Нью-Ипсвич в штате Нью-Гэмпшир

НЬЮ-ИПСВИЧ В ШТАТЕ НЬЮ-ГЭМПШИР

Паулина Каррингтон Буве

(перевод с английского)


(Из журнала «New England Magazine, New Series, Vol. 22, March – August, 1900)

Если держать путь от морского побережья к реке Коннектикут — как раз там, где сходится граница Массачусетса и Нью-Гэмпшира — взору путника открываются три одинокие горные вершины. Эти исполины служат отличными ориентирами в дороге: зовут их Вататик, Монаднок и Вачусетт. Примерно на полпути между двумя последними горами примостился крошечный городок Нью-Ипсвич. Его летописи — пожалуй, одна из самых увлекательных страниц во всей истории Новой Англии.

Все началось еще в 1621 году, когда король Яков пожаловал некоему Джону Мейсону солидный кусок земли. Этот надел простирался между реками Пискатакуа и Наумкиг (то есть, если мерить по-нынешнему, от Портсмута до Салема) и уходил добрых шестьдесят миль вглубь материка. Два года спустя Мейсон со своими людьми официально вступил в права владения — именно из этого зерна впоследствии и выросла целая провинция Нью-Гэмпшир. Вскоре основатель скончался, а следом в самой Англии грянула революция. В те смутные годы о правах на далекие земли позабыли, и законный порядок восстановили лишь после Реставрации монархии. В 1745 году суд окончательно признал: истинным и полноправным хозяином провинции Нью-Гэмпшир является бостонец Джон Тафтон Мейсон — правнук того самого первого Мейсона, получившего королевский дар.

Земли понемногу заселялись, но мирной жизни не было: из-за постоянных набегов индейцев колонистам то и дело приходилось искать защиты у соседей — в старой, окрепшей провинции Массачусетс. В ту пору на южные окраины мейсоновских владений претендовали обе стороны. И Массачусетс, тонко разыгрывая свою политическую карту и желая закрепить права на спорные территории, тут же протянул Нью-Гэмпширу руку помощи. Расчет оказался верным — так они намертво привязали к себе тех, кого взяли под крыло.

Спустя несколько лет старая провинция принялась вовсю распоряжаться пустующими казёнными землями. Массачусетская Генеральная ассамблея отдала так называемые «Наррагансеттские земли» детям и внукам солдат, воевавших в бурные годы «войны Короля Филипа», а также потомкам тех храбрецов, что когда-то шли за сэром Уильямом Фипсом на штурм Канады (отчего эти наделы и прозвали «Канадскими землями»).

Генеральный суд Массачусетса утвердил эти пожалования в зиму 1735–1736 годов — именно с этого момента и принято вести летопись Нью-Ипсвича. А то, что имя свое городок получил в наследство от старого Массачусетского Ипсвича (откуда и были родом те самые шестьдесят колонистов), со всей очевидностью доказывает старинная челобитная, чудом уцелевшая в архивах:

«Его Превосходительству Фрэнсису Бернарду, эсквайру, при Достопочтенном Совете Его Величества и Достопочтенной Палате представителей Генерального суда, собравшегося в мае 1767 года.

Сие прошение подано добрыми людьми, коим довелось получить наделы в поселении, недавно именуемом Нью-Ипсвич, а также законными наследниками тех, кому земли в упомянутом городе были пожалованы изначально.

Смиренно доводим до вашего сведения, что в январе 1735 года Генеральный суд провинции Массачусетс даровал шестидесяти душам из города Ипсвич право на освоение глухих земель размером в шесть квадратных миль, кои и нарекли Нью-Ипсвичем. Позже, однако, сии земли отошли под начало провинции Нью-Гэмпшир.

Ваши просители, положив много лет и огромные средства на освоение края, враз лишились всех своих прав и потерпели великие убытки. А ведь мы уже успели срубить там Дом собраний, поставить пилораму, навести мосты и влезть в немалые долги, обустраивая быт. Посему покорно молим Ваше Превосходительство: возместите наши потери равными наделами из нераспределенной казны этой Провинции или рассудите по совести и мудрости вашей, как сочтете справедливым».

Среди прочих под этим прошением размашисто расписались Исаак Эпплтон, Сэмюэль Уиглсворт и Натаниэль Роджерс — люди в тех краях весьма почтенные и уважаемые.

Откуда пошло само название «Ипсвич» — вопрос спорный. Знатоки старины кивают на саксонскую королеву Эбу, жившую некогда в одноименном британском городке (благо само окончание -wich на старый саксонский манер означает «обитель» или «дом»). Выходит, древний Эбасвич со временем попросту стерся в Ипсвич. Другие же уверяют, будто имя дала извилистая речушка Гиппин, от которой пошел Гиппенвич — «обитель у извилистой реки». Как бы то ни было, корни этого названия явно уходят во времена, когда на Британских островах еще безраздельно правили саксоны.

Осенью 1762 года король Георг III своим указом закрепил за Ипсвичем статус полноправного города со всеми вытекающими привилегиями. Правда, с одной жесткой оговоркой: «...дабы все белые сосны, что растут ныне или взойдут позже на оных землях, беречь и оставлять в суверенном владении Короны для нужд Его Величества Военно-морского флота». Чуть позже вышел второй указ на тех же условиях, но с двумя важными правками: срок действия городских вольностей сделали бессрочным, а к названию официально и с высочайшего согласия прибавили приставку «Нью».

Первопроходцем, который привез сюда семью из старого Массачусетса в 1738 году, стал Абия Фостер. Он обустроил здесь первый очаг, разделив глухомань с женой и крошечной дочкой. А чуть позже у них родился сын Эбенезер — первый белый ребенок, увидевший свет в этом затерянном глухом углу. В этих людях было столько кремневой стойкости, упрямства и внутренней силы, что сегодня, когда думаешь об их одиночестве, вечных лишениях и опасностях, просто перехватывает дыхание.

И чувство этого глубокого уважения рождается само собой. Ведь в каждом колониальном городке обязательно найдется свой местный старьевщик-краевед, который так и норовит показать приезжему самый старый дом, замшелое надгробие на кладбище или патриарха здешних мест, попутно пересказывая древние предания. В Нью-Ипсвиче к своей истории всегда относились с особым трепетом. И интерес этот подогревался, пожалуй, тем, что из этих тихих нью-гэмпширских холмов вышло немало людей, чьи имена прогремели далеко за пределами родной глухомани.

Прямо за нынешним зданием банка путешественнику обязательно покажут место, где когда-то стоял бревенчатый сруб Фостера. Именно там родился малыш Эбенезер. И отсюда же, из этих самых дверей, отец и сын — Абия и Эбенезер — вместе ушли на войну с французами и индейцами. Жители городка до сих пор с гордостью вспоминают, что Эбенезер, их самый первый уроженец по праву рождения, пал смертью храбрых на службе у Кроун-Пойнт в 1759 году.

Вслед за Фостером в эти края потянулись Бенджамин Хоар и Моисей Такер. С этим самым Моисеем Такером связана одна занятная история. Годы спустя, когда над деревней нависла угроза индейского набега, все жители в панике бросились бежать. Моисей же наотрез отказался покидать насиженное место. Невзирая на мольбы, а затем и на откровенную злость и насмешки соседей, отважный старик забаррикадировался в своей избушке и остался ждать врага в полном одиночестве. По какой-то неведомой причине индейцы обошли его дом стороной. И когда беглецы вернулись в свои жилища, капитан Такер (как его уважительно прозвали после этого случая) от души посмеялся над испуганными соседями.

Живописная красота этого самобытного городка на фоне холмов и лента реки Сухеган, что вьется по долине серебряной нитью, услаждают взор любого городского жителя. Горожане часто приезжают сюда в поисках тишины и уединения, ведь этот старый колониальный уголок до сих пор дышит памятью о «праведных, честных и благородных людях».

Еще полвека назад здесь было невероятно сильно пуританское влияние. Дошло до того, что в 1843 году местная церковь раскололась надвое. А всему виной стал жаркий спор между священниками и старейшинами: можно ли использовать на причастии перебродившее вино? Оглядываясь назад, кажется дикостью, что взрослые, разумные мужчины и женщины могли так переругаться из-за подобного пустяка. Однако этот раскол наглядно обнажает почти болезненную религиозную щепетильность той эпохи — то, насколько глубоко и ревностно воспринимали веру тогдашние христиане Нью-Ипсвича. Стоит ли удивляться, что столь набожная земля взрастила и явила миру двадцать шесть проповедников Евангелия, причем некоторые из них заслужили доброе имя далеко за пределами родных краев.

Старый Дом собраний срубили на земле, принадлежавшей преподобному Стивену Фаррару; позже это здание разделило печальную участь многих деревянных построек и сгорело дотла. К слову, в самом начале того века духовных лиц еще редко величали «министрами» — в ходу было более привычное церковное звание «пастор». И пастор Фаррар, ставший первым настоятелем местной конгрегациональной церкви, удостоился завидной по тем временам привилегии — жалованье ему выплачивали живыми деньгами. В пожелтевших городских архивах и сегодня можно отыскать запись о том, что святому отцу ежегодно полагалось «40 фунтов стерлингов, а в придачу — 40 саженей дров». Штрих нехитрый, но он красноречиво говорит о том, в какой спартанской простоте жило то поколение.

Несмотря на скромный быт, авторитет пастора Фаррара среди прихожан был непререкаем — такой силе убеждения позавидовал бы любой прелат в пышном облачении. Как-то раз двое его прихожан заспорили о тонкостях богословия:

— А скажи-ка, — спросил один, — как ты мыслишь себе догмат о посмертном осуждении некрещеных младенцев?

— Да уж верно так же, как наш пастор Фаррар, — последовал ответ.

— Ладно. А во что же верит сам пастор?

— А бог его знает, — отмахнулся сосед. — Ты пойди да сам у него спроси.

Брат пастора, судья Тимоти Фаррар, стал еще одним человеком, чье имя принесло славу его малой родине. Он вел дела в Портсмуте рука об руку с самим Даниэлем Вебстером и без малого сорок лет вершил правосудие в Верховном суде и Суде по гражданским делам штата Нью-Гэмпшир.

Когда принимали Конституцию Соединенных Штатов, в силу она могла вступить лишь после того, как её одобрят девять из тринадцати первых штатов. И вот, когда Род-Айленд — тот самый заветный девятый штат — наконец подписал документ, губернатор Нью-Йорка спешно снарядил гонца с долгожданной вестью. Посланник губернатора добрался до Нью-Ипсвича в воскресенье, 22 июня 1790 года. Можно только представить, какое волнение охватило прихожан в тот праздничный день! А ведь мгновением ранее старейшины, диаконы и весь благочестивый люд чинно внимали воскресному слову. Окна были распахнуты настежь, из них тянуло сладким ароматом цветущего клевера, и прихожане из последних сил пытались сосредоточиться на речи пастора под усыпляющее жужжание пчел.

Эту пасторальную тишину вмиг разбил грохот: прямо к дверям Дома собраний с шумом подлетел всадник и резко осадил коня. Надо было видеть, как благочестивые матроны вмиг потеряли нужные строчки в своих псалтырях, а диаконы, позабыв о чинности, вытягивали шеи к выходу, дивясь столь небывалому событию! Да и сам добрый пастор Стивен, едва добравшись до девятого раздела своей речи, без долгих раздумий прервал проповедь на полуслове, лишь бы поскорее узнать, что за весть принес этот чужестранец.

Путник же уверенным шагом направился прямиком к судейской скамье и, склонившись, прошептал: «Прошу прощения у Вашей Чести за то, что врываюсь в дом Господень в столь неподобающем виде. Но губернатор Нью-Йорка велел мне разыскать вас и объявить, что Конституция принята. Так и сказал: "Заскочи по пути в Нью-Ипсвич и передай судье Фаррару эту добрую весть"». Сказав это, гонец вскочил на коня, рванул с места и вскоре растаял вдали под мерный стук копыт по пыльной дороге. Можно лишь догадываться, какая радость затопила сердце старого почтенного патриота, который столь неистово боролся за принятие этой самой Конституции!

Фаррары вообще были людьми крепкой породы и отменного здоровья, а потому успели застать немало перемен на своем веку. Судья Фаррар и вовсе дожил до невероятных ста двух лет, причем в этом почтенном возрасте умудрился получить ученую степень в Гарварде. Когда весть об этой чести долетела до старика посреди ночи, он лишь лукаво усмехнулся: «Надо же, под старость лет они решили украсить перышком мой ночной колпак!»

Всякому, кто приедет в Нью-Ипсвич, непременно стоит отыскать старую усадьбу Фарраров. Стоит она неподалеку от той самой «церквицы на ветреном холме», где когда-то пастор читал проповеди, а судья возносил молитвы. Дом этот — превосходный образец колониального загородного зодчества. Его диковинные резные буфеты, потолочные балки крест-накрест и старинная лепнина сработаны на редкость искусно и по уникальным чертежам. В комнатах этих старых стен так и подмывает заглянуть в каждый потайной уголок и отыскать какой-нибудь секретный тайник.

Не меньшей любовью горожан, чем пастор Фаррар, пользовался и его верный соратник, преподобный Самуэль Ли — выпускник Йеля и автор известных теологических трудов. Этот незаурядный человек, родом из Коннектикута, еще в младенчестве остался без отца.

Семья его едва сводила концы с концами, поэтому мать твердо решила: как только сын подрастет, отдать его в подмастерья к сапожнику, чтобы мальчик имел верный кусок хлеба. Однако судьба приготовила для него совсем иной путь.

Еще в детстве Самуэля подкосил тяжелый недуг — у него отнялось бедро, и близкие уже не чаяли увидеть его живым. Но однажды к постели умирающего пришел старый священник. Он опустился на колени перед мальчиком и так горячо, так истово молился о его исцелении и о том, чтобы Господь сподобил ребенка стать проповедником Евангелия, что эти слова навсегда запали в душу ребенка. Именно в ту минуту Самуэль Ли впервые осознал свое истинное призвание, которому и посвятил всю оставшуюся жизнь. Молитва старца была услышана: мальчик пошел на поправку, хотя болезнь и оставила его хромым на всю жизнь.

В юности Самуэль учился у знаменитого Питера Парли, а позже сам стал школьным учителем. На этой скромной должности он получал сущие гроши — всего семь долларов в месяц, да и те приходилось отрабатывать, кочуя на костылях от одного фермерского дома к другому, поскольку часть жалованья по тогдашнему обычаю выдавали «столом и кровом».

Пройдут годы, и он оставит после себя два известных богословских труда: книгу «Эсхатология», которая на долгие годы станет учебником в богословской школе Нью-Хейвена, и трактат «Обретенная Библия». Эту последнюю работу он с нежностью посвятил своей «горячо любимой и единственной дочери Саре Фиске Ли».

Сара унаследовала отцовскую страсть к истории и со временем сама стала весьма уважаемым ученым-генеалогом и коллекционером редких диковинок. Именно в её доме — старом пасторате, который до сих пор зовут «домом Ли» — автору этих строк посчастливилось подержать в руках фолиант, от одного взгляда на который сердце любого библиофила забилось бы в лихорадочном восторге. Эта драгоценная старинная Библия — огромный, увесистый том, на пожелтевшем титульном листе которого красуется старинная надпись:

«Напечатано в Лондоне на Флит-стрит, у знака Солнца, Эдвардом Г. Хитчуичем, в последний день января года Господня 1548».

Судя по дате, книга принадлежала к числу тех самых Библий, которые по королевскому указу Эдуарда VI предписывалось намертво приковывать цепями к читательским столам в английских церквях. К сожалению, кто-то из прежних владельцев умудрился заново переплести этот раритет, так что следы от цепи, которой он когда-то был прикован, бесследно исчезли.

Для столь крошечного провинциального городка Нью-Ипсвич подарил миру удивительно много выдающихся умов, ученых и деятелей искусства — куда больше, чем можно было ожидать. Именно здесь начинал свой путь Натаниэль Дюрен Гулд, зачинатель первых певческих школ. За свою долгую жизнь он обучил пению без малого шестьдесят тысяч детей по всей Новой Англии. В эпоху, когда бродячие музыканты поголовно слыли горькими пьяницами и зубоскалами, Гулд своим авторитетом насаждал среди учеников строгую трезвость и благочестие.

Его сын, Августус Гулд, выбрал стезю большой науки. Он стал верным соратником самого Луи Агассиса, заслужил членство в Американской академии искусств и наук, а также вошел в состав престижного Американского философского общества.

Еще одно имя из Нью-Ипсвича сегодня гремит без преувеличения на весь мир — это Джонас Чикеринг. В юности, будучи девятнадцатилетним амбициозным мальчишкой, он дерзнул взяться за починку и настройку первого и единственного фортепиано во всей округе. Инструмент к тому моменту из-за полного отсутствия ухода превратился в груду бесполезного хлама. Движимый чистым любопытством и страстной любовью к механике, Джонас заперся с ним и после долгих, титанических трудов (к немалому страху и сомнениям владельца) сумел вернуть пианино его первозданное, чистое звучание. Пожалуй, именно эта безумная попытка и зажгла в нем мечту всей жизни — стать великим мастером фортепианных дел. Как бы то ни было, вскоре юноша отправился покорять Бостон, где в первый же день устроился на фабрику Осборна — единственное фортепианное производство в городе на тот момент.

Изучая длинный список выдающихся людей, получивших свое первое образование в Нью-Ипсвиче, невозможно обойти вниманием то колоссальное влияние, которое оказала на местное сообщество Академия Нью-Ипсвича (впоследствии переименованная в Академию Эпплтона). Сразу после окончания Войны за независимость здешние жители остро осознали: городу как воздух нужно собственное учебное заведение. У почтенных семейств Фарраров, Чампни, Престонов, Барреттов, Эпплтонов и Киддеров как раз подрастали сыновья, которых пора было усаживать за парты. Главы этих семейств вместе с другими уважаемыми горожанