совсем один, испортив отношения со всеми. Но самым скверным было исчезновение Музы. Она как-то незаметно упорхнула, оставив Каева в таком мраке, что можно было нащупать только бутылку. К счастью, Каев не пил вообще, не запил и теперь, а выпил всего лишь один раз. Но он напился так, что даже его Муза, находясь в это время очень далеко, содрогнулась, поёжилась и вздохнула печально.
Сознание исчезло в момент выдачи Каеву пальто в гардеробе ресторана. Вместо того чтобы взять машину, он спустился в метро. На конечной станции кто-то вывел его на улицу и посадил в пригородный автобус. Каев сошёл на какой-то остановке прямо в сугроб и уснул.
Следующий автобус высадил тётку с сумками. Она увидела торчащие из сугроба ноги и начала орать от страха, пока из следующего автобуса не вышел мужчина, и они оба начали ловить машину. Как ни странно, но Каева очень быстро забрала белая "ауди". За рулём сидела женщина в белой шубе и белых перчатках.
Наутро Каев проснулся от тошноты. Он лежал на заднем сидении в машине, под головой у него была подушка, ноги торчали в открытую дверцу. Машина стояла в кирпичном гараже, скорее, похожем на мастерскую художника: на стенах висели картины, под потолком – плетеный абажур. От калорифера шло тепло, а в окно заглядывал заснеженный куст калины с ягодами.
Во дворе Каев определил, что находится на чьей-то даче. Толпа заснеженных ёлок окружала каменный дом. Каев прошел по расчищенной дорожке к крыльцу, немного подумал, толкнул дверь и сразу почувствовал аромат горячего кофе. Его приятно замутило.
– Входите, смелее, – услышал он спокойный женский голос, налёг на дверь, вошёл и обомлел.
Он оказался в небольшом уютном холле: перед ним стояла крупная белая собака с человеческим взглядом телохранителя, а за нею – её хозяйка. "Она была так хороша! Он и представить себе не мог более умного, более пленительного лица". На ней был огромный вязаный из кроличьего белого пуха халат с перламутровыми пуговками, застегнутый до подбородка, с широкими рукавами. Каев-художник отметил большие светло-серые глаза, словно наполненные холодной прозрачной водой северного моря, слегка полные бледно-розовые губы, золотисто-пепельные волосы. "Королева", – промелькнуло у него в голове.
Стал ли он её пленником? Добровольно. Он потерял счёт времени, а внешний мир – свою значимость. Влюбился? Вряд ли этими словами можно было определить его состояние благоговения рыцаря, пажа перед Королевой, которое охватило Каева. Вот вам Полярная Звезда – попробуйте влюбиться.
На первом этаже - пол был белого мрамора с белыми медвежьими шкурами, а комнаты всего две: столовая и кабинет. Второй этаж был устлан белым шерстяным ковром: комната и ванная, с короткой лесенкой в небольшую башенку со спальней Королевы. Столовую сторожили белые скульптуры гномов – один на плечах другого. Корзину с едой приносила по утрам какая-то женщина, оставляла её в прихожей на столике и исчезала.
В кабинете, кроме книг и камина, стояло сухое дерево, упираясь ветвями в потолок, старинное кресло и небольшой письменный стол.
Всё в этом доме было удивительно и просто.
Кроме пса, здесь обитали белый кот и белая курица, которая вела себя очень тихо, а гадить ходила исключительно во двор через маленькую дверку на кухне.
Большую часть дня Каев был предоставлен себе. На второй день скука толкнула его к книгам. Он погрузился в чтение. Удивительно, но каждое утро после завтрака он стал уходить в книги, как заколдованный. Библиотека Королевы содержала что-то завораживающее сознание. Вскоре Каев стал зачитываться текстами, написанными на … совершенно незнакомых ему языках. Голова его, как компьютер, загружалась таинственными знаниями об истории Земли и других планет, звезд, галактик. Он наполнился невероятными понятиями о невероятном, как рождественский гусь черносливом.
К вечеру Королева выходила из своей спальни в башне, куда Каев не смел даже заглядывать, они ужинали и вели беседы, которые были как бы продолжением заколдованного книгами состояния. Однажды Королева рассказала сказку:
- На дне океана лежала двустворчатая ракушка.  Вокруг неё в странном танце плавали ныряльщики, и она читала их мысли: жемчуг, жемчуг...
«Какой  жемчуг? - думала ракушка, - где они его увидели? Я его не вижу, никогда не видела, ничего не хочу о нём знать!” И она уснула. А внутри неё, нелепого, шершавого, известкового чемоданчика, набитого слизью, таилась жемчужинка...
Ловец жемчуга бросил ракушку в корзину, потом её вскрыли ножом. Свет был такой яркий, что она потеряла сознание. Ракушку выбросили, она подсохла, остатки слизи вылизали мухи, а створки подхватил мальчишка и запустил ими в другого мальчика, но промахнулся. «Чемоданчик» шлёпнулся на дорогу и по нему проехала машина. “Так я - жемчужина?!” - подумала перламутровая бусинка, удобно устроившись в короне короля.         
– А я пустой. Я пуст, Королева, - сказал Каев, - ведь не в каждой ракушке есть жемчуг.
– Иди за мной, - стеклянно- повелительно сказала Королева и подвела Каева к большому зеркалу.
Каев заглянул в него и ледяной ужас снежной сороконожкой пополз по спине: в зеркале он никого не увидел.
– Тебя нет пока, - cказала Королева.
– Пока?!..
– Пока в тебе нет любви, тебя нет. Тебя  н и к т о  не видит, потому что ты не светишься. Ты темный во мраке, поэтому тебя и не видно. Тебя видят только те, кто тоже во мраке не светится.
Голова Каева трещала, как телевизор после окончания передач и он не заметил, как оказался в башенке с окном на замёрзшее озеро, в спальне самой Королевы, в её глубоких белых перинах. Она лежала рядом, а её волосы закрывали его, как сугроб, глаза сияли полярными звездами.
– Ну как, плохо без Бога? - спросила она.
– Без Бога? Причем тут... Мне просто плохо...
– А кто Он для тебя?
Каев замялся.
– Никто, - вежливо ответил он.
–Сирота, - тихо прозвенел голос Королевы по ту сторону окна.
Вдруг она плавно вскинула руки и потянулась. Каев почувствовал озноб.
– А хочешь, - её голос взлетел птицей вместе с Каевым над всем дачным посёлком и полетел к озеру, - «хочешь, я подарю тебе пару волшебных коньков и весь мир впридачу»?
Он впервые услышал её смех: обаятельный ксилофон из сосулек.
– Я тебе помогу, - она наклонилась над его лицом. - Скажи, без чего не было бы тебя?
– Без ... жизни, наверное.
– Браво, мальчик мой, но это не ответ, - улыбнулась Королева. - Без чего ты не можешь жить? Подумай.
Тут она поцеловала его между глаз мягкими резными губами. К горлу Каева подкатила дурнота такой силы, что показалась немыслимым блаженством, а голова почти с облегчением определила этот миг, как пришествие Смерти. Она улыбалась ему нежно и казалась самым любимым существом на свете.
Вдруг Каев почувствовал, что нет смерти как конца жизни. Нет пределов!.. Что за дивное чувство разливается по всему его существу! Да, существу, а не телу! Каев был больше, чем его тело, огромен и лёгок, радостен и... в е з д е! Он был повсюду!
– Я ... не могу... без Любви...
Тут Королева словно растаяла, исчезла вместе со своей улыбкой, а Вселенная превратилась в хоровод поющих цветочков, перемешанных с искрящимися хлопьями снега, бриллиантовой россыпью огней…

Каев открыл глаза. Он лежал у шоссе в глубоком снегу. Было темно.  Столпившиеся над ним звездочки на небе улыбались ему бриллиантовыми глазками.
“Бог и есть Любовь. Он во всём. И в тебе тоже. Любовь - это Истина. И только она есть смысл жизни.”
Кто-то снаружи или внутри Каева закончил свой урок. Прошлое перестало иметь для него значение, будущее не занимало его.  Он улыбался и не шевелился какое-то время.
– Какое счастье жить! – наконец произнёс он жизнеутверждающе бодро и начал выбираться из сугроба.
Он не сник, когда старушка-цветочница сообщила ему о нахождении Герды в Финляндии. Удивительное дело, какая же уютная эта жизнь! Это тепло старой квартиры, эта пряничная старушенция, горы её горшков с розами, треснутый кафель в ванной, ласковая вода и мыло, пьянящий чай и свежий сыр! Из старинного буфета он достал свой стакан в серебряном подстаканнике; кипяток полился из чайника горячей хрустальной струёй.
Каев не удивился, когда стукнула дверь и в прихожей явилась Герда: он словно знал, что она вернется. Он обрадовался, как -будто ребёнок увидел ангела. А она уронила чемодан не от неожиданности встречи, а потому, что она увидела  д р у г о г о  Каева. Таким она никогда не знала его. Он обнял её, - последние несколько снежинок вспорхнули с её волос и растаяли во тьме.
– Каев, милый мой Каев, наконец-то я тебя нашла!
Старушка в своей комнате улыбалась распустившимся розам, осторожно вскапывая вилочкой землю в горшках, и говорила им:
– Завтра Рождество!..
А в темноте прихожей, в старом зеркале отражались двое...


– Румби, а как верить в Бога? - спросила Сисита.
– Только вести образ жизни, - со значением произнес Румбольто деревянным ртом.
– Зачем?
– Выгодно, - поразмыслив, сообщил маг-затейник. – Сажай то, что потом сама есть захочешь и всё.
Одна из звёздочек на мантии мага замерцала.
– Румби, тогда мне надо начать любить жизнь. Это так хорошо! И выгодно: односторонней же любви не будет, раз везде гармония.
– Приятные хлопоты, - жмурился деревянный, - только не торгуйся.

…Mастер шёл по хрустящему ковру снега, придерживая поднятый воротник пальто. В чемоданчике, закутавшись в его рубашку, спали кукольным сном Румбольто и Сисита.
  А вокруг жил мир Любви. Кое-кто в этом мире ещё дремал, как куклы в чемодане, жемчуг в ракушке, и Любовь в каждом из нас... Но некоторые уже проснулись и чувствовали себя его неотъемлемой частью.


ФЕИ В УКРОПЕ.

               
                «Приютским детям
                Бог пошлет…»

                Франсуа Вийон.

  Два скомороха Прошка и Ерошка пробирались в темноте шкафа к щели света. Они невольно наступали на других кукол, как вдруг на их пути возникла непреодолимая преграда – громада куклы по имени Дама Жигонь, французского персонажа времен их буржуазной революции.
   Это была пышная тетка в зелёно-черном полосатом корсете с красной шнуровкой, с чёрными кудельками волос, прилепленных к маленькой головке. Брови её были также угольно-чёрные, а рот – страшно красен. К тому же, по роли она без конца рожала. Причём сразу взрослых и усатых кукол-солдат, кукол-художников и прочий сброд.
-А пройтись тут можно? – опасливо спросил Прошка.
-Вы же сейчас не будете рожать? - вежливо осведомился Ерошка.
    Дама Жигонь повернула в их сторону свою маленькую свирепую головку и произвела ртом неприличный звук.
-А ещё француженка, - ошалел Прошка.
-Брешут, что они очаровательны, - заключил Ерошка.
  Куклы заворчали разными голосами тут и там:
-Господа, куда вы прётесь?..
-Эти русские вечно выпендриваются…
-Мы к щели шкафной, - виновато сказал Прошка.
-Воздуха хочем, - оправдывался Ерошка.
-Сидеть! – рявкнула басом Жигонь и всё стихло.
    Через минуту звенящей тишины послышался шёпот:
-Сядьте же, а то она родит.
  В следующий миг послышался мощный удар, дверь шкафа распахнулась и внутрь хлынул солнечный свет из окна напротив. Это сделала Жигонь своей крохотной, но крепкой головёнкой с буклями.
-Браво, - сказали некоторые механически.
   Жигонь зевнула и заявила:
-По Парижу скучаю.
-Кто же по нему не скучает, - послышались голоса.
-Мадам, - сказал деревянный еврейский Портной, галантно поцеловав Жигонину лапу, - за вами ещё не было сказки!
  Все попросили что-нибудь о Париже.
-Расскажу об одном парижанине пятнадцатого века, - помолчав, сказала Жигонь. – Его звали Вийон, Франсуа Вийон. Он родился в Париже и прожил жизнь поэта, бродяги и пьяницы.
-Почему он ничего не смог получить за свои стихи, чтобы не бродить? - спросили несколько голосов сразу. Куклы знают горькую сторону странствий.
-Хорошо получают издатели после смерти автора, - со знанием дела кивал себе деревянный еврей.
-Именно, - басила дальше Жигонь, - но мой рассказ – о следующей жизни Франсуа. Родился он опять мальчиком, но теперь здесь, в России. А точнее, в затерянном уральском городишке под названием КукишИ.
- Вот тебе и на. Париж! –присвистнул всегда грустный Пьеро.
-Давайте же послушаем, братцы.
И Жигонь загудела.


  Ваня Августов поступил в Кукишёвский детский дом пяти лет от роду. Мальчик оказался немым. Его спросили, как зовут, может Ваня? Он кивнул. А фамилию записали в честь месяца поступления.
  И правда, в ту пору млел август и в Кукишах всё было пышно-зелено. Ваню помыли, одели и отвели к его кровати. Он сел на неё и огляделся вокруг с выражением полнейшего счастья.
  С рождения Ваня помнил тёмный копчёный сарай, который был его родным домом, а из живых существ – какую-то смердящую массу, из которой иногда появлялись кулаки и били Ваню. Он даже не смог бы сказать, была ли это мать или отец.
  Однажды эта масса застыла на полу и больше не двигалась. Через пару дней она стала так смердеть, что Ваня изо всех сил пополз на воздух. А сил было немного: когда Ваню нашли, у него была дистрофия, и он был очень маленьким для своих пяти лет.
  Учуявшие вонь соседи, зашли к ним во двор и заявили куда следует. С того момента Ваня совершенно не чувствовал себя несчастным. Его накормили нежной, тёплой, белой, сладковатой кашей, которая стала самым драгоценным яством на всю Ванину жизнь.
  Кожа на руках, ногах, животе, спине и попе перестала чесаться и жечься, - её мыли и смазывали чем-то мягким и приятно пахнущим.


- Это что, в КукишАх обслуга по первому классу? – спросил Прошка.
-Мазали его йодом, а кормили манкой. Всё познаётся в сравнении, - двинула в его сторону бровями Жигонь.
-Простите, мадам, таки за что же бывшему поэту такое детство? – кивал еврейский Портной.
-Вийоном он сам пил-гулял будь здоров, - хрипло залаяла Жигонь. - Наверное, у него и брошенных деток было… А наживал он их часто с последними девками, которые за детьми не собирались ухаживать (тут она, между прочим, протянула ручищу и вытерла нос какому-то наполеоновскому солдатику, которого недавно родила в спектакле). Вот и сам он узнал теперь долю такого младенца. Да и не всё же плохое детство ему досталось – только четыре года, а на пятый – манка с небес.
- Знаете, что, - ехидно подметила куколка женского рода в компании жигониных сынков-художников, - вот всегда так на творческих людей наговаривают: пьяница и бродяга!
- Пьяница, бродяга, вор и хулиган. Хотя, я не сомневаюсь, что это он тоже делал творчески, талантливо; страдал, многое осмысливал, - включился в разговор гундосый Старичок с книгой. – Вот, послушайте, стихи Вийона:

                « На днях, незадолго до Рождества,
                К Сигошке-медвежатнику в кабак,
                Гляжу, уфиздипупила братва.
                Народу – как невешанных собак!
                А уж сама орава какова!
                Марухи, фифы-рюши-кружева,
                Шакалы, шкоды, щипачи-роднули,
                Барыги и отребье-цыганва
                Питушницу вдругорядь траханули!» *

 В наступившей тишине со стуком упала на пол шкафа деревянная балеринка.
-Ты, если умный, другой раз предупреждай приличную публику, - махнул цветным рукавом Ерошка.
-Здесь же дамы, - добавил Портной.
-Погодите, старикашка зачитал вам стихи, записанные на тогдашнем пятнадцатого века воровском жаргоне, но кроме них, у поэта есть очень даже великие стихи, не сомневайтесь, которые он читал на поэтических состязаниях при герцогских дворах, - пояснила Жигонь, махая страшным кулаком. Это был аргумент, и все успокоились.
  Только Палач с головой из клеёной ваты тихо буркнул в пустой чехол из-под топора:
-Знаем мы этих герцогов, рубили. Из такого же добра сделаны, как и все остальные…

Детдом в Кукишах был очень маленьким: всего пара десятков ребятишек и человек пять взрослых, чтобы их воспитывать. Учреждение помещалось в изуродованном пристройками бывшем доме купца, с оградой и палисадником. Все окошки были зарешечены, кое-где в два ряда. На всех дверях замок или несколько, многие давно ржавые изнутри и снаружи.



*Перевод Е.Кассировой



  Укреплял решётки, навешивал замки и сторожил этот дом старый контуженный солдат Чулков, глухой, единственный человек, который здесь и проживал с сиротами. На чердаке у него была комнатка с «буржуйкой», железной койкой времён купца и табуретом. «Буржуйку» он называл «женой», она давно и верно грела его.
  Несколько лет назад Чулков прикормил во дворе собаку – для охраны, конечно, - с будкой и на цепи, но заведующая детдомом велела всё это убрать. Теперь втихаря приходила к нему сквозь прутья серенькая кошечка Тася и Чулков выносил ей еду. Эту кошку он называл «любовницей».
  Взамен фауны солдату позволили посадить две грядки с зеленью, укропом, которые Чулков нежно поливал каждое утро, начинавшееся у него с пяти часов, самое позднее.
Не спалось, потому что зори – пора блаженная, а дремал солдат днём во время дневных занятий ребятишек.
  Заведующая детдомом, крепкая деревенская баба, в вечном трикотиновом платье со страшными горящими цветами и белым отложным воротничком, преподавала сиротам математику и физкультуру. Детей звала по фамилиям, не брезговала иной раз сама помыть полы, говорила громко, обедала со всеми. С русским языком она обращалась так, как считала нужным. Подтолкнув однажды Ваню в свой кабинет, чтобы он взял для урока картонные таблицы, она сказала:
 -Не столбеней, Августов, здесь не страхи!
  Зоологию, географию и историю детям рассказывало существо неясного возраста, с тихим голосом, худое, бесцветное, кашляющее, какое-то сиротливое и потому родственное брошенным детям, которые это существо не обижали, молча слушали науки.
  Закон божий, по последней моде, приходил читать добрый и сдобно-приятный батюшка, отец Симеон Голубев, называвший детей «отроками». Дети радостно окружали того единственного для них всех человека, которого можно было назвать по-семейному «батюшкой». От него веяло семейной жизнью и лаской. Ваня был уверен, что Голубев – это дед Мороз, который летом переодевается в рясу, чтобы только приходить к ребятам, которых он искренне любит.
  Поварихой и уборщицей была тетя Клава, - постаревшая сельская женщина, суетливая, не злая, старавшаяся из скудных продуктов для питания готовить по-домашнему вкусно, потому что жалела детей.
  Единственным человеком из взрослых, имевшем на Ваню гипнотическое воздействие, была учительница литературы, русского языка и рисования, Наталья Сергеевна. Молодая, красивая женщина с фигурой невысокой русалки, пшеничной косой в узле и мягкими руками. По совместительству, как это часто бывает в глубинке, Наталья была медсестрой: мазала детям ободранные коленки йодом, делала прививки, перевязывала пальцы, давала витамины и таблетки. Ваня любил её глубоко, восхищённо и нежно. Иногда он потихоньку рассматривал её формы, губы, шею. Эти минуты превращались в вечное блаженство.


-Хороший мальчик, - хихикнул кто-то.
-Мальчик ныне, а в прошлом – Вийон, бабник и гуляка, узнал душой и подсознанием в этой женщине свою былую роковую любовь – Катрин Воссель, которой он посвящал много стихов и жутких страданий, к которой испытывал ревность и желание, - басила Жигонь. – Училка эта и была следующим воплощением игривой Катрин: та многовато смеялась над поэтом, презирала стихи и вообще все буквы, а теперь вот учит азбуке сирот…
- Всё по карме, деревяшки, - учёно вздохнул Прошка.
    Жигонь продолжала.


  Если бы Ваня Августов мог говорить, то его немедленно начали бы лечить. Но, слава Богу, он молчал и только улыбался. Дело в том, что Ваня видел не только людей, он видел много разных других существ и не во сне, а повсюду наяву.
    Сначала он увидел маленьких духов вкусной еды над первой тарелкой манной каши в своей жизни. Духи были весёлые, молочно-прозрачные; они кувыркались над кашей в облаке пара по одиночке или хороводами, словно для них настал праздник. В другой раз, войдя в класс, Ваня застыл в удивлении и восторге: всё пространство классной комнаты занимал никем не видимый, кроме Вани, огромный ангел, сидящий на корточках и выдыхавший разноцветные огоньки на бритые головы ребятишек. Если бы ангел встал, он был бы выше крыши детдома. Он заметил вошедшего Ваню, подмигнул ему и дунул в его сторону. Цветные огоньки приятно защекотали макушку.
  Но самыми завораживающими были крошечные феи, обитавшие в укропе на грядке Чулкова. Утром, задолго до подъёма детей Ванечка выходил во двор и садился на корточки в полуметре от укропа. Чулков не прогонял его, поняв, что укропу ничто не угрожает: сядет у дома на лавочке, пыхтит папироской. Ваня ждал, когда луч солнца зайдет на грядку и заиграет в тысячах капелек на обсыпанном росой укропе. Это зрелище превосходило всё, виденное Ваней: длинная, плотная, зелёная шапка-грядка, усеянная сияющей россыпью бриллиантов!
    Однажды Ваня заметил, что бриллианты чуть движутся, как бы дышат, и тут он увидел фей – бледнозелёных, сиреневых и розоватых тонконогих существ, которые махали широкими рукавами и тихонечко пели. То есть некая нежнейшая музыка, которую Ваня слышал, струилась из их ротиков. С лучом солнца, двигавшемся по двору, уходили и феи. Тогда немой мальчик садился на скамеечку к глухому солдату.
    В хорошую погоду батюшка Симеон Голубев рассказывал детям о Боге, разместив «отроков» в палисаднике. Ваня слушал об удивительной жизни Сына Божьего. О самом Боге Едином батюшка почему-то говорил мало. И по его книжке выходило, что вроде бы Он Вездесущ, а вроде бы находился где-то очень далеко, не здесь, и после сотворения мира уже больше сюда не показывался. Как родители всех этих детей, окруживших священника.
    Ване больше нравилось думать, что Бог по-настоящему Вездесущ. Кроме Жизни, никакого другого Бога Ваня не знал и не видел вокруг себя. Этот Вездесущий Бог мальчика вполне устраивал. Только когда Ваня ложился вечером в свою кровать, ему очень хотелось, чтобы кто-нибудь сел рядом и положил руку на его одеяло. Иногда ему казалось, что Бог это делает.
Самое главное, что Бог р а з г о в а р и в а л  с Ваней. Правда, он не слышал Его голоса, как и своего, но понимал Его язык, если, конечно был внимателен. И тогда вся жизнь вокруг была обращением к нему, Ване, Единого Бога.
    Например, однажды в тихий час, когда все спали на своих коечках, Ване не спалось. Обычно детей, независимо от возраста, «пеленали»: укрывали простыней по плечи, натянув её так туго, что не пошевелишься, и подтыкали по бокам. Ваня тоже лежал, как и другие ребята, прибинтованный к кровати.
    Иной ребёнок на его месте видел бы только лозунг на стене напротив: «Любите Родину – вашу мать», аршинными гвоздями прибитый Чулковым почему-то на стене именно в спальне. Но Ваня видел столб света из прожектора, которым являлось солнце. Этот поток с пляшущими пылинками упирался в спелёнутое Ванино тело и грел его. Окно было раскрыто: слышалось отдаленное ворчание солдата Чулкова на кур с соседнего двора, которые постоянно нарушали границу, пролезая легко между прутьями ограды, заходили в палисадник и, чёрт бы с ними, – гуляли! Нет, кидали помёт где попало, а заведующая после бранила Чулкова: «Антисанитария, - грезь и вредительство дитям».
    Ваня лежал и слушал Бога. Сейчас это был и зной, и кудахтанье кур, и дыхания спящих детей, и сама тишина. Вдруг сквозь луч света на стене проступило с лозунга слово «мать». Ваня задумался. Что Бог хочет этим ему, Ване, сообщить? Ничего не приходило в голову, подкрадывался сон.
    Тут в открытое окно прямо на Ванин живот со двора впорхнул здоровенный петух и весь засиял в луче, топчась по Ване пренебрежительно. Как он был красив! И мальчик понял послание. Вот тебе выбор, может, на всю жизнь: или ты хочешь быть спелёнутым, или свободным, как птица, обливаться свободой, как потоком солнечного света! Ваня ещё не успел сделать выбора, а только беззвучно и совершено счастливо смеялся в блаженстве и радости, что Бог разговаривает с ним через яркую птицу!
    За ужином, когда духи вкусной еды праздновали своё упоение жизнью, паря над морковными котлетками в тарелках ребятишек, Ваня вспомнил то, что забыл. Днём, перед тем как появился петух, в том же луче ему явилось слово «мать». Что ты ещё хотел сказать мне, Боже? Что Ты – мой папа? А мама где? Сердечко Вани бешено застучало. Ваня изо всех сил постарался удержать это сокровище в груди, даже положил ладонь на рубашку. И Ваня беззвучно смеялся. Заведующая, наблюдавшая за воспитанниками, погрозила Ване пальцем и про себя наметила показать Ваню психиатру. Всё время смеётся.
  Теперь Ваня был уже большой, - семь лет! – и он знал, что мать – это женщина, у которой есть дитя. Ваня был убежден, что матери у него не было пока, он никого не помнил в прошлом. В будущем, конечно, мать будет, это точно. А где же она сейчас, ведь она уже есть на свете, как Отец-Бог и Ваня? Почему они втроём не вместе?
  Вдруг набежала туча. Ваня решил, что он должен что-то сделать сам, чтобы появилась его мать. Что!? Постепенно мальчик стал приходить в отчаяние. Поговорить ни с кем он не мог, немой, и только во все глаза смотрел на Наталью Сергеевну. Однажды она даже отправила его в постель прямо с урока.
    И лежал Ванечка Августов на своей койке, по-настоящему умирая от желания кого-нибудь обнять и быть обнятым.  Ваня заболел, не вставал с постели, все ухаживали за ним. Потом появилась боль в груди, и она становилась всё сильнее. Однажды Чулков нашёл Ваню на грядке. Мальчик лежал лицом в мокром укропе без сознания.


-Да что же это за наказание такое, а? – возрыдала какая-то кукла в углу шкафа и затихла.
-Вийон посвятил своей матери стих…- сказала Жигонь, но Старик с книгой прервал её.
-Позвольте мне, мадам! – он раскрыл руки вместе с книжкой и зачитал:

                «А бедной матери моей
                За слезы, горе и досаду,
                За боль, что я доставил ей,
                Дарю смиренную балладу.
                Пусть ждут меня все муки ада,
                Пусть я живу, судьбу кляня, -
                Мое прибежище, отрада,
                Старушка мать простит меня.»

- Черёд Вийоновой любви так и не дошёл до его матери. Она умерла в одиночестве, нищете, словно не было её, исчезла, а теперь – вот, - Жигонь помолчала. Молчали все. – Теперь он ждал её, даже жизнь без неё гасла.
-Пока дождёшься, дитёнок помрёт, - шепнул Ерошка, обнимая Прошку.


    Ваня оклемался, по выражению Чулкова. Солдат ухаживал за ним больше других и даже тайком на ночь приносил Тасю, гладить и греться. Он читал, что все кошки – лечебные.
    Ваня стал уже выходить со всеми в палисадник гулять, и персонал забыл о его хвори, - забот хватало. Укроп съели, грядка была пуста. Дети бегали в играх, а Ваня сидел у забора лицом на улицу. Прошла осень, потом зима; навалило снега. Теперь Ваня не мог подойти к ограде, потому что Чулков устроил из снега стену вдоль забора, так что улицу закрыло совсем. Дети бегали друг за другом, играли в снежки, а Ваня прятался в снежной крепости.
    Боль никуда не ушла, она стала потише, но словно прижилась в Ваниной груди. Ваня уже не обращал на неё внимания.
Он с л у ш а л. Он же должен услышать шаги матери. Для того, чтобы пришла его мама, Ваня попросил летом фей в укропе. В эти зимние дни мальчик как никогда чувствовал Того, кого все считали Непостижимым и Величайшим, - самым родным на свете. Ему, Вездесущему, ничего даже не надо было объяснять или просить. Он всё знал и всё чувствовал, ОН БЫЛ ЖИВОЙ!
  С такой поддержкой Ваня жил и понимал, что надо ждать: у него не может не быть матери. Однако постоянное ожидание и боль, конечно, превратили его в маленькую куколку, которая ела, спала, ходила и делала всё, что ей положено «сообразно режимным моментам», как говорила заведующая.
    Но однажды утром ранней весной во время завтрака Ванино сердечко заговорило. Сперва тихонечко, потом громче и веселее, затем оно запело и заголосило на весь детдом. Все даже обернулись в сторону обычно немого Вани, потому что он громко
к р и к н у л:
  -Мама!
  -Мама, мама, мама, - повторял Ваня, мчась по коридору к выходу на улицу, потом по снегу к калитке и тут замер. За калиткой стояла женщина.
  С сердцем-колотушкой Ваня подошел к ней и молча обнял её колени. А женщина взяла Ваню на руки и стала целовать. Этого ещё никто и никогда не делал с Ванечкой!


  -Господи, помоги нам оставить суету-маету, как страшный сон, навсегда, и жить легко, - бормотал конец молитвы Старичок с книгой.
-А я не понял, что это за женщина, - стыдливо признался Прошка.
-Женщина эта работала на соседней с Кукишами железнодорожной станции в кассе и пришла с намерением взять какого-нибудь ребёнка из детдома, - сказала Жигонь. – Но, волею судьбы, которая никогда не ошибается, в этой доброй женщине жила душа матери Франсуа Вийона. Простая женщина, как истинная мать, никогда не помнила обиду на когда-то покинувшего её сына. Она пришла к нему через столетия и пространства, чтобы обнять и вместе с сыном прожить жизнь, посвящённую любви.



ГАРЕМНАЯ.

-А ну-ка, пусть этот неугомонный сарацин расскажет что-нибудь, - взмолились куклы.
     Это относилось к маленькому Арапчонку с опахалом, который шалил в шкафу целыми днями и всем надоел.
-У него, небось, в голове вообще ничего нет, не то, что сказки, -  ворчал Медведь в ошейнике.
-Что зря говоришь? Пусть он и скажет, - велел Цыган, связанный с Медведем цепью.
      Арапчонок покорился не сразу. Он сделал пару виражей, прикинувшись глухим, кого-то толкнул, что-то дернул и успокоился, только когда сильно стукнулся головой об полку.
-Ну же, есть у тебя сказка или нет? – спросили его.
       Арапчонок молча тер голову.
-Спроси лучше, осталось ли вообще чего в его головёнке после такого удара, - тихо буркнул Медведь.
-Слушайте. Кое-что есть, - как ни в чем не бывало, пропищал Арапчонок.


   Ночь поставила свой звёздный шатёр над половиной мира и залила лунным светом ковры на террасах гарема Султан-шаха.
   Девять его жён сидели на подушках кружком под сенью резных арок и ждали десятую. Наконец она явилась.
- Ну, - спросили женщины, - стала ли ты ему женой?
-Да, - ответила Десятая, - Султан-шах вскрыл замок.
-Что он сказал тебе?
-Что мои глаза украла бы для себя газель, а внутри губ у меня приятно, как внутри глубинной раковины моря.
-А сказал ли он тебе, что фонтан похитил бы прохладу из твоего рта?
-Да.
-А говорил ли Султан-шах, что груди твои – как две грозди винограда?
-Да, говорил.
- Не забыл ли он сказать, что пупок твой полон щербета?
-Сказал.
-Заметил ли он родинку у тебя под коленом?
-Заметил.
-Что он подарил тебе?
-Вот.
   Десятая жена показала золотой венец в бирюзе и изумрудах.
-Слава Аллаху, - сказали женщины.
   После чего они поели халвы, намазали головы хной и легли спать.
   Однажды десять жён Султан-шаха сели в кружок лакомиться ломтями дыни и перечислять подаренные мужем драгоценности, дивные ткани, платья, парчовые туфли, ковры, вазы, попугаев, заводные игрушки, шкатулки и многое другое. Султан-шах был богат и щедр, да продлит Аллах его счастливые годы.
   Но нечаянно женщины задались одним вопросом, который на долгие дни обеспокоил их: может ли каждой из них принадлежать то, чего ещё нет у другой? И что бы это могло быть?
Вопрос не нашёл ответа в тот день. Женщины доели дыню, намазали головы хной и легли спать.
На другой день к ним, как всегда неожиданно, прилетел Дэв, и они задали свой вопрос ему. Дэв ответил как обычно сразу и непонятно.
-Всё, - сказал он так и улетел.
   Женщины хорошо знали, что Дэвы слов на ветер не бросают.  Они молча наелись лукума, намазали головы хной и легли спать.
   Наутро следующего дня жены Султан-шаха попытались обсудить ответ Дэва.
-Как может одному принадлежать всё? – спросила Третья жена.
-А разве нашему супругу, да будет он славен и здоров, не принадлежат горы, моря, пустыни, города, верблюды... - до вечера они перечисляли богатства своего мужа.
   Было уже очень поздно, когда уставшие красавицы поели немного сладкого плова, навели брови, намазали головы хной и легли спать.
   Другой день принес неприятные открытия: пожалуй, Султан-шаху не принадлежит небо, а также Луна и Солнце. А Четвертая жена выкрикнула сущую глупость:
-Говорят, у индийского царя – сто жен!
   Женщины почему-то разгневались и промолчали до вечера.
   Перед сном они велели принести сдобы с орехами, меда, египетского пива, потом намазали головы хной и легли спать.
   А когда наутро евнух принес им розовой воды для умывания, жёны накинулись на него и чуть не оторвали ему косичку на темени от беспокойства, которое поселилось в гареме.
-Может, ответ – звёзды? - спросила Восьмая жена о наиболее мелких предметах на небе, чтобы как-то продолжить желанное дознание.
-Звезды тоже, пожалуй, не принадлежат Султан-шаху, владеющему половиной мира, - ответила на это Девятая.
-Если ты считаешь звёзды своими, то каждая из нас может так думать про себя, - сказала Первая, сама старшая жена. Женщинам стало страшно.
     Никто из жён не хотел беспокоить Султан-шаха этим вопросом, хотя их внутренности жгло, как от самого сильного перца. Вторая жена предложила отведать кокосового вина, чтобы не так пекло, но это не помогло.
    Тогда они съели немного инжира и фиников, запили их молоком, намазали головы хной и легли спать.
     В один из дней, когда десять жен купались в мраморном бассейне с лилиями, опять прилетел Дэв. В руках у него была Волшебная Книга.
     Женщины поспешно покинули воду, обернули свои влажные тела в тончайшие ткани и легли на ковер слушать Дэва. Прекрасные одалиски, как клумба редких цветов, окружили старого, морщинистого серокожего с серыми волосами Дэва. Страницы Волшебной Книги, как и положено им, чуть светились голубым.
-О пери, - обратился к женщинам Дэв, - я нашел ответ на ваш вопрос.
      Жены помоложе повскакивали с мест, с них соскользнули ткани, обнажая белые, розовые, золотистые и шоколадные тела. Жены постарше воздели руки, обнажая только грудь.
-Ответ находится в этой Книге, где записано ВСЁ,- и далее Дэв прочитал страницу древнего манихейского текста.
«Земля Света – самосущая, вечная, чудотворная; высота её непостижна, глубина её неподвластна взгляду. Никакому врагу, никакому злоумышленнику по этой земле не пройти. Её божественная поверхность – из алмазного вещества, которое никогда не разрушится. Всё прекрасное порождено землёю: холмы, нарядные, красивые, сплошь покрытые цветами обильными; деревья, плоды которых не падают, не гниют и не знают червоточины; ключи, вечно точащие божественную влагу, исполняющую всё царство света; луга и рощи, бесчисленные дома и дворцы, троны и ложа, которые существуют бесконечно, от века и до века…»
       Дэв закрыл глаза.
-Значит, то, что принадлежит всем – Земля Света? И у каждого она есть своя? А где же она? Как достичь её? – спросили жены одновременно.
-Она – внутри каждого человека и поэтому принадлежит всем. Это и есть Истинный дом человека, - кивал Дэв.
-И нищих тоже?
-Любого и всех под этим Солнцем.
- А почему же мы не знаем её? - спросила Шестая жена.
-Разве вы её искали? - спокойно зевнул Дэв, захлопывая Книгу. После чего он улетел, оставив обычный дымок.
      Женщины гарема больше не вернулись к этому вопросу никогда. Но в тот вечер они были почему-то веселы, много смеялись, играли в мячик и шашки, пели…
       Султан-шах позвал к себе в покои Пятую жену, а остальные, навеселившись, вкусили вина, шоколада, фруктового льда, намазали головы хной и легли спать.


-Хорошо сказки сказывать, - рыкнул Медведь, - а вот взять прямо сейчас, да и пойти на Землю Света, - так не понятно, где она, даже если внутри. И вообще, касается ли этот факт медведей на цепи?..
-Сказали же: всем она принадлежит и каждому. Притом и вся её безразмерность, - сверкнул серьгой Цыган. Он всегда был ближе всех к Медведю.
-Brothers, - поднялся из угла мягкий голос и на свет вышел обычно немногословный Гамлет. Ему хватало слов по роли на сцене. - Речь в этой сказке о мире Духа, а искру этого мира каждый носит в себе. Поэтому Земля Света принадлежит всем и каждому, действительно.
- Так, а страдания? – Цыган тряхнул плечами и гитарой.
- Страдания и прочие эмоции присущи маске, которую каждый надевает в жизни, – личности то есть, - продолжал Гамлет, присев на стульчик из реквизита. Дух же – есть само сострадание и Любовь.
- «Земля Света – самосущая, вечная, чудотворная; высота её непостижна, глубина её неподвластна взгляду…», - напомнил Арапчонок своим писком.
- Thank you, мавр, - сказал Гамлет. – Свободна Земля Света от тленного, потому и бессмертна.
-Хорошо тебе рассуждать, - опять сворчал Медведь, - ты вон, принц, свободен, дальше некуда.
-А тебе что мешает? Какие цепи? – спросил Гамлет, улыбнувшись.
       Медведь чувством понял, что речь не о дешёвой цепочке на его лапе. Он покосил глаз на Цыгана, на руке которого тоже была та же галантерейная мелочь.
-Не знаю… Страхи? Грехи, что ли? – Медведь сопел.
-Не выдумывай, какие у тебя грехи? – погладил его Гамлет. – Никаких грехов для Бога не существует, потому что Он и есть ВСЁ. Вездесущ Он, Дух, и всюду присутствует вечно…
- А муки, злодеи и жертвы? – пытал косолапый принца.
- Сказали тебе: в масках всё это находится, вместе со всеми остальными страстями человеческими! – дёрнул цепь Цыган. – Это игра, театр, давно такое сказано про жизнь земную.
- Внутрях все люди – братья, божьи дети, - пищал Арапчонок.
- Смотри-ка, - глянул в его сторону Медведь, - и этот туда же, хоть и голова маленькая.
- Можно сказать про мир масок и страданий так: быть или не быть, - бормотал себе Гамлет. – Свобода выбора игры... Забавно.
-    Нет, жизнь хороша, и жить можно. Особенно, когда знаешь, что все мы – братья, – сглотнул глупый комок в горле Медведь и обнял Цыгана и Гамлета.



НА ДАЧЕ.
Как-то летом после гастролей, Мастер уехал на дачу, прихватив несколько кукол для ремонта. Однажды, когда он почти на целый день ушёл в лес, куклы устроили вечеринку.
Вся компания валялась на рабочем столе, - кто-то ещё целиком, а кто без ноги, нога рядом, кто с головой отдельно, - самое подходящее состояние для расслабления. Народ собрался весёлый, понятливый. Шутили, смеялись, рассказывали кукольные анекдоты. В раскрытое окно дышал теплый ветерок, солнышко подмигивало сквозь листву. У кукол всё не как у людей: вечеринка назначается в любое время суток.
- В следующей жизни я буду, наверное, ящеркой, - заявил Китайчонок, блаженно развалясь между двумя баночками с гуашью, - люблю загорать.
- А я бы не отказался от участи барабанщика, вздохнула о своём чья-то деревянная голова, - хочу отомстить тишине. Хочу сам задавать себе ритм жизни.
- Ты с местью полегче, - предупредила сиреневая Лошадь, - а то сам познаешь её на своей шкуре.
- Да ну?
- По третьему закону Ньютона, - заверила Лошадь и хлестнула хвостом по лысине дремавшего без парика итальянского старикашку Панталоне. - Расскажи-ка нам про это, флорентиец.
- Я неаполитанец. Про что?
- Про реинкарнацию, парочку поучительных примеров, - зевнула Лошадь.
- Ладно, только парочку, а то лень, - подобрав парик, Панталоне одел его на флакон с растворителем.

Кот Барсик - серополосатый, желтоглазый, самый на вид обыкновенный, - возил маленькую коляску по сцене театра кошек. Делал он это лихо: публика била в ладоши и хохотала. Барсик забавно шагал на задних лапках в лиловых сапожках с бубенцами, передними толкал коляску, потряхивая смешным помпоном на беретке.
В коляске сидел его товарищ, менее талантливый кот Васька, - широкомордый, рыжий, хмурый, тоже желтоглазый. Он терпел кружевную женскую шляпку на своей голове и оглушительные вопли зрителей.
Ночью, после спектакля и ужина, они вдвоём садились на подоконник посмотреть на огни большого города. Просто так, без жажды власти над городом. В театре было тепло, остальные коты и кошки спали. Завтра предстоял очередной трудовой день.
 Иногда, чаще зимой, в глубине зрачков Барсика, наблюдавшего жизнь города в окно, загорались красные точки, совсем не кошачьи. В такие минуты он готов был съесть стекло и раму, так ему хотелось вдруг стать кем-то большим и главным, как дрессировщик-режиссёр. Чтобы все его слушались. Каким режиссёром? Нет! Кем-то страшным, кем?.. Мысль терялась. Он никогда не мог додумать её до конца, огоньки в глазах потухали, Барсик зевал и шёл спать.
За окном шумела ночная жизнь, а театральные коты сопели во сне. И никто не догадывался, что когда-то давно, лет две тысячи назад, многие из ныне свободно прогуливающихся людей за окном, были рабами. А их императорами, цезарями Рима, были два ныне кота, спавшие в театре. Эти императоры творили, что хотели, издевались над рабами и другими людьми без всякой меры, бездельничали и не ценили жизнь человеческую. И вот теперь они – коты, ими повелевает дрессировщик, а свободная публика от души потешается...
И это бывшим цезарям ещё повезло.

- Ерундища какая. Но забавно, - сказала отдельная голова.
- Мне страшно, - пропищала Балеринка без ноги, - наденьте парик, Панталоне!
-Синьора, для вас персонально - следующая история, - надев парик, сказал Панталоне, - лирическая.

Древний Коринф процветал. Здесь, в Греции, было всё: большие храмы, весь богатый товар с Востока, много зажиточного люда, знаменитая школа гетер, бани, море. Тут был даже старый Диоген. Он доживал последние дни уже не в афинской бочке, а здесь, в Коринфе, у старого друга, торговца мёдом.
Одна из дочерей торговца служила в храме Аполлона. Она любила хризопразовые волны моря, новые корабли в гавани, теплоту камней храма после заката и, конечно же, лепёшки с мёдом.
А ещё она любила Аполлона. Так любила, что в мечтах видела его золотые ресницы и хризопразовые глаза. Больше она ничего не желала в жизни. У неё был добрый вечно пьяненький отец, Диоген со сказками, сладкие лепёшки и Аполлон.
Когда отец и Диоген умерли, она уплыла на корабле с мужчиной и плавала с ним повсюду. Однажды в шторм, она почувствовала схватки и на берегу острова Милос она умерла, родив мальчика. Муж похоронил её, забрал ребёнка и уплыл на своём корабле.
Прошло более двух тысяч лет. Она вновь родилась в далёкой от Греции стране. У неё была своя жизнь и о Греции она не думала, но однажды оказалась с группой туристов на острове Милос. Она стояла на берегу и смотрела на хризопразовые волны. Конено, ей не было ведомо, что под её ногами на трёхметровой глубине под землёй лежали кости её былого когда-то тела. Трещали цикады, море было спокойным и камни тёплыми.
А с неба лились горячие золотые лучи - объятия Аполлона.

-Где мораль? - Лошадь была недовольна.
- Ах, не усложняйте, - попросила Балеринка. - Благодарю вас за прекрасный рассказ, милый генуэзец!
- Я - неаполитанец, - снимая парик, проворчал Панталоне.

  ЖАННА БЕЗ КОСТРА.
Cказка по документам.
…Наши спящие души множат тьму. Как пробиться Свету в жизнь человеческую ? Послать на землю «светильники» - светлые души. Многие из них узнали преследование, изгнание или страшную смерть, ибо мешали сну. В лучшем случае, этих людей превращали в миф, чтобы они никого не беспокоили. История их жизни искажается и упрощается, чтобы не так слепило глаза. Зачем нам этот сквозняк в нашем старом доме? Он сдувает колыбельный запах привычной, спокойной жизни! И нечаянно может открыть запретную дверь…
   Однажды люди опять затеяли большую войну, которая затянулась на сто лет. Тьма мерзостей убийства и пороков расплодилась непомерно, грозя человеческому роду духовным вырождением. Тогда Свет послал на землю Чудо, смявшее легионы тьмы, - словно огненный меч рассёк бурый туман! Открылась некая дверь и в тёмное пространство хлынул Свет долгожданной эпохой Возрождения. Явился прекрасный цветок Ренессанса. Вздохнула душа человечества, засияли радугой сотни гениев всех искусств! В ответ им, как роса на солнце, засверкали благодарностью миллионы человеческих сердец, наполняясь блаженством утолённой жажды красоты, светом животворящим. Страница эпохи Возрождения из книги истории человечества до сих пор источает свет.
 Так что это было за Чудо?

Писатель Смородин поехал в Париж повидать бывшую жену Нину и сына Диму. Нина побыла в Москве балериной, женой Смородина, а потом вышла замуж за француза и укатила с Димкой в Париж. По приезду Смородин сразу же попросил Нину свозить его в Домреми, - деревушку, где провела детство Жанна д`Арк. Нина выразительно посмотрела на Смородина, но повезла.
 В стекло машины бил темно-серый ливень. Они ехали в сторону Нанси, а Домреми ещё предстояло искать с картой. На глупые вопросы Димки, мотавшемуся маятником на заднем сиденье, Нина отвечала коротко и с раздражением. Она хорошо знала Смородина - невыносимый чудак. Поэтому она от него и сбежала.
Но он и тут достал её с очередной бредовой идеей. Бензина не жалко: просто её тошнит от участия в достижении очередной неясной цели. Она глянула на Смородина. Сидит, впился глазами в еле видимые сквозь потоки воды окрестности. Димка бьётся об стекло, как тюлень в цирке. Смородин ёрзает. С утра надел свитер наизнанку. Нина попробовала завязать разговор, чтобы дать волю желчи. Через пять минут они, как всегда, разругались.
-Хватит! - Нина лихо влетела на стоянку мотеля. - Я хочу есть. Димка поскакал в кафе, Нина пошла за ним, гордо раскрыв зонтик. Смородин остался в машине. Когда Димка принес папе кофе и круассаны, в машине никого не было. К вечеру Смородин был найден в Домреми. Он сидел под старым треснувшим дубом с вороной на голове. При приближении полицейского ворона улетела, а Смородин был очень удивлён, что его искали.
Он уверял Нину, что оставил ей в машине записку. Почти не зная языка, он остановился в Домреми у дома некоего Матье, торговца сувенирами. Он правильно принял Смородина за чокнутого туриста-паломника, каких здесь много. Вот и этот бродит по Домреми без сумки и без машины с открытым ртом. Распознав сквозь чужие слова имя Жанны, торговец пригласил туриста к себе, угостил кофе. Тут же к Смородину на колени взобралась маленькая девочка с альбомом и карандашом. Смородин посмотрел на альбом, как на ароматное жаркое.
Матье и его дочка дивились на нарисованных рыцарей, дам, их пажей, гербы, лошадей и крепости: когда-то Смородин учился в Строгановке. Когда за жильцом явилась полиция и сердитая молодая женщина, Матье подарил ему на прощанье бутылку вина и маленькую фигурку Жанны в латах. Крошечная девочка, стоя на пороге дома, громко чмокала пачку рисунков.
Вернувшись в Москву, Смородин стал собирать материалы для книги о Жанне, атакуя библиотеки и знакомых.
Когда к нему пришла старая приятельница по Строгановке бутафор Каля, чтобы взять вещи Смородина в стирку, она увидела, что тот разговаривает с живой вороной, сидящей на пыльной вазе на шкафу. Каля рассмеялась бы, но Смородин был серьезен до жути. Она молча ушла, забрав его шмотки. Дома, перед тем как засунуть вещи Смородина в стиралку, она всегда проверяет карманы. Не раз там оказывались нужные квитанции или линяющий фантик. На этот раз в кармане брюк была записка: "Нина, не сердись. Я в Домреми. Доеду на попутке."
Ворона сама себя подарила Смородину. Это случилось, когда поиски литературы о Жанне привели писателя к одному кукольнику. Высокий бородатый сказочник - куклодел жил в старой квартире, превращённой в мастерскую. Смородин увидел маленький театрик с занавесом и рампой для освещения сцены. У окна - столик и плетёное кресло, штопанное проволокой, кое-где позолоченное, с тёртой плюшевой подушкой. Стеллажи забиты книгами, кусками пород, портретами, старинными игрушками, лампами. Мастера кукол звали Иоганн Лис. Скорее всего, это был псевдоним и правильно: такое имя подходило хозяину кукольного народца.
Когда бородач открыл шкаф с куклами, в него сразу же впились десятки глазок, и было ясно, что он для них – Мастер, отец-творец. Смородину его рекомендовала одна актриса: "У этого есть всё". Писатель и кукольщик как-то сразу сошлись. Мастер показал Смородину небольшую деревянную марионетку в средневековой куртке, вышитой лилиями, узких штанах-шоссах и пурпурном плаще.
- Это Жанна, - сказал Мастер и марионетка подняла руку с топором.
- Жанна д`Арк! - воскликнул Смородин, а марионетка не замедлила ударить его топором по пальцу.
- Запомни, писатель, - произнес бородач твердо, - никогда при жизни никто не называл её д`Арк. Эта фамилия появилась через сто лет после её смерти при переписывании бумаг. Все сословия при её жизни знали её как Жанну-Деву. Это было прозвище, а прозвища давались в те времена вместо фамилии, давались всем, даже королям.
Мастер оказался обладателем папки с копиями документов, распечатанных им с книг, опровергавших сусальную легенду о Жанне, как о "простой пастушке". Cмородин протянул было руку к заветной папке, но наткнулся на крепкую фигу резчика по дереву. Тот усадил Смородина в кресло и поставил на стол деревянный поднос с молоком. Тут-то и села к писателю на плечо настоящая живая ворона, слетев с карниза окна.
- Cвои, - заверил ворону хозяин и водрузил на столик вазочку с букетом белых гвоздик. - Сказка жизни о принцессе-воине - не трагедия, а драма. Зажжём свечи.
Огни свечей не понравились вороне и она, к радости Смородина, улетела на кухню. Свечи зимним днём, шерстяные носки сорок пятого размера, выданные гостю, запах гвоздик, создавали сладостную атмосферу радости и парения духа, которую, конечно же, не выдержала крылатая чёрная тварь.
- В одном маленьком величественном королевстве вот уже почти сто лет шла война с другим маленьким и гордым королевством, - Мастер перекинул свой синий взор на заснеженную крышу соседнего дома. За эти годы Франция стала похожа на деревце с обломанными ветками, а короля её, Карла VI, как раз в эти времена прозвали Безумным и не без медицинских оснований.
Ворона на кухне проснулась, старчески моргая, каркнула и уже не спала, уставившись внутрь себя.
- Война давно уже шла сама собой, а Безумный проводил время в оргиях либо колотил свою супругу, королеву Изабо. Она была аппетитной брюнеткой с чувственными дугами чёрных бровей, томным взором и бархатной родинкой на шее. Много говорили об этой женщине при жизни и после, но вся суть её натуры умещалась в два слова: раба страсти.
Король и королева поженились в ранней юности. Через три дня бурной супружеской жизни король-подросток увлёкся войной. Молодая жена изнывала и мучилась в одиночестве, а потом завела себе пару любовников и впридачу целый «двор любви». Один был весёлый герцог Орлеанский, младший брат короля-мужа, а другой - поэт Бурдон, шталмейстер того же короля-мужа.
Этот король, Карл VI, получивший прозвище Безумного, унаследовал свой недуг от матери, и бабки, как говорили: все окружающие подданные и родственники короля были постоянными свидетелями припадков безумия своего правителя. То он воображал, что сделан из стекла и его могут разбить нечаянно, то не узнавал никого, то орал, то плакал.
За свою жизнь королева родила двенадцать детей: шесть мальчиков и шесть девочек. Пять или шесть первых детей королевы родились, скорее всего, от припадочного короля. Половина из них сразу умерли. На этом интимная жизнь супругов закончилась и об этом знала вся Франция, потому что это Франция.
 Изабо отселилась в свой собственный дворец Барбетт подальше от идиота-мужа, который часто избивал её до чёрных синяков. В этой «обители» она и стала жить, привечая то одного, то другого своего любовника. И остальных детишек она плодила, не задумываясь о том, что все эти принцы и принцессы, выскакивавшие из-под её юбки каждый год, потом могут мучиться по поводу своей законнорожденности.
На сцене театрика прыгала, ахая и хохоча, богато разодетая кукла Изабо. Из-под её широкой юбки выпрыгивали другие куклы в коронах, галдели птенцами и «клевали» друг друга деревянными головами.
По секрету можно сказать, что своих последних трёх детей Изабо точно зачала от весёлого герцога, родного брата короля. Потому что шталмейстер Бурдон, вследствие перенесённой в юности болезни, не мог дать потомство. Дочка Екатерина станет женой короля враждебной Англии, а сынок Карл - королём Франции после Безумного. (Этот самый Карл VII потом и будет мучиться вопросом о своей законнорожденности).
Официально, конечно, считалось, что если Изабо и Безумный не развелись, то все дети королевы - от короля, но ситуация неприятная: весь подлый народ Англии и Франции подозревает правду. Тут и придумал Карл и его сторонники спектакль с марионеткой, роль которой исполнило двенадцатое дитя Изабо. Но это произойдёт через семнадцать лет.
А пока во время последней беременности королева задумывалась над судьбой будущего ребёнка, потому что Безумный не раз уже грозил жене придушить её детишек, рождённых от любовников (подозревал или доносили), а заодно и её саму.
Герцог Орлеанский, отец будущего двенадцатого ребёнка, успокоил королеву, придумав план: 1) Изабо будет рожать только в своем замке Барбетт, вопреки традиции рожать в замке короля в присутствии целого списка официальных лиц; 2) после сообщат, что роды были внезапными, а на самом деле при родах королеву будут окружать преданные люди; 3) сразу же королю доложат о "смерти"  младенца и быстро организуют "похороны" с подменным младенцем; 4) на самом деле, новорожденный будет  благополучно воспитываться в официальной семье герцога, как и маленький Жан Дюнуа, сын герцога от очередной любовницы. И всё будет хорошо. Дай Бог здоровья этому малышу, плоду их любви!  Герцог живо интересовался астрологией и уже навел справки: звёзды предрекали младенцу великое полководческое будущее. Он пока ничего не сказал королеве, только улыбался, мурлыкая ей в белую шею:
- Мне кажется, что будет мальчик...
- Я назову его Филиппом, - Изабо закатывала глаза от блаженства, - а если дочь...
- Жанной, - любовник закрывал ей рот поцелуем.
Смородин подлил ещё молока: - - Значит, ребенок будет незаконнорожденным.
- Да, бастардом, как их называли в старину, - кукольник смачно хрустнул печенькой. - Но милый мой, все незаконные дети вельмож, а тем более королей, очень ценились, их не бросали на произвол судьбы. Они всегда были под рукой и могли пригодиться в интригах и политике.
- Таких имен в истории достаточно! – вставился со знанием дела писатель.
- Они имели привилегии дворян, всегда были признаны официально, только на гербе им полагалось иметь черную полоску, знак незаконнорожденности,  - кивал Мастер, обмакивая в молоко край печенья.- Граф Клевский, например, имел шестьдесят три таких ребёнка, а епископ Камбре из Бургундии во время своих служб дирижировал хором из тридцати шести ангелочков, - все они были его внебрачными детьми! А в Португалии бастард стал даже королем Энрико II...
В этот момент из кухни со страшным шумом прилетела ворона и, визгливо каркая, забилась в полку между книгами и стоящим наискосок портретом Баха. Классик посмотрел на это с сердитым ужасом.
- ... Изабо заорала так, что герцог в соседней комнате чуть не упал со стула. Следом подал голос ребёнок и отец вбежал в комнату королевы.
- Принцесса, - возгласила знатная дама, принимая из рук повитухи розового младенца и передавая его дальше для омовения и пеленания. "Врут астрологи", - мелькнуло у герцога в голове. Лекарь осмотрел девочку.
Когда пришёл капеллан для совершения малого крещения, королева произнесла: - - Мы нарекаем дитя Жанной-Филиппой, - и побледнела, подумав об уготованной ребёнку судьбе. Но она особенно не грустила, - дитя будет воспитываться в семье отца, герцога, как приёмыш, ни в чём не нуждаться... Всё шло по плану. Вскоре было объявлено, что королевское дитя сразу померло после рождения. Отдали соответствующие распоряжения о похоронах.
В те времена абортов не делал никто: за убиение дитя во чреве полагалась смертная казнь. Несчастных детишек часто тайком убивали сразу после рождения или подбрасывали. Для этого у дверей любой церкви имелась "cкамья для подкидышей". Тот год был холодным, и подкинутые младенчики оказывались намертво замёрзшими. Одного из тех несчастных и доставил тайный человек во дворец Барбетт к Изабо аккурат к вечеру следующего дня.
Живую новорождённую принцессу с кормилицей спрятали в глубине дворца, а мёртвого подкидыша обрядили и подняли официальный звон. На следующий день безвестное мёртвое дитя под именем принца Филиппа было со всеми почестями захоронено в королевской усыпальнице Сен-Дени. Такие дела творились тут не впервые.
- Почему же объявили о мальчике, а не о девочке, непонятно, - Смородин слушал внимательно.
- Чтобы получше всё запутать, наверное, для надёжности. Но, возможно, в тот день не нашлось мёртвой девочки… Затем дворец Барбетт наглухо закрыли на дни траура, чтобы королева смогла спокойно отдохнуть после родов.
 Изабо сидела, запахнувшись в тёплый халат, подбитый мехом, в спаленке новорождённой в размышлениях и смотрела, как кормилица берёт на руки тёплое тельце, маленькое, но очень крепкое.
Через несколько дней, как и обещал, наведался герцог. Он поставил возле кроватки дочери большой букет гвоздик. Говорят, впервые этот цветок привез из Туниса во Францию еще Людовик Святой. Французы стали разводить гвоздики и достигли в этом совершенства.
В жарко натопленной гостиной любовники обильно ужинали при свечах, потом герцог распаковывал из парчи сладкое тело любовницы и ел его, как мороженое, а Изабо томно хохотала. Часом позже, наёмный убийца зарезал весёлого герцога на тёмной парижской улице. Его нанял другой герцог, которому наш наставил рога на прошлой неделе. Такова была одна из версий.
... А в маленькой комнатке дворца Барбетт царил мир, покой и чистота: в белой рубахе спала кормилица, пламя белой свечи озаряло белоснежные кружева в кроватке спящей принцессы и нежные оборки лепестков гвоздик. Совершенно белых. И белый Ангел с неземным взором хранил сон младенца. Он знал, что перед этой девочкой он сможет никогда не прятаться в свет солнца...
Девочка провела первый в своей жизни месяц с родной матерью. Изабо, лохматая и распухшая от слез по убиенному любовнику, заперлась в своей спальне. Что делать теперь?.. Официально её дитя мертво и похоронено, а живую, настоящую принцессу теперь куда девать?..
Пришло время явиться к королеве верному человеку от Гийома д'Арк, гувернёра её сыновей, советника её Безумного супруга. Он сообщил, что всё готово (носилки, эскорт всадников) и девочку скоро смогут забрать в приёмную семью. Старинное рыцарское семейство д'Арк из Домреми тайно примет дитя к себе.  Он ушел, а Изабо заплакала. Сейчас она была простой бабой: мужа убили, дитё забирают.
 
- Как - "рыцарское семейство" д’ Арк? Вот вам справка из исторической энциклопедии, - Смородин кошкой кинулся к стеллажу, рванул оттуда книжку, ворона закудахтала и упала на пол.   - Вот, читаю: "...родилась в крестьянской семье", это любой школьник знает!
- Это Малая Советская Энциклопедия? Посмотри, там на букву "э" нет Экзюпери? Зато есть "эрекция", - невозмутимый бородач помог вороне перебраться на подоконник. - Сядь, сутулый. Землепашец с аристократической приставкой д'   к своей фамилии... Ты ещё скажи, что крестьянку пустили к королю Карлу и она его уговорила дать ей семь тысяч людей войском.
- Но он ей его дал!
- Конечно. Потому что он знал, что она его родная сестра.
 Тут ворона зарычала на Смородина, как лев, из её глаз брызнули оранжевые бенгальские искры.
- Чего это с ней? - испугался Смородин.

- А что если в этой птице живёт душа королевы Изабо? - зловеще и театрально кукольщик хохотал над Смородиным и вороной, которые словно в первый раз друг друга видели. Cмородин утих, с легким ужасом вспоминая, что в Домреми, когда он прислонился к древнему дубу, выдохнув имя Жанны, откуда-то сразу взялась ворона и села ему на голову. В Шереметьево за ним к автобусу тоже бежала ворона…
На сцену перед рядком оплывших мерцающих свечек вышла кукла в облаке газового одеяния, покрывшим всю сцену. Она воздела ручки и произнесла: "Чудесный этот мир! Среди потоков грязи человеческой, душных паров злобы, алчности, страха, ненависти, похоти, жестокости, зверств, предательства и неверия, плотно охвативших Землю, носится свежий волшебный ветер Истины для бессмертных душ и не уснувших сердец. Ветер чистоты, ветер Любви Живого к живым. Он подхватывает и сохраняет всё истинно ценное, ничего не пропустив за тысячи лет жизни человечества, ни одного вздоха настоящей любви, ни единой светлой улыбки, ни одного мужественного взгляда, ни одного мига счастья, ни одного мудрого слова. Волшебный ветер являет эти сокровища звёздам, они подпевают его голосу и сохраняют эти богатства... Чудом этого ветра из глубин прошлых веков долетел и голос мага Мерлина, возвестившего за много веков до рождения   Жанны, что с лотарингских земель поднимется Дева, которая спасёт Францию ... Произнесённое, а не записанное, слово достигло слышащих, проникнув в память людей."      
 
Cемейство "пахарей" д'Арк еще до пятнадцатого века имело свой герб. Жак д'Арк , потомок старинного рыцарского рода, разоренного Столетней войной, владел небольшими ленами и жил за счёт доходов с них, был дуайеном- cтаростой Домреми, где командовал лучниками местного ополчения, управлял домремийской сеньорией, взяв её в аренду, взимал феодальные подати, а также владел небольшой усадьбой в Грё в миле от Домреми.
Его жена Изабелла де Вутон, потомственная аристократка, по брачным связям своих родственников соединялась с потомками древнего королевского рода Капетингов. Таковы были приёмные родители Жанны. У них были свои дети: Жакмен, Жан, Катрин и Пьер, в последствии рыцари и коменданты замков. Другие родственники семейства служили при дворе советниками, камергерами, гувернёрами, сенешалями, бальи и королевскими землемерами. Таковы были д'Арки. А ты думал королевского бастарда крестьянам сунут?
Итак, морозной ночью 6 января 1407 года в Домреми прибыл кортеж с младенцем. Через много лет жители деревни подтвердят двум следователям, присланным по велению реабилитационного процесса по делу Жанны, ( затеянного королём Карлом VII), что все тридцать четыре хозяйства Домреми знали: семья д'Арк приняла на воспитание дочь королевы Изабо и герцога Орлеанского. Это же Франция! И потом, крестьяне не дураки, чтобы думать, что жена д'Арка ходила-ходила без живота и в одночасье разродилась. Само собой – бастарда привезли. Думаешь, никто из жителей не разглядел немалый эскорт повозки? Да, говорят, прибыли по темну, но крестьяне встают рано, да и свет от факелов яркий.
Вот, читай. В 1936 году, в двадцатом веке, один французский офицер купил замок в Гюйени и стал наводить порядок в старом архиве. Там им было найдено командировочное удостоверение 1407 года, в котором некое лицо вызывалось во дворец Барбетт для того, чтобы «доставить ценного младенца» в сопровождении четырнадцати солдат в Домреми. Офицер послал документ в Париж, чтобы проверить его подлинность, но ему его не вернули. Потому что миф уже существовал. И религия, и мэр Руана, и разные организации, писатели, историки, на этом мифе уже неплохо зарабатывали.
Жанна растёт в Домреми с приёмными братьями и сестрой. Её учат прясть, как любую девочку. Она тихонько завидует братьям: мужские шоссы, рубашка, - в этом же удобнее скакать верхом! Но девочкам запрещено надевать мужское платье под страхом костра. Зато купаться в речке Жанна привыкла в одной рубахе, вместе с братьями прыгать в прохладу Мец, - никто не удержит!
 Позже, в походах, Жанна оголялась по пояс, умываясь ледяной водой. Взгляды солдат её мало тревожили. Её оружейник, родовитый дворянин, оставил в своём дневнике описание обнажённой груди Девственницы – прекрасная, как у Артемиды. Этот дневник он передал своим потомкам, а те сохранили его до наших дней.
Приемные братья Жанны относились к ней с почтением, но никому в Домреми и далее в течение всей жизни, включая документы суда, никому в голову не приходило называть её д'Арк. Все звали её Жанна Девственница, как она сама называла себя. Или Жанна Дева Франции. Кстати, вполне королевское прозвище. Эпоха Жанны дАрк не знала Жанны дАрк! Известная фраза в среде историков. Тем более, что в средние века девочки до замужества носили фамилию матери. А фамилия супруги дАрка была Вутон.
- Сколько намутили… - тёр лоб писатель.
- Дальше. Молодой наследник Безумного, будущий король Карл VII, заволновался о своём законном праве на престол, когда Жанне было тринадцать лет, и она уже услышала Голос, предрёкший её дальнейшие действия. Девочка и Голос общались год? Два? Чей был голос? Белого Ангела? Голос сердца Жанны? Наконец, девочка скачет в Вокулёр к королевскому наместнику и сообщает о своём намерении пойти к дофину Карлу, короновать его и освободить Францию от англичан. Наместник велит передать отцу Жанны, чтобы тот дал ей оплеуху и забрал домой.
  Но наместник лучше, чем прочие, знал, что сия девочка – королевский бастард. Такие вещи тогда были очень важны: королевский бастард выше по положению, чем какой-то наместник короля, командир крепости, хоть и дворянин.  Робер де Бодрикур, так звали наместника, на всякий случай написал в Нанси письмо герцогу Лотарингскому, своему непосредственному «начальству», как и положено вассалу. А женой герцога была Иоланда Анжуйская, тёща… дофина, наследника Безумного короля. Да, дочка герцогини была женой дофина Карла, будущего короля Карла Седьмого! Почему народ смотрит высосанные из пальца телевизионные сериалы? Загляните в документы…
Незаметно появились нанятые люди, которые стали присматривать за подавшим голос ребёнком королевских кровей и оповещать… тёщу дофина Карла, герцогиню, женщину влиятельную при дворе. Незаметно местный кюре научил девочку читать, познакомил её с историей, географией, как сейчас бы мы назвали это.  Жанна радовалась, что может сама читать молитвы, записанные в старинных книгах, которые хранились в Бурлемонской часовне забор-в-забор с садом д’Арков.
 Откуда Жанна обучилась владеть копьем, мечом, а также игре в кольца и кентен - игры знати с оружием? При дворе им обучали только принцев крови и детей аристократов - это было только их привилегией.
- То есть, если в кентен начнёт играть простолюдин… - гадал писатель.
- … то его оштрафует суд, это раз, - продолжил кукольник. – и правила игры сообщались только дворянам – два. Так вот в первый же день встречи с дофином Карлом Жанна продемонстрировала себя блистательным игроком, что говорит о её наследственном праве, а летописи сохранили эти факты для нас.
- Так откуда тогда ей были известны правила игры, ведь она жила в деревне? – спросил писатель, почесав затылок.
Бородач вскинул палец:
- Я же тебе сказал, что неизвестные невидимые люди с некоторого времени стали заботиться о подготовке девочки ко двору. Ведь она сначала сбежала из Домреми в Вокулёр, где жила у крёстных. Там и могла она встречаться с посланниками, обучаться, готовиться. Там она и отрезала волосы, надела мужское платье, – неслыханное дело в те времена!! Такое могла себе позволить только особа королевских кровей, пойми, а Жанна уже, видимо, узнала о своём происхождении и приняла решение. Но один вопрос остаётся пока тайной. Кто именно придумал дальнейший спектакль? Почти все историки хором говорят: история Жанны – была спектаклем!..
На сцене лежит маленькая деревянная Жанна. Под бой барабана к ней подходит рыцарь, за нитку поднимает её и она встаёт на ноги. С другой стороны сцены под звук трубы к ней подходит ангел и ладонями поднимает её голову. Теперь Жанна смотрит прямо.
-Ну, любитель пастушек с боевым топором, сядь удобнее. Цифры! Дата явления Жанны с отрядом для первой встречи с королём Карлом в замке Шинон - 1429 год, февраль. Дата первой победы Жанны в Орлеане - 1429 год, май! Четыре месяца было у фантастической "селянки", чтобы в совершенстве овладеть разными видами боевого оружия?  Уже не говоря о том, чтобы научиться говорить с королями на равных, сражаться в тяжёлых доспехах, да так, чтобы вызвать абсолютное доверие очень сильно рискующего короля. И всё это в шестнадцать лет?..
Смородин что-то промычал.
- Где-то была ксерокопия… - куклодел перебирал бумажки в папке, - фальсификаторы истории, дабы ещё более отдалить настоящую Жанну от поддельной, заявили, что год рождения пастушки – 1412, тогда как настоящая Жанна-принцесса родилась во дворце Барбетт на пять лет раньше. То есть, к Карлу-дофину явился предложить свои услуги не шестнадцатилетний ребёнок, физически и умственно не окрепший для снятия многомесячной осады, для войны, ран и тюрьмы, а зрелая, крепкая девица двадцати лет. Через год на суде она скажет о своём возрасте так: «Мне трижды семь лет», это в протоколе суда записано. А ты говоришь, - Мастер погладил ворону. Она икнула.
- Да, бред надоел, - Смородин откинулся в кресло со скрипом.
-  А вот смотри состав её отряда для исторического визита к королю, без имен, только звания: королевский гонец с оруженосцем, два офицера-рыцаря из соседней крепости Вокулёр, оруженосец герцога Лотарингского, шотландский стрелок и другие. Что такого сказала "крестьянка", чтобы столь высокородные рыцари попёрлись с ней к королю? И почему большое количество сопровождающих?
"Я - ясновидящая, я очень хорошо всё вижу, так постучимся же к королю, пусть он даст мне шанс освободить страну в качестве полководца", - таков бред из учебника. Не знаешь, зачем тогда в её отряде шотландский стрелок? Такой специалист считался в те времена лучшим телохранителем. И вся эта компания прибыла за Жанной в Вокулёр ДО ее визита к королю, - числа смотри.
Ответ: такой набор людей - супер - охрана драгоценного лица, Жанны. Пастушка добиралась бы сама, пешком. А вот, смотри и копия официального письма короля для наместника крепости Вокулёр, доставленного королевским гонцом! А?
- Ну, ладно, я понял. Давай дальше.    
 - Вперёд, как наверняка говаривала Жанна. Итак, король через официальное письмо и своего гонца сам позвал Жанну в Шинон, дабы дать третий звонок и начать спектакль. Но пусть король Карл не представляется тебе хладнокровным шахматистом. Это был очень разумный, но неуверенный в себе, набожный и сердечный человек. Эти качества скрывали его глубокий ум, о котором говорят многие современники. Сюжет спектакля ему могли предложить. Например, тёща, всемогущая Иоланда Анжуйская. Женщина умная, властная, влиятельная, за зятя горой. Ты знаешь, что она забрала его мальчишкой из дворца Сен-Поль  где он вынужден был проживать вместе со своим безумным «папашей», который два раза в неделю грозился прибить мальчишку? Там было опасно и Иоланда это знала. И она хотела на престоле нормального короля, а не шизика. Так дофин Карл вырос в её семье и женился на её дочери. Кстати, Иоланда приказала мужу-герцогу дать своего оруженосца в отряд сопровождения Жанны. Это он, её муж-герцог, подарил безвестной пастушке великолепного чёрного скакуна, когда они была в Нанси у него в гостях, после Вокулёра. Не спишь? В гостях у герцога бывают только по его приглашению, в курсе? А ты в курсе, сколько стоит дорогой скакун?
- Лошадь?
- Дорогой скакун и сейчас и тогда стоит целое состояние, старик! Плюс к подаркам: свой меч Жанне дал губернатор города Робер де Бодрикур, тот самый наместник. Кстати, его жена Аларда - кузина будущего супруга Девственницы...
- Что?! - проснулся Смородин, - Супруга?!
- Не трагедия, а удивительная драма, не умаляющая подвиг Жанны, - произнёс Мастер задумчиво. - Люди любят иллюзии, а это безвкусные игрушки. Наберёмся терпения, сутулый, не забегай вперёд. Робер де Бодрикур - добрый Робер, как звала его Жанна, - будет одним из первых, кто признает её после финала спектакля, после костра. Не смотри на меня так, писатель. Костёр в те времена полагался только ведьмам из низкого сословия. Принцесс крови, то есть королевских детей, даже бастардов, не сожгли и не казнили ни одного до самой Французской революции. - Как же так? - Смородин недоумевал. - А что же было?
- Если обкладываться иллюзиями как ватой, значит, прожить свою жизнь вслепую. Но правда рано или поздно явится, это известно, так зачем её скрывать?
Давай двигаться по порядку. Режиссерский цех спектакля поработал на славу. Вся Лотарингия и окрестные графства услышали весть: известное всем пророчество сбылось, Дева-спаситель явилась. Такова была весть для широкой публики.
 - А как её встретил король Карл? Говоришь, - её родной брат?..
- В замке Шинон Жанну сначала встретила королевская тёща Иоланда Анжуйская.  Затем кузен короля граф Вандомский, прямой потомок Людовика Святого, завёзшего во Францию гвоздики из Туниса. Далее, по показаниям процесса оправдания Жанны, она направилась к королю и приветствовала его по всем сложным правилам придворного этикета. Опять: откуда они были ей известны? Однако, об этом повествуют различные Хроники, в том числе свидетельства иностранных дипломатов, которые находились в тот вечер в замке Шинон.
Cпектакль начался с беседы короля с "пастушкой" в оконном проёме наедине, ухо не режет? Многочисленные Хроники свидетелей того вечера сообщают, что двое разговаривали почти два часа, а в конце разговора на глазах короля были замечены слёзы! Писатель, это Хроники, то есть, летописи и дневники, это всё разные люди, гости, из разных концов Европы – из Баварии, из Венеции… Трёшь лицо? Набери воздуха на следующий шок. После этого вечера король предоставил безвестной крестьянке: апартаменты - одну из башен крепости Шинон ( пастушка могла быть устроена скромнее), фрейлину, пажа, оруженосца, капеллана ( как для принца крови!), дворецкого, трёх секретарей, конюшню из двенадцати боевых лошадей, боевой стяг ( привилегия знати) и право разворачивать его  (отдельная привилегия маршалов), "золотые шпоры"( только для рыцарей ), доспехи ( по цене 1200 старых франков) и пышный гардероб из мужских и женских платьев цветов Орлеанской династии. Кстати, эти элегантные платья оплатил другой её сводный брат - законный сын убиенного весёлого герцога, проживавший в плену в Лондоне. Cемья признала её. Да! Ещё крестьянке был дан цивильный лист, то есть постоянное финансирование из королевской казны и ... кошелька тёщи Карла, старой королевы Иоланды.
- Ну ни фига себе, - молоко в чашке Смородина давно остыло.
- Жанна, безразличная к своей плоти, как воин, - продолжал кукольник азартно, - без лишних эмоций, позволила произвести в Шиноне гинекологический осмотр в присутствии старой королевы Иоланды, супруги губернатора Шинона и фрейлин. (Поверь, никто из этих знатных дам не стал бы возиться с крестьянкой.) Чисто детское любопытство к чудесам природы требовало исследования: вид и манеры Жанны навевали мысль о гермафродите. И раз был предпринят осмотр, значит, это живо интересовало не только духовенство, но и двор.  Это нас уже ничем не удивишь, а тогда были совсем другие времена. И Жанне был понятен такой интерес. Летопись сообщает: "Девственница была тайно осмотрена и обследована в самых потайных местах её тела, увидена и изучена", "то была доподлинная и ненарушимая девственница, в которой не обнаруживалось никакого повреждения или нарушения".
- Ненарушимая? Это как?
- Ну, ты же не маленький, ей-богу, - усмехнулся бородач. -  Видимо, тем лекарям была очевидна врождённая невозможность быть женой и матерью! Тоже мне, писатель…
- - Ну и сказка, - крякнул Смородин. - Жизнь, - Мастер был серьёзен. - Давай здесь простимся с пастушкой навсегда и поприветствуем принцессу королевской крови, ибо, зная те времена, легко понять, сколько непреодолимых преград существовало между рядом стоящими сословиями, а уж королей и крестьян объединяло только небо над головой, смерть тела и надежда на счастье.
-    Да уж, достаточно, - изрёк Смородин тихо.
На сцене театрика кукла Людовик Святой - вся в паутине, как из склепа восставшая, - преподносит Жанне букетик гвоздик. Жанна почтительно кланяется, и они вдвоём исполняют французский народный танец.
- Но хитрые режиссёры спектакля решили сделать из Жанны народную героиню, и не просчитались!
- То есть, официально Жанна считалась простой пастушкой?
- Скажем так: её статус не определяли. Его ей дал весь французский народ и история. И в этом был умысел или так распорядились высшие силы небесные? Ведь получилась самая подходящая личность для того, чтобы поднять боевой дух армии! Гордая, умная, бесстрашная и... загадочная: уж очень смахивает на молодого парня. Ведь Жанна остригла свои волосы на голове так, как это делали в то время мужчины, не просто коротко, а сбрито было всё, кроме «островка» на макушке! Пойми ещё раз, такой смелостью и таким правом могла обладать только настоящая принцесса! Никакого кокетства и жалости к себе. Она понимала, что такое женщина на войне и делала всё, чтобы об этом забыли все.
Конечно, рыцарская знать, воевавшая под её командованием, знала о её статусе. Простые же солдаты видели в ней средоточие сверхъестественных сил. С такой-то сам чёрт не страшен! Они увидели её, яростно несущуюся на врага под знаменем – бешенная? Святая? Весть о Деве долетела до англичан и это был очень странный фактор, они назвали её ведьмой,  - а что ещё ответить на это явление? Да, редкие случаи женщин-солдат были и тогда и в другие времена, но чтобы баба командовала войском?
Понятно, Жанну прикрывали опытные бойцы, но свою роль она выполняла блестяще: знамя должно было лететь впереди атаки. О её доблести при осаде Орлеана написано много книг. А ведь эти земли были владениями её родного отца – зарезанного герцога Луи Орлеанского, а значит, в какой-то мере, и наследные земли Жанны.
- Мне почему-то кажется, что она не думала об этом.
- Слышу голос легенды, писатель, - засмеялся кукольник. – В земной жизни – всё земное… В освобождённом Орлеане, встретившем Деву ликованием и слезами, Жанна остановилась в доме метра Буше, который был её канцлером и казначеем. В этом доме, который стоит и поныне, она жила одна, что подтверждает её высокое положение.
Слушай дальше. После победы под Орлеаном солдаты боготворили её и как благословение свыше пытались при случае поймать её взгляд. Как говорят, делу помогла и железная дисциплина, установленная Жанной в лагере: никто не смел напиться накануне боя - самолично убедится в силе её кулака или дубинки. А войсковых шлюх Дева нещадно колотила мечом плашмя по спинам, гоняясь за ними по лагерю на коне.
- Лупила солдат и офицеров? Может, и правда принцесса…
 Матерые вояки из командного состава, знатные рыцари, стали её верными боевыми товарищами, доверявшими ей, как и она - им. Ей удалось создать залог победы - воинское братство. Но никому было невдомёк, что теперь Ангел не отходил от Жанны ни на шаг, и она знала это.
После Орлеанской победы дофин Карл даровал Жанне личный герб, он известен геральдике и носит несколько символов-признаков принцессы крови. Это было в мае, а в июле состоялась коронация Карла VII c помощью типа народной героини, посланницы Бога. Как бы сам народ поддержал кандидатуру нового монарха, таков был смысл роли пастушки.
Первое действие спектакля было успешно закончено. Но Жанна…действительно становилась народной героиней!..
…В первом часу ночи Смородин пошел домой. Ворона вцепилась ему в плечо, и писатель брёл с нею по ночной Москве. В пустом вагоне метро старая бомжиха с ястребиным взором жевала что-то и невнятно беседовала с вороной, которая таращилась и гадила Смородину на спину.
- А далее была одна победа за другой? - говорил писатель на следующей встрече с Мастером. Ворона въехала в квартиру на плече Смородина и сразу улетела на кухню. Мастер колдовал на сцене театрика: - Сейчас мы залезем в голову к Карлу VII и прочитаем его мысли, - мастер показал куклу Карла. Нос картошкой, бровки кверху и мелко трясётся навороченная чалмой шляпа. - "Я боюсь, Жанна. Я опять всего боюсь, сестра. Что я потом скажу Господу?!"...
- А что? Почему он так говорил? - Смородин похож на мальчика, которому бабушка продолжает рассказывать сказку.
- - "Корона на голове? И слава Богу! И хватит, душечка!» - вопил кукольным голосом бородач. - Так Карл часто обращался к Жанне при всех и даже письменно. Короновавшись, с ужасом наблюдал он победное шествие сестры – её имя брало город за городом, выбивая врага. Его предчувствия неприятного исхода оправдались, когда Жанну ранили под Компьеном, и взяли в плен.  Карла чуть не хватил удар. Но, в конце концов, было придумано второе действие спектакля.
Пленницу королевской крови поместили в замок Боревуар, дамочки люксембургского двора принялись ухаживать за раненной. Жанна провела там четыре месяца с обслуживанием по первому классу, достойно её звания.
 Карл и его окружение придумали следующий план: спасти Жанну так, чтобы она ушла со сцены навсегда, оставшись в живых. Брат не смог бросить сестру в беде, особенно после того, что она для него сделала. Что бы ни говорили учебники. Для этого в Руане, где должен был проходить суд, для содержания пленницы был «нечаянно» выбран замок Буврей с подземным ходом в башне.
 - Для побега?
-  Конечно. Им и гестапо пользовалось в 1945 году. Сейчас эта башня торчит в центре Руана, ход, конечно, был давно заложен и вокруг шумит современный город. Замка уже нет, а башня осталась. Но руанские судьи, многие из которых прибыли из оккупированного англичанами Парижа, или вовсе были англичанами, ничего про этот ход не знали, как и о сговоре двух королевских семей.
- В смысле, сговоре?
- Это война, дружище! На войне свои законы… К примеру, обмен пленными, слышал про такое? В плену у французов томился именитый военачальник Толбот. Было заявлено, если с Жанной что-нибудь нехорошее произойдёт, Толбот примет страшную смерть.
- Что за Толбот ещё?
- Не забывай, что воющие стороны – члены одной семьи, а остальные чем хуже? Все эти командующие, наместники в городах, наёмные рыцари и прочие – родственники так или иначе! Толбот был, кажется, зятем самого главного во Франции англичанина, то есть, регента, который правил вместо Безумного дурака от имени английского короля Генриха.
- Это как так получилось?..
- Королева Изабо, помнишь? Дочка её замужем за английским королём…
- А, да! Ну и??
- Этот король Англии в разгар событий внезапно помер, как и Безумный король Франции, - вот откуда регент от Англии возник. Регента поставили, потому что наследнику престола Англии всего годик о роду и это сын почившего короля Англии от… Екатерины, сестры Карла VII… Малыша тоже Генрихом назвали, как и покойного папашу.
Интрига в чём? Если бы судьям открылось происхождение Жанны, её бы не казнили, но тогда могло открыться возможное незаконное рождение короля Карла, а за этим и годовалый Генрих может лишиться права на престол! Так что ни Англии, ни Франции было не выгодно открыть истинное лицо героини…
- Маска пастушки… А перед кем таким могущественным весь это бисер метали? Перед судьями?
- Этим судом, как и другими крупными процессами, руководил Папа Римский, если слыхал про такую должность. Так ведь ирония была какова: в те три месяца как раз проходила смена одного Папы на другого! Плохой Папа всё портил, пока Жанну судили, а хороший пришёл под конец процесса…
- В смысле хороший-плохой?
- «Хороший» Папа приходился дальним родственником Жанны и Карла! Была бы Жанна низкорожденной пастушкой, её спалили бы в два дня, как колдунью, но её спасли, в конце концов. По какой причине в конце решение суда затягивалось? Вычисляли, как спасти Толбота и народную героиню убрать со сцены живой. Через кого-то Жанну посвятили в план спасения: она должна продолжать представляться простой девушкой, приемной дочерью д'Арков, тянуть время, запутать и вывести судей из себя туманными ответами на вопросы, что она блестяще проделала. Пока Папа Римский сменился.
- Стой, бородач, ты же намекал, что она сбежала! Что, в день казни?.. А куда?
- За две недели до казни тайный семейный совет ( вот он в летописи записан, я не сочиняю) из королевских кузенов, свояков, тещ, дядей и племянников, решил выбрать местом укрытия Жанны замок сеньора Монротье в Савойских горах. Это Альпы. Там в тишине и покое Жанна и провела следующие четыре года, царапая в оконном проёме черточку каждый день. Этот "календарь" ты можешь отыскать и ныне в замке Монротье. Кстати, башня, в которой она жила, называется башня Девственницы.
- Ну, ты даёшь! Вот это да… Надо переварить…
- Переваривай. Не забудь, что если принять версию королевского происхождения Девы, то младенец- король Англии приходился ей племянником.
- Погоди, ты хочешь сказать, что костра вообще не было?!
- Был. Но сгорела какая-то безвестная несчастная женщина из "запасников" руанской тюрьмы, ранее осужденная за колдовство, какая-то нищенка. Перед казнью ей дали наркотик, чтобы она была сонной и не кричала ненужных слов.
Вот описание свидетелей странной казни, смотри, описаний сохранилось несколько и факты совпадают…. – Кукольник вытащил тоненькую папку, зажатую между книгами на полке. -   Для охраны вызвали 800 солдат, которые окружили костёр, чтобы горожане не смогли ничего толком рассмотреть. Так ещё прямо перед костровищем был воздвигнут щит со словами приговора, он совсем всё закрыл.  Действие яда, которого дали несчастной, сделало её сердце несгораемым и его нашли потом, разгребая костёр... Этот яд давали в Индии женам, подлежащим сожжению вместе с умершим супругом и Светоний в "Жизни 12 цезарей" описывает его. Известное зелье в прошлые времена. Надеюсь, ты понимаешь, что такое «снадобье» по карману только высокой знати.
- Итак, спектакль закончился...
- Продолжился!..  Да, конечно, темпераментная и своевольная принцесса была убрана со сцены. Родственники Жанны Девственницы в Англии и Франции вздохнули свободно. Однако. Приговор суда даже после костра ещё имел силу четыре года, представь. И вот четыре года прошли в башне замка Монротье. Но что потом? Держать дальше сестру короля в заточении было невозможно, Карла опять ела совесть и опасения. Ведь Жанна всё сделала для брата, она сыграла роль простой пастушки, она пошла на поле боя, она пережила трёхмесячный иезуитский суд!..
 Выпустить её просто так – тоже опасно! Ей нужно было новое имя, да и женщины в прошлом не жили в одиночку, как сейчас сплошь и рядом. То есть, Жанну надо выдать её замуж, однозначно. Ей были предложены несколько кандидатур. Её избранником стал рыцарь Робер дез Армуаз, бывший советник короля Карла.
Жених старше невесты на двадцать лет. Жанне тогда исполнилось двадцать девять… Cвадьба состоялась в деревеньке Гранж-Оз-Орм, вот брачный договор, смотри… Молодожены уехали в поместье этого рыцаря в замок Жольни. Кстати, это опять её родная Лотарингия, пригород города Мец, недалеко от Домреми.
- Но ведь ... она была девственницей... по воле природы.
- А вот тебе и драма, - Мастер подлил воды в гвоздики. – Кстати, ты знаешь, что некоторые рыцари просили её руки ещё на суде? По законам того времени это могло спасти девушку от костра, но она отказалась.
-Но почему??
- Потому что она уже знала о плане побега.  Дальше слушаешь?  Не прошло и года после свадьбы с Робером Дез Армуаз, как Жанна вновь взялась за оружие.
- Она же и есть - Лже-Жанна?.. Я читал о том, что такая женщина объявилась через несколько лет после казни народной героини… Это была сама Жанна?
- Конечно. Какой же дурочке придёт в голову назвать себя Жанной? Её же опознают, и минимум посадят навечно. И вот Жанну узнали её родные и близкие, соратники… Но она оставалась по-прежнему сестрой короля! На минуточку, она написала королю Испании, и он дал ей флот для осады Ла-Рошели: ведь война ещё продолжалась на юге. Разве дали бы корабли неизвестно какой бабе, смеёшься? Многие бывшие боевые друзья Жанны вновь двинули с нею в поход. Три года она сражалась, пока её не ранило в Пуату.
После этого Жанна вернулась к мужу, который, кстати, провел время отсутствия супруги в монастыре. Скорее всего, она находила в своём муже только товарища для совместных молитв.
Но тут судьба подарила этой удивительной женщине другую любовь, ту, которой она и не ждала. У племянницы её супруга родился сын Луи. Жанна привязалась к малышу всем сердцем! Вся сила её души, жаждавшей земной любви, нашла свое воплощение. Она умерла около сорока двух лет, найдя покой в церквушке соседней деревни Пюллиньи. Через год рядом с ней лег и супруг.
- Стоп. А как ты подтвердишь её смерть? – Смородин вдруг вспомнил про свою чашку молока и выпил её залпом.
- А, писатель, молодец, пытливый!..  В Домреми после отъезда Жанны в Ла Рошель происходили следующие события. Два её приёмных брата Жан и Пьер дАрки ушли воевать вместе с ней. Их отец Жак дАрк умер ещё до этих событий, а его вдова Роме переехала жить в Орлеан по… протекции короля Карла. Жители Орлеана окружили мать своей освободительницы почётом и уважением. Так вот, сохранились счета покупок старушки, и там многие годы значилось: «…получено от матери Жанны Девственницы». А когда Жанна перешла в мир иной, в счетах стали писать «… от матери покойной Девственницы», усёк?
- Ты артист, борода, - словно хмельной бормотал Смородин, грозя пальцем кукольнику, - хотя это потрясает...
- А то. У меня есть даже родословная дома дез Армуаз до наших дней, где наша принцесса записана как супруга Робера и зовут её Жанна дю Лис, Девственница Франции, вот свидетельство об их браке. Ли или Лис по-французски означает «лилия», королевская лилия Франции, цветок непорочности и чистоты. Фамилия выбрана с намёком.
- А это кто? - Смородин увидел в стопке копий материалов два портрета в профиль, мужской и женский.
-Это Робер и Жанна супруги дез Армуаз, фото с портретов из их замка Жольни. Они и сейчас там находятся, это барельефы над камином. Посмотри на них внимательно, писатель! Вот, профиль Жанны, а вот у меня есть копия с картины… портрет её отца, герцога Луи Орлеанского, сравни.
-Одно лицо… Мне надо во Францию, - засуетился Смородин. Ворона подняла истерический крик. Она как пьяная моталась между двух голов кукольника и писателя, кувыркаясь в воздухе с куриными воплями.
- Цыц, Изабо! - рявкнул Мастер и ворона быстро отлетела в сторону, уселась на сцену театра, пробормотав нечто вроде "каратель". Или «карта»?
- Где карта? – повторил за вороной писатель. - Так, Жанна похоронена в Пюллиньи... это в Лотарингии? - Смородин почти бегал от стола к сцене и обратно.
 - Сядь пока, - сказал кукольный Мастер. - Французская революция сбила герб Жанны в церкви около её могилы, а древние плиты в полу заменили на кухонные плитки, скрыв надмогильный камень супругов. Потом эту плиту вынули и вмонтировали в стену собора, закрыв пустую нишу… Короче, мутили. А в Орлеане французской революцией были уничтожены две реликвии, оставшиеся от Девственницы и свято хранившиеся там: рубашка Жанны и её волос… Это лишний раз доказывает, что революционеры знали о её королевском происхождении.
- Подожди, а почему такая знатная дама пожелала упокоиться не в часовне родового замка супруга, а в какой-то церковке, где с могилой могли сделать всё, что угодно и сделали!..
- Эх, писатель... Детей-то у них не было и после смерти Робера, их замок перешёл бы в руки другого владельца, тогда маленький Луи не сможет навестить могилу своей крёстной матери, когда бы ему  захотелось помолиться о ней... Жанна предусмотрела это.
Cмородин и бородач сидели в сумерках. Ворона спала, прикрыв глаза пленкой. Сцена театра пустовала.
- Сказочник, ты веришь в ангелов?
- А ты что, материалист? - Бородач ловил моль. -  Ты про Ангела, которого видела Жанна? Почему нет. Не она одна, такие случаи известны.
Мастер, наконец, хлопнул моль и вытер руки о штаны. Ворона покашляла, не открывая глаз. Смородин думал, глядя в окно на снег.
- Я согласен, - сказал кукольник, - не каждому дано видеть невидимое. Но мы, люди, все очень разные. Некоторые обращают внимание на закат или восход солнца от силы раз в жизни. Для кого-то музыка Баха - шум или её вообще не существует. Пойду, поставлю чай.
Бородач кораблем двинулся на кухню.
- А почему? – детский вопрос отдавал взрослой досадой. – Почему одни люди проживают жизнь для блага других, святым являются ангелы, а иные люди…
- Частота колебаний разная, слыхал про такое? - горячий чай разлился в душе сладким теплом, а Мастер положил скрещённые ноги в шерстяных носках на соседний стул. – Ты тоже ангелов не видишь? Так ты ведь не вспоминаешь о них, поэтому для тебя их нет…
- А кто они? Что это вообще за явление такое?
- Это, писатель, совсем другая сказка.
Бородач улыбнулся.

На сцене кукольного театрика - Жанна. " О Господь, воистину Великий, Ты не ищешь славы! Ты создал прекрасный мир и спрятался в сердце каждого человека и стучишь, каждую минуту бьёшь в барабанчик - тук, тук, не спите! Твоё сердце стучит в нас, а мы лжём, предаём, убиваем…Солдаты! Только Совершенная Любовь, пример которой являет нам Бог, Священная Любовь изгоняет тьму, страх и любые мучения. Она и освещает нам Истину! Отыщите в своих сердцах Её, эту Божественную Силу Святого Духа и Она спасёт вас!"
Через сцену стремительно пролетает Ангел - сцена пустеет. И тогда из тьмы, как бы издалека, на сцену выходит маленький мальчик и кладёт на пол букетик белых гвоздик…

ПИРОЖКИ.

Много раз куклы обращались за сказкой к седому деревянному Гусару с приклеенной к ладони трубкой, но каждый раз что-то мешало ему начать.
Помог трагический случай: как-то в шкаф с куклами проникла маленькая перламутровая бабочка моли. Куклы объявили тревогу и военное положение, а командование по обороне и наступлению взял на себя Гусар. Когда же моль изгнали вон, он сразу начал сказку.
- Расскажу-ка вам одну историю, - прищурился старый солдат, понарошку набивая трубку и подкручивая ус.

В маленьком домишке поместья Милово жили мать и сын. Деревянный домик с двумя колоннами имел посередине крыльцо и пару окон по сторонам. Одно окно – комната помещицы, другое – гостиная комнатка, а на мансарде – кабинет да детская спаленка. Домик окружал двор с вытертой травкой, позади стоял амбар с сараем, да домишко для крепостных слуг. Всего было пятнадцать душ вместе с кухаркой и её ребёнком.
Молодая помещица жила уже вдовой: муж одной зимой провалился вместе с повозкой под лёд. Крепостные вытащили его, лошадь и даже поклажу, но барин простыл, заболел и уже не встал. Оставил жене сие поместьишко и двухлетнего сынка.
Помещица, на вид хрупкая барышня, оказалась сильною духом, стала вести хозяйство и растить малыша. Вышла она за мужа совсем молоденькой и полюбить его не успела. Зато сыночком своим нарадоваться не могла. Такое счастье наполняли её дни с малышом, что сердце пело и в вечерней молитве перед сном подкатывали слёзы благодарности Богу.
Она сама много занималась с мальчиком, учила его читать, рисовать, купала, переодевала, пела песенки, и даже пекла ему пирожки. Мальчик обожал свою мать, и быть бы тому раю вечно, да судьба их была иной.
Как-то вдруг заболела помещица, да и померла.
Схоронили её с мужем вместе, вернулись домой, помянули покойницу и спать. А сынка её, пяти годков от роду, впервые в жизни уложила спать кухарка. Соврала она в тот день мальчику, что мама скоро приедет. Не смогла сказать правду и не знала как. Потом пошла к себе в домик, прижала к себе своего сына и завыла в подушку.
На другой день сынок помещицы играл во дворе, как ни в чем не бывало, но мама не возвращалась. На третий день к вечеру он заплакал в своей кроватке так громко, что прибежала крепостная девчушка посидеть с ним. Умаялась она успокаивать его слёзы, да и сказала, что, мол, не вернётся уж его мама, потому что Бог её к себе взял.
То, что Бог взял маму - было не понятно, а вот то, что не вернётся она боле, – стали страшными словами и малыш плакал и кричал весь день. К вечеру приехала, наконец, издалека, опоздав к похоронам, дальняя сестра покойного барина. Тётка сиротке, стало быть. Ничего не получилось и у неё: малыш звал мать.
Наконец, кухарка взяла своего сына, постелила в детской и всё затихло. Наутро тётка пошла через рощицу к могилкам, но малыш отказался и остался дома. Кухарка отпустила его со своим сынком на зелёный пригорок у берега речки пособирать цветы и камушки. Кухаркин сын увлекся ловить кузнечика, а сын покойной помещицы сидел на пригорке, обняв ножки. В груди его была такая тревога и страх, что покажи это наружу белому свету, – вздрогнет всё.
Вдруг стало малышу легко: кто-то присел рядом. Посмотрел он, – никого нет. А вроде и есть кто-то. Полегчало мальчику, и он побежал обедать. Вечером согласился сам один заснуть, даже свечку просил потушить. Перекрестила его тётка и вышла. Полежал мальчик и уж хотел было заплакать потихоньку, но тут кто-то родной присел на край его кроватки и прикрыл его потеплее. Присмотрелся мальчик – мама! Обнялись они. Малыш попросил её лечь рядом, и чтобы она не уходила. Она сказала, что никуда не уйдет, поцеловала его, и он уснул спокойно.
Наутро он встретил её опять. Она шла к нему из рощицы. Так они бродили до обеда по лугу: мать гуляла среди высокой травы, улыбалась, а сынок её скакал счастливый рядом. Мама сказала только, что теперь они вдвоём будут играть в прятки, и чтобы мальчик никому, ни единой душе не сказывал, что он её видит, а она будет прятаться от других. Но зато всегда будет рядом.
Мальчик накрепко поклялся ей. И правда он заметил, что никто, кроме него, мать его не видит. Сидят, к примеру, обедают с тёткой, а мама стоит за стеклянной дверью, любуется на своего сына, улыбается, пальчик держит на губах. А малыш и рад секрету.
Прошло лето, тётка свезла мальчика из родного дома в школу-пансион: пришла пора учиться. Обещала навещать сироту каждую зиму после рождества, а на лето забирать к себе. Жила она в уездном городишке, где сдавала комнаты внаём. Мальчику у неё жилось не хорошо, но и не скверно. Тётка не обращала на племянника своего внимания, мальчик рос свободно, без чужой любви.
Ничего ему не надо было, потому что мама его, невидимая для всех, по-прежнему всегда была рядом. Не было ночи, когда бы она не пришла в спальню пансиона поцеловать сыночка, подоткнуть ему потеплее одеялко, да лечь рядом между ним и ледяной стеной в пятнах.
Она всегда приходила опрятная, улыбающаяся и счастливая, в нарядном тёмно-зелёном бархатном платье с воротничком, которое мальчик очень любил, и в слегка припудренном маленьком белом паричке с букольками на висках. Правда теперь не могла она покормить его досыта, хоть чем, даже своими чудесными пирожками с миловскими грибами, которые пекла для него когда-то в Милово. Теперь, особенно в пансионе, когда сыну приходилось голодновато, она могла только успокоить и приголубить его.
Мальчик был рад: только бы мама не покидала его и была рядом!
Он учился наукам, правописанию и языкам прилежно, старался не печалить мать, которая радовалась его успехам, которых он достигал своим трудом. У него были товарищи, с которыми он играл, не раскрывая, конечно, никому своей тайны. Бывало, и обижали его крепко нехорошие дети, зная, что сирота, так нарочно. Но ничего, стерпит, бывало, а мама придёт и обнимет: что тут печалиться? Так что жизнь для мальчика была наукой, как и для других, - тут мать не мешала ему учиться, вставать на ноги самостоятельно.
Однажды летом тётка не приехала за ним. А тут ещё пришла война: французский император начал захватывать страну. Помаялся мальчик, собрал свой узелок и сам сбежал из школы к тётке. Еле добрался до её города, а дом закрыт наглухо. Вокруг тревога, крики, мол, вот-вот француз вступит в город, всё пожжёт.
Бросился тогда мальчик из города в лес, бежал долго, не зная дороги. Наконец, прибежал к какому-то хутору, постучался, – нет никого. Влез в дом, лёг на диван и заснул, чувствуя руку матери на лбу. Проснулся в ночи от смутной тревоги, - может, даже мать разбудила его? – схватил свои вещички и в окно. Только спрыгнул, - во двор солдаты. Говорят по-французски, в доме осваиваются.
Кто их знает, врагов? Сердечко настукивает как у зайца. Дождался сумерек, ни жив, ни мертв, выбрался из двора и в лес. Бежал, пока не стемнело так, что руки своей не видать. Сел у дерева на мох, - мать рядом села, - заснул в один миг.
Блуждал и следующий день по лесу отрок, оголодал, только мать безмолвно нет-нет появлялась рядом. Наконец, наткнулся на бородатого лесного мужика, а тот привел парнишку в избушку, к другим мужикам. Все смотрят сумрачно, но мальчишку накормили и тот свалился, как подкошенный, спать от истощения.
Оказалось, что судьба привела мальчика к партизанам. У кого помещиков поубивали враги, те крепостные сбились в отряды и подались в леса. Мужики все крепкие, местные, земля им не чужая, не подводит, прячет. А французу эти партизаны вот где, манер европейских не знают. Так задние ворота начищают, что мало не запомнится: обозы грабят, жгут, солдат не боятся, режут, потерь почти не несут. Француз в леса из-за этого и не суётся: верная смерть. Среди этих чертей даже бабы есть и дети. Узнал также иноземец морозы русские зимние, когда в носу один лёд. Зря пришли сюда, - не раз роптал французский солдат.
Возмужал наш отрок среди партизан. Признался он, что сам помещичий сын, но сирота круглая, тётку потерял. Пожалели его разбойнички, пригрели. А когда уже гнать стали француза, так даже представили мальчика офицерам нашим, мол, дитя из благородных. Так перешёл наш мальчик в Н-ский полк, где среди доблестных гусар продолжал свою жизнь далее. Среди своих, благородных.
Мать уже реже, но по-прежнему приходила иногда слабой тенью перед сном в своем зелёном платье и в паричке, которых теперь уж не носили. Её глаза выражали гордость за сына и прежнюю любовь. Только немного боле грусти появилось в её взоре, сама стала будто прозрачнее, почти невидима.
А мальчику ведь было уже четырнадцать лет, он рвался пойти с гусарами в настоящий бой, чему офицеры противились. Но однажды случилась такая боевая ситуация, когда всё смешалось из-за срочного наступления врага и про мальчика забыли. Тогда тот взял чьё-то ружьё, подаренный памятный штык и таки влез во внезапный бой.
Кони, солдаты, дым, грохот, пальба, мёртвые и раненные, крики и вопли, свистящие ядра, - вот то, что хотел увидеть юнош не во сне, а наяву! Он яростно кричал «ура», как и другие, куда-то бежал и стрелял. А за ним, невидимая никому, бежала в паричке и старомодном платье женщина с глазами, полными тревоги.
Судьба настигла мальчика: ядро разорвалось неподалёку, и он потерял сознание.
Очнулся в чьём-то доме на постели в повязках и бинтах. Хозяйка – мать одного полкового гусара – и две её молодые дочки- близнецы ухаживали, как ангелы, за мальчиком без сменно. Ранило его в ноги сильно, поэтому он не мог ходить. Пришлось этому учиться заново и барышни, с двух сторон держа своего пациента, терпеливо помогали ему. По вечерам дружная семья играла в карты, девушки пели и музицировали на фортепианах. Француза уже тогда прогнали, теперь чаще наезжали гусары, было очень весело. Играли на гитарах романсы, курили трубки, пили вино, во хмелю стреляли у леса по стаканам.
Всё было хорошо, но жизнь стала другой. Ещё и потому, что теперь мать перестала показываться сыну. Он не забывал её, знал, что она, находясь в небесных садах, также молится за него, рада его возмужанию. Но теперь её помощь была не нужна взрослому молодому человеку, и она совсем отошла к теням света.
Сын её поступил на военную службу, благодаря заступничеству гусара. Да, отыскалась тётка его, опекунша, которая сохранила его документы и кое-какие семейные ценности. Выучившись на офицера, он уехал в Петербург, посмотреть на балы, был представлен кое-где. Девицы некоторые влюбились в него, как-то даже пришлось ему стреляться из-за одной красавицы. Но пуля противника прошла мимо его головы, лишь прочертив навечный след на скуле.
Потом он бросил эти ветреные дела, женился и уехал в Милово. Вернувшись в родной домишко, укрепил он немного хозяйство, дом, родил детей и прожил славную жизнь. Комнатку матушки покойной велел отремонтировать и прибрать, оставив все её вещи в неприкосновенности. Но никогда, ни разу не зашел он туда сам. Лишь старая кухарка иногда входила в эту комнату стереть пыль, да сменить букетик цветов на комоде, который молодой барин наказал всегда ставить.
Прошли годы. Состарился наш герой, почила его супруга, разъехались дети. Из крепостных остался лишь сын кухарки, который верно служил своему барину. Теперь уже старик сидел в кабинете одиноко, кутаясь в шерстяной халат, покуривая трубку, вспоминал свою жизнь и именно теперь старался постичь тайну явления к нему призрака матери.
Всё чаще стал вспоминать он её особенно в одну зиму, когда метели свистели почти каждый вечер. Давно хвороба подтачивала его, он знал, что скоро Господь призовёт его к себе. Эту мысль он спокойно принимал. Не она занимала его.
Почти все вечера стала заполнять всё усиливавшаяся тоска по давным-давно почившей матери, чья могилка находилась неподалёку под пышным снегом рядом с могилой отца, которого он совсем не помнил.
Но мать не приходила к нему как прежде.
Вдруг до странности смешно охватило его непреодолимое желание отведать её пирожков с грибами, которые последний раз пробовал из рук ея он младенцем!
Вечером, наконец, метель утихла, выкатила красавица яркая серебряная луна, полным светом озарила окрестные луга и леса, застеленные снегом. Старик с трудом поднялся из кресла, подошел к столу, вытащил из ящичка гербовую бумагу, написал вольную для сына кухарки. Потом прилег на диван и задремал.
Очнувшись, понял, что чувствует себя хорошо, легко, как в молодости, даже встал и вышел из кабинета. Тут он заметил в себе единственное из всех желание: зайти в комнату матери. Он легко сбежал по лестнице вниз и распахнул её дверь.
За столиком при лампе сидела в паричке и зелёном платьице вечно молодая матушка, чинила его пальто с лисьим воротником. А на столе стояла, благоухая раем, корзинка с тёплыми пирожками!..
Сын схватил один жадно, надкусил, ещё не веря своему блаженству: пирожок был настоящим, горячим, вкусным, а маменька улыбалась счастливо его радости. Доштопав пальто, она встряхнула его, надела на сына. Сама же накинула свою короткую заячью шубку, что все годы висела тут за занавеской в шкафчике, захватила корзинку с пирожками, и они вышли на крыльцо.
Огромная ясная луна разливала свой волшебный свет всюду. Так они пошли куда-то неспешно, обнявшись и поддерживая друг друга, не оставляя следов на снегу…
Сын не знал лишь, что однажды, невидимо для него, мать всё же появлялась в его жизни ещё раз, когда он стрелялся из-за красавицы. Тогда она изо всех сил своей души налегла на вылетевшую в её сына пулю.
САД ЦВЕТЁТ.

Весной 1904 года Любовь Андреевна Раневская продала своё имение под Ярославлем с великолепным вишнёвым садом, и с тяжелым сердцем, в слезах глубокой печали вернулась в Париж. Она не питала надежды на то, что былая любовь к Жоржу возродится в её сердце и жизнь подыграла ей: Жорж сначала встретил её, как полагается любовнику, но затем день за днём терял свой пыл, а потом постепенно и очертания человеческого существа.
К очередной весне, которая в центре Парижа, несомненно, вечно прекрасна, все деньги, полученные Раневской за её поруганные сады, кончились, благодаря Жоржу. Уплатив последние долги за квартиру, они собирали вещи, чтобы съехать в каморку на окраине Монмартра. Тут парижская весна не была так прекрасна – улицы полны мусора и ароматов испражнений вечно хмельной монмартрской богемы.
 Жорж откупоривал последнюю бутылку вина, а Любовь Андреевна тихо плакала, в десятый раз медленно расправляя платье, уложенное в коробку. На счастье, именно в ту последнюю минуту в квартиру вошел Гаев Леонид Андреевич, её родной брат, который приехал из Москвы без предварительного уведомления. Сестра бросилась к брату на шею.
Между Гаевым и Жоржем произошло короткое шумное объяснение: брат выставил альфонсишку за дверь, пнув его как следует ногой под зад. Гаев и Раневская не стали задерживаться, сняли два номера неподалёку в гостинице и спустились в ресторан поужинать. Когда сестра рассказала о своих горестях, ей стало немного легче. Брат же поведал новости о России, о кровавой февральской революции, о волнениях в армии, на флоте, о ценах в Москве, об ярославских знакомых, о своём беспокойстве за судьбу России и царя...
Многое пролетело мимо ушей: почему-то перед глазами Любови Андреевны прозрачными картинками проходили комнаты оставленного дома под Ярославлем, цветущего сада, плыли лица дочерей Ани и Вари, даже покойного Гришеньки, первенца, утонувшего в родном пруду… Вспоминалась только боль.
Помнится, сразу же после продажи имения Раневская переехала в Ярославль на время.  Вскоре Анечка сбежала со студентом Трофимовым, «облезлым барином», оставив матери письмо, полное торопливого счастья, заверений, мечтаний и множества цитат из Трофимова.
 Варя же, приёмная дочь, не покидала Раневскую до самого отъезда в Париж. Гаев сообщил, что сёстры поддерживают связь друг с другом, но Анечку с Трофимовым он так ни разу не видел: они сбежали в Москву и там, говорят, поженились. Раневская, находясь в Париже, получила только одно письмо от дочери. Анечка взахлёб рассказывала о новой жизни в Москве, о каких-то курсах, на которые записалась, о мечтах Трофимова переехать в Петербург и совсем коротко и без значения там сообщалось об их браке.
Гаев снял в Париже скромную квартирку. Они с сестрой прожили там несколько месяцев, когда вдруг через знакомых узнали, что Ермолай Алексеевич Лопахин, тот самый, чей отец служил в их поместье, тот самый Лопахин, которому Любовь Андреевна продала свой дом и сад под Ярославлем, открыл в Ницце собственный магазин! Гаев, в один миг забыв свою давнюю неприязнь к Лопахину, тотчас поехал туда, взяв с Любови слово, что она не будет искать встречи с Жоржем, пока брат отсутствует.
Но Любовь Андреевна и не помышляла о романах, ни о старом, ни о новом. Сердце её пребывало в усталом покое. Она много гуляла, спрятавшись под густой вуалью, читала книги в Национальной библиотеке.
Через три недели Гаев примчался назад: новости были потрясающими, как он считал. Действительно, Лопахин, тот самый Лопахин из простых, «хам и кулак», теперь - купец, держит в Ницце магазин итальянских тканей и льна из России! Мало того, уже на прошлой неделе он также купил здесь гостиницу: знаменитый курорт процветал, дело было верным.
Гаев велел сестре собираться – ведь Лопахин, как только услыхал об Любови Андреевне, предоставил тотчас свои услуги. Раневская покорилась, особенно не размышляя. То ли так устала она думать о будущем, то ли хотелось вдохнуть соленый морской воздух, а там будь, что будет.
В Ницце, конечно, пребывало множество русских семей, много знакомых, но Ермолай Алексеевич украл ото всех Раневскую, которая тоже желала пожить без общества. Он поселил гостью в своём отеле, обманув её, что за номер далеко вперёд уплатил Гаев. Он сам условился с её братом об этом, они оба договорились скрыть правду. Сам Гаев почти сразу же вновь уехал в Париж, проведя с Лопахиным такой прощальный «мальчишник», что очнулся только в купе поезда.
Любовь Андреевна наслаждалась жизнью в одиночестве. Её балкон выходил на море и, если она не желала гулять, то почти весь день сидела на нём в подушках на кресле, дышала морем, читала, спала, ни о чем не думала. Так было до следующей весны.
Но как только побережье пышно зацвело морем разноцветных роз, всё это неистово заблагоухало, Любовь Андреевна, наконец, сознательно приняла ухаживания Ермолая Алексеевича.
Справедливо было бы заметить, что с самого начала этот человек вёл себя в высшей степени деликатно, почтительно, не позволяя себе ни лишнего слова или действия, которые могли бы быть неприятны Любови Андреевне или не так истолкованы. Словно бы он постоянно тщательно всё взвешивал. Однако, внимательно наблюдая за ним, можно было ощутить глубокий трепет его сердца.
Скорее, он вёл себя, как близкий друг. Но Раневская, очнувшись весной, увидела, наконец, нежность, которую глубоко прятали. Да и розы, что он дарил ей, имели такой нежный цвет утра, который говорил сам за себя. Раневская увидела его любовь: она уважала её, она грелась от неё. Удивительно, размышляла она сама с собою, человек простого происхождения, а его чувства сделали бы честь сказочному рыцарю!
 Но всё чаще, а потом нестерпимо заболела душа о России. Вот вам и барыня! Раневская не раз передавала дочерям в письмах приглашения от Лопахина приехать погостить в Ниццу. Анечка писала, что всё некогда приехать, но обязательно приедет, Варя всегда передавала привет, но только маме и дяде. Наверное, всё ещё не могла забыть времени, когда Лопахина все считали её женихом. Тогда так всё и закончилось, не начавшись, а после Ермолай Алексеевич уехал во Францию.
 Кроме того, Любови Андреевне очень хотелось увидеть девочек, но страшно было даже подумать о том, чтобы навестить старое поместье, или то, что от него осталось. А вот Москва и Петербург отсюда казались такими манящими, как детство, так хотелось опять многое испытать там.
Что испытать? Может, просто зайти в Москве в Елисеевский и купить отменного чаю, на Сретенке отведать горячего пирога прямо на улице на масленицу, щедро зачерпнуть в ладонь снега, смять его в ладони? В Петербурге сходить в Мариинку на оперу… А далее что?
Как-то Аня прислала в Ниццу короткое письмо, что у неё всё в порядке. Но за этим последовала тишина, которая длилась и длилась. Сердце матери потеряло покой. Гаев и Лопахин неуверенно успокаивали Любовь Андреевну, но всё русское население побережья Франции с утра до ночи говорило о скверном положении в России.
Рассказывали страшные вещи, а иногда разносили жуткую чушь и дикие сплетни о царе. В подтверждение плохих новостей, всё больше и больше русских семей прибывало в Ниццу, чтобы устроиться на жительство. Неожиданное письмо Вари принесло настоящую тревогу: в письме не было ни строчки об Анне.
Наконец, Любовь Андреевна решилась на поездку, попросив у Лопахина денег, взаймы, разумеется. Гаев тоже собрался приехать в Россию через неделю вслед за сестрой: он намеревался помочь побыстрее разыскать и забрать Аню в Европу, словно из горящей избы, по старой привычке плёл и о каких-то своих важных делах в Москве. Лопахин взял с Любови Андреевны слово о скорейшем возвращении её с дочерьми.
И вот уже вокзал в Ницце. Гаев покупает газеты, Ермолай Алексеевич целует у Раневской руку в перчатке, всеми силами скрывая слёзы. Она смотрит ему в глаза – удивительный человек! Только Богу останется известно, что означал её прощальный поцелуй в щеку, скорее всего это и всё, что было тесного меж ними... Полупустой поезд удалял их всё больше друг от друга. Судьба чертила свои загадочные символы. Заканчивался июль 1914 года.
Сразу же с вокзала Москва обдала прибывших из Европы странными новыми запахами, новой, незнакомой прежде, тревогой: волнения в правительстве, митинги, часто переходившие в гуляния, аресты революционеров, громкие убийства. Хотя половина Москвы веселилась так, словно бы был отпущен для жизни один день и не боле. В кабаках пили, орали, гуляли, курили, раздевались, плясали голыми, дрались, блудили, поджигали, воровали, поглощали кокаин как никогда…  Раневская сняла недорогой номер в гостинице и стала ждать брата.
Вдруг, за два дня до приезда Гаева, раздался выстрел в Сараево. Гроза, сотворённая ветрами перемен, разразилась, гром грянул. Встречать брата на вокзал Раневская пришла с заплаканными глазами и иглой в сердце, с самого утра начитавшись газет, ничего не понимая.
Как только поезд прибыл, все пассажиры из вагона вышли, но туда вовнутрь сразу же торопливо втиснулись два полицейских и врач. Проводник пожаловался незнакомой даме, махнув в черный проем двери вагона, что давно не возил покойников, - примета, мол, плохая. Как во сне Любовь Андреевна прошла по коридору вагона к открытому купе: на диване сидел, откинувшись, её родной брат Лёня, мёртвый. Врач уверенно и скоро констатировал инфаркт.
Организовать похороны взялись какие-то энергичные людишки, которые выскочили вдруг как из-под земли. Любовь Андреевна, в своём почти беспамятстве и горе доверила им лишние деньги, а потом недосчиталась даже части того, что сберегла.
После похорон Раневская сидела в своём номере одна за застеленным скатертью столом. Перед нею на медном подносике стояла рюмка водки и яблоко: последняя забота устроителей похорон. Тяжесть потери сменяли не менее тяжелые мысли: что делать теперь?
Из номера надо бы съехать, дорого. О возвращении в Ниццу не может быть и речи: война разворачивала свой чёрный дырявый стяг. Надо найти, наконец, дочь: в записной книжице покойного брата нашёлся адрес квартиры, которую снимали Трофимов с Аней.
Двери открыл подросток-прислужник и проводил к хозяйке. Благородного вида дама пригласила Раневскую присесть. Оказалось, что год назад Трофимов бросил Анечку: как-то утром ушёл с чемоданчиком потихоньку, заплатив, правда, за месяц вперёд.
Анна стала жить одна, продолжала ходить на какие-то курсы или на работу, почти не показываясь на глаза хозяйке. Но однажды ночью вся квартира проснулась от криков Ани. Вызвали врача. Умывая руки после осмотра, доктор сказал, что девушка потеряла ребёнка, но всё в порядке – нужно только недельку полежать. Через пару месяцев после этого события Анна съехала с квартиры.
Дама проводила Раневскую до двери под руку, предложила чаю или валерьянки. Они присели на кушетку в прихожей, а потом подросток-слуга проводил белую как мел Раневскую до гостиницы. В тот же день она съехала в самый дешёвый номер с окошком на хозяйственный двор.
Прошла пара месяцев и вот Любовь Андреевна договаривается давать уроки французского: деньги вышли. Однажды в окошко номера со двора глянуло лицо подростка-слуги, что помог ей добраться сюда от былого Аниного адреса. Тот, попив воды, сообщил Раневской, что искал её, нашёл не сразу, но на счастье – есть новости. Его хозяйка случайно повстречала на улице одного человека, что бывал у Ани и Трофимова. Тот сказал, что знает одно: близкая подруга Ани живёт на Басманной в комнатах над хлебной лавкой.
На Басманной Любовь Андреевну опять ждали тревожные новости. Там сообщили, что две девушки, что жили здесь, недавно ушли на фронт сестрами милосердия.
Раневская, теперь уже без надежды, остаётся одна, потому что на днях её письмо Варе вернулось с почтовой пометкой, что адресат по указанному номеру не проживает…
 И вот, бывшая барыня снимает ту бедную комнатку на Басманной, где прежде жила Аня. Смутная надежда согревала тогда Любовь Андреевну, - вдруг дочь вернётся сюда?.. Благо Елохов собор рядом – одна отрада класть крест и молиться надежде.
Через какое-то время от её уроков французского отказываются. Москва в те дни войны меняла свой облик и ритм дыхания: прежней жизни нельзя уж было сыскать, наверное, ни в одном уголке. Многие уезжали из России в переполненных вагонах, на улицах иногда стреляли, били витрины. Царь молчал, а по весне отрёкся от престола.
Раневская устраивается присмотреть за чьими-то детьми, но и эта семья вскоре уезжает из России, закрыв квартиру в слабой надежде вернуться. Вот уже семнадцатый год наступил: зима лютая. Москва кажется полупустой, многие окна заколочены, по улицам ходить страшно, да и всё холоднее становится. Теперь повсюду слышится не новое, но по-новому страшное слово «революция»…
 Однажды пришлось съехать и с Басманной. Наконец, бывшая помещица нашла место, которому очень обрадовалась: она устроилась посудомойкой в один ресторан, а ночевала тут же на кухне, на коечке за занавеской. Так встретила она осень, потом октябрьскую революцию, которая навсегда отрезала всех от прошлого. Началась новая жизнь.
 Ресторан по-прежнему работал. Сюда ежедневно наваливались пить на круглые сутки какие-то сборища разного толка, отряды пьяных поэтов, «прилично» одетые дамы-воровки кошельков, офицеры и прочая. Всё это пило-ело, орало, било посуду, устраивало митинги. Потолок над посудомойкой ходил ходуном, но часам к трём всё стихало и Любовь Андреевна, домыв посуду, пряталась за занавеску. Там, при свечке, она доставала кусочек чудом сохранившегося у неё французского мыла, умывалась и смазывала руки постным маслом, слитым с закусок в баночку. Она тушила свечку сразу, стараясь заснуть поскорее, не думать, не вспоминать никого и ничего.
Сердце, та великая замена уму, то сокровище, которым обладала эта женщина, разговаривало своим языком. Не словами. Сердце жило в ожидании чего-то, как последней надежды. И оно не солгало, потому что лжёт только ум: так он создаёт пищу для себя, суетные мысли страха и отчаяния. Любови Андреевне оставалось одно: молиться чуду. Так, однажды, в это подземелье под рестораном явилась… Аня. Раневская молча обняла дочь, и они ушли.
 На квартирке Ани неподалёку от Новодевичьего монастыря поселились они теперь вместе. Сердцем слушала мать историю дочери. Оказалось, что после продажи сада, вечный студент Трофимов, что грезил утопиями, сманил Аню за собой «навстречу счастью», в Москву, где он его и нашёл для себя в революционном кружке. Рвение его к непонятным для Ани новым берегам постепенно открыло ей жуткое убожество, до которого дошёл этот человек. Дальше судьба расставила всё по своим местам.
Когда Анечка обнаружила, что беременна, Трофимов-революционер тайком съехал с их съёмной комнатки, оставив Аню в интересном положении. Вскоре случился выкидыш. Аня, чуть оправившись, поехала было к тетке в Ярославль, но оказалось, что графиня уехала в Англию «с вещами», как сказал её бывший слуга-сторож. Тогда Аня разыскала в Ярославле Варю по адресу на её письмах и жила у неё, пока душа не залечилась немного.
Варя же, после отъезда Раневской во Францию, осталась в Ярославле. Ей чудом удалось удержать Гаева от привычных для него чудовищно бездумных растрат вырученных от имения денег, - убеждала навестить сестру во Франции. Почти силой отправила его к Раневской в Париж.
Стала Варя жить дальше, поступив экономкой, сберегая, по возможности, оставленные Раневской для неё деньги. Лопахин помог с работой, где платили прилично: удалось скопить немного. Потом и тот уехал из России, оставив Варю в печали, окончательно без надежды обзавестись семьёй.
Но когда к ней приехала повзрослевшая Аня со своим горем, Варя возродилась, стала ухаживать за сестрой. Поправившись, Анечка опять отбыла в Москву, работала с подругой в магазине, а потом обе ушли на фронт, где служили при госпитале.
Через два года Аня вернулась в Москву. Она вновь стала искать работу, а это было очень непросто, так как вокруг уже поднималась муть тревожных перемен. Благодаря своей грамотности и ухаживаниям одного газетного писаки, она получила место в редакции, где он работал. Когда случился переворот в октябре семнадцатого, газетёнка быстро перестроилась и заговорила голосами победителей.
Однажды Аня навестила свою бывшую хозяйку квартиры, где она жила с Трофимовым. Дама сообщила ей, что её искала мать!
С этой новостью не сравнился даже революционный переворот. Аня принялась за поиски. Помог один знакомый чекист, который, кстати, ещё раньше, потихоньку оформил Ане новый паспорт на фамилию Григорьева, с пометкой о пролетарском происхождении, чтобы можно было работать в политической газете и жить дальше.
Наконец, мать и дочь сидели вместе, взявшись за руки, и тихо, кротко роняли слезинки о покойном Гаеве, о горестях, постигших двух барынек. Аня отметила про себя, что мать очень изменилась. Не было следа прежней изящной истеричности и баловства; Любовь Андреевна словно бы стала похожа на тихую монахиню, которая принимает жизнь без ропота, с простой молитвой, даже с улыбкой.
Они зажили вдвоём. Аня работала в редакции, а Любовь Андреевна содержала скромное хозяйство их комнаты в порядке, шила, штопала, стирала.
 Революция уже начала перекраивать жизнь по своим лекалам. Сначала в пределах Петербурга, переименовавшегося в Петроград, а затем и старая Москва почувствовала новые одёжки, очень похожие на старые. Что-то было страшным, многое непонятным, что-то глупым и отвратительным, а что и смешным. Но горечь не исчезала: опять война…
Наконец, и это пережили две женщины, схоронившись, словно два мотылька между рамами, переждали лютую зиму. Вот забрезжила весна.
Как-то на старый адрес пришло письмо от Вари, которое Аня, почему-то не захотела показать матери.
- Ничего не случилось, мамочка, - уверяла она с радостной улыбкой, - все живы-здоровы, но… есть новости, которые… я потом тебе скажу, когда всё устроится окончательно, ладно? Будет сюрприз!
Так прошла зима, и вот однажды Аня явилась с работы сияющая.
-Мамочка, мы с тобой уезжаем! – сообщила она, нежно, крепко обняв мать.
Новости были, видимо, хорошими, но Аня их упорно не сообщала. Она быстро рассчиталась в редакции и вот они уже едут в Ярославль к Варе. В Ярославль!.. Раневская обрадовалась, так как давно тосковала по приёмной Вареньке, умной, доброй девочке, теперь уже ей около сорока?..
Но почему-то Варя не встретила их в Ярославле на вокзале, они ночевали у каких-то людей, а наутро поехали… к дачам! Сердце Раневской, ранее много лет пребывавшее словно бы в горестном тихом сне, вдруг проснулось и заболело сладко и больно! Оно пело песню пробуждения, оттепели, неизъяснимой любви! Померкли все перемены, несуразности нового, советского уклада, все эти обстоятельства день за днём и час за часом теряли своё значение, превращали прошлое в придорожный прах.
Сердце колотилось и стонало в борьбе с мыслями: куда мы едем? сад же продан? спилен? давно всё поделено!.. Зачем ехать туда?..
-Господи, - тихо сказала Любовь Андреевна так, как никогда в жизни не обращалась к Богу, даже после смерти Гришеньки.
И Он, видимо, ответил ей. Такое блаженство вдруг залило сердце, такой покой пришёл и такая благодать, что ощущалось это только как великий дар… Тут Любовь Андреевна вдруг ясно поняла, что жизнь, это и вправду сон, а явь – это только жизнь сердца, это его безусловная любовь, которая и есть единственный смысл жизни.
Начинался апрель, снег уже сошёл. Две бывшие хозяйки с бедным чемоданчиком стояли у знакомой изгороди, за которой, словно сиротские дети, стояла рощица старых и новых озябших вишен. Аня отворила калитку, а Любовь Андреевна кинулась к деревьям, как мать к своим детям, плача, что-то говорила, присев прямо на землю, гладя рукою стволы. Несколько минут спустя она пришла в себя и огляделась.
 Перед домом, старым их родным знакомым домом на полянке, где раньше обычно выставляли стол с самоваром, стояли дети, девочки, словно молоденькие деревца. На них были бедные пальтишки, большие ботинки с теплыми носками, на головках платки. Девочки- подростки смотрели молча на странную женщину, что сидела на земле под деревьями, а она смотрела на них.
-Мамочка, - сказал Варин голос, - мамочка родная, это я, Варя.
Подбежавшая Варя и Аня подхватили Любовь Андреевну и повели в дом, в какую-то комнату, где её усадили, сняли с головы шляпку, расстегнули пальто. На круглом столе с белой скатертью стоял самовар, Варя с поседевшими висками, чуть располневшая, разливала горячий чай, а Анечка порхала по комнате весело, как и прежде дома…
Как говорил когда-то Ермолай Алексеевич Лопахин, имение и сад были действительно проданы и разделены на участки. Но года два назад в Ярославле Варю случайно на базаре встретила Дуняша, бывшая горничная, теперь Авдотья Федоровна, - пышногрудая бабёнка лет сорока. Кинулась обнимать Варю, плакать.
Выяснилось, что устав ухаживать за Варей безответно, бывший конторщик Епиходов посватался за Дуню. В третий раз она и согласилась. Зажили потихоньку, сын родился, а когда пришли красные, Епиходов неожиданно быстро нашел своё место и теперь возглавляет местный отдел совнаркома. Когда-то сам звал себя «двадцать два несчастья», а теперь изменился. Стал увереннее говорить, теперь почти ничего на пол не роняет. А добрым-то человеком он всегда был.
Когда новая власть стала дачи у собственников отнимать, Епиходов распорядился так: основная большая дача с бывшим домом Раневской и частью сада переходит во владение советской власти. Теперь тут распоряжением совнаркома был устроен приют для беспризорных детей, девочек-сирот, которых набирали по округе и в Ярославле на вокзале или на базаре за воровством или попрошайничеством. Дети воровали от голода, это было ясно. И в 1922 году советская власть взялась за беспризорников по особому указу.
Епиходов назначил директором этого небольшого детского дома Варю, а Авдотья попросилась у мужа на завхоза. В бывшей господской спальне сделали спальню для детей, в гостиной теперь обедали, в других комнатах устроили классы.
Епиходов оказался не против того, чтобы в своём бывшем дачном доме появилась бывшая хозяйка Анна, только в новом качестве: учить детей грамоте и пролетарским песням. Позже он также согласился, что Варя и Аня привезут сюда Любовь Андреевну.
-Что же, кому же теперь она помешает? – рассудил Епиходов. - Ей, небось, лет под сто теперь?
Но никто не ожидал, что бывшая барыня и хозяйка дачи, Любовь Андреевна Раневская почти под семьдесят годков возраста не станет сидеть сложа руки, а пожелает работать садовницей, разведет в приюте огород, будет заниматься с сиротками садовым хозяйством!.. Дети будут своими руками собирать урожай, который вырастят сами, с помощью бабушки, как теперь девочки называли Раневскую. Они сажали картошку, свёклу, морковь, капусту, петрушку, укроп, лук, после сбора урожая сушили семена, чтобы на новую весну посадить опять. Собирали с кустов смородину, малину. Варенье варил весь дом: Епиходову удавалось где-то добывать для сироток сахару.
Конечно, совнарком Епиходов зорко следил за тем, чтобы бывшие барыньки строго жили всем скопом на чердаке, бывшей мансарде, и не устроили тут институт благородных девиц. Но, каждый раз, когда он наведывался с проверкой, Дуня ставила самовар, Аня выводила хор приютских девочек, который под аккомпанемент своей учительницы бойко пел песни революции.
Потом дети наперебой рассказывали дяденьке о своей учёбе, о том, что сыты, о том, как они читают в присланных им газетах о добром Ленине, заучивают наизусть даже целые предложения из его речей. Епиходов млел. Уезжал, опоенный чаем, но для порядка наказывал «дальнейшее политическое чтение и заучивание тезисов революции и её вождя». Закрывая за ним двери, Варя и Аня с улыбкой переглядывались.

Прошел год, опять наступила весна. Раневская говорила теперь совсем немного. Но вот однажды поздно вечером, после очередного суматошного трудового дня, уложив детей, Варя и Аня усадили маму ужинать. На столе, застеленном вышитой белой скатертью из «прошлой жизни», Аня расставляла с детства знакомые чашки, Варя - тарелку с дымящейся вареной картошкой, посыпанной резаным лучком, постное масло в старом родном графинчике.
Любовь Андреевна сидела молча, чуть улыбаясь, сложив на юбке друг на друга покрытые морщинками, с припухшими суставами ладошки. Раньше эти ручки хорошо знали баночки с французскими кремами, дорогие перчатки, кольца и перстни. Даже дарёные ей цветы в вазы ставил кто-то другой. Теперь за столом сидела пожилая женщина, благородно поседевшая, много повидавшая и, вопреки всякой логике, перенёсшая всё, что послано было ей.
Аня думала про себя, что сегодня, кажется, мама перестаралась: она копалась с детьми на грядках дольше обычного. Но вот она сидит за столом, как всегда, прямо, только глаза запали. Ах, мамочка, если бы тогда, давно, когда ещё не распродали сада, она хоть краешком взгляда увидала себя теперешнюю! Заглянула бы в свою сиреневую комнату, где нынче спят худенькие сироты, увидела бы, где теперь проходит забор, отгородивший почти у самого дома лишь рощицу вишен – всё, что осталось им от огромного сада… Хотя, многие деревья сохранили новые соседи, не вырубили деревья, несмотря на забор, и теперь вишни сплетали свои ветви, обнимались ими!
Теперь эти вишнёвые деревья стали настоящими дарителями счастья для Любови Андреевны. Целыми днями она трудилась вокруг них, ласкала руками, взором, словами, просто сидела на стульчике под ними молча…
Аня подложила на тарелку пару ломтей хлеба, Варя принесла тёплый платок для матери. Вдруг Любовь Андреевна заговорила.
- Где-то я прочитала, что цветущий сад – символ красоты и покоя. Теперь я понимаю, что цветущий сад – это также и символ души, полной любви. Простой, ничем суетным не обусловленной, чистой, такой, какой и должна быть любовь, вечно живой, вечно возрождающейся после зимы…
Постаревшие дочки переглянулись: на седьмом десятке не забыть про любовь? Варя нежно поправила упавший с одного плеча матери пуховый платок:
- Мамочка, вы про … божью любовь?
- Варенька, - смех Раневской прозвучал таким же, как и прежде, но, словно бы, стал тише и прозрачнее. – Не волнуйся, девочка, я не спятила и не влюбилась на старости лет. Миленький мой, родной, настоящая любовь – безусловна! Понимаешь? Только это и может зваться любовью. Конечно, дорогая, это божественное чувство. Кажется, Бог, вправду, есть сама Любовь.
Аня улыбалась, нежно и лукаво глядя на мать:
- А не хочешь ли ты, чтобы мы надели розовые очки?
- Девочка моя, я так много всего пережила, но все мои чувства не стоят и копейки перед той простой старой истиной, которую я поняла только теперь. Слушайте. Счастье заключено только в покойной свободе души. – Любовь Андреевна засмеялась, поймав взгляд Ани и Вари. – Да, Александр Сергеевич об этом на и поведал! Дуси мои! Скажу попроще: пусть там, снаружи, происходит всё, что Богу угодно. Дело не в том, что ты видишь и слышишь. А в том, каким тебе всё представляется, какой ты видишь свою жизнь из глубины сердца. Это ключ к счастью. Надо видеть всё, но понимать, что всё это, вся жизнь, люди, их страдания, заблуждения и мечты – это только часть их и часть тебя. Каждый человек - священный и светлый Дух Бога, что ненадолго вдохнул Творец в человеческое тело… Варенька, подай, пожалуйста, ложечку. Спасибо, дитя моё. Деткам понравилось моё малиновое варенье, заметили?
- Если всё это, - под ресницами полуопущенных глаз Анечки пронеслись тенями обрывки её жизни, – всё это - только часть меня, и я не зависима от этого… Свободна? Получается… я – Дух Бога? И Варя? Епиходов тоже?.. И Трофимов? Мамочка, тогда, пожалуй, действительно нужно любить весь мир безусловно. Хотя бы, принять такую мысль…
- Дорогая моя, это и есть свобода. Ты принимаешь без границ смерти и жизни, без суждений, - это свобода! Тогда что может тебя терзать, если ты принимаешь мир без условий, если ты тогда – сама любовь? От чего тебе страдать, ежели ты навечно есть Дух самой Любви?.. Вот я нынче назначаю себе жить сладостью воздуха в саду, жить наивными радостями сироток, заботами о них, запахом весеннего инея, чудесного вкуса вот этой царской, горячей картошки… И так - до самой последней минуты, милая моя!
 На глазах Любови Андреевны выступили слёзы, но она была переполнена радостью, хоть и чувствовала, что словами не смогла выразить всего. Но она словно стряхнула что-то с плеч, выпрямилась, бодро улыбнувшись:
- Ну, а сострадание – это помощь другим людям, чем можешь помогай, утешай. Вот и всё.
Аня погрузилась в себя, широко раскрыв глаза. Варя соскочила со стула и села на полу перед ногами Раневской, положив ей голову на колени, обняв ноги матери.
- Мамочка, дорогая, как же это хорошо, понятно, вот я дура-то старая, прозрела, наконец! Но как трудно-то, Господи, людей любить, люди-то … разные, мама, как на самом деле принять их… Вон соседей в Ярославле убили и ограбили, война горит который год, сиротки без матерей растут, ох, да будущее страшит, - Варя была вся в слезах и чувствах из всей своей жизни сразу.
- Девочка моя, - Любовь Андреевна поцеловала Варю в волосы. - Закрой глаза и глубоко посмотри в себя. Там должен, несмотря ни на что, ни на какие времена, цвести сад! Цвести трудом твоей души. Смотри вокруг ясно - день прекрасен, а завтра наступит новый. Обязательно прекрасный, как всегда прекрасный день! Ещё один день этого мира – мира Бога и человеческого пути, понимаешь? И когда ты начинаешь чувствовать и понимать, что ни моя жизнь, ни твоя не имеет конца, то ты начинаешь видеть в ней смысл…
…Тихо было на кухне между ними. Горела лампа. За окном, только начиная цвести, робко благоухал белоснежный вишнёвый сад.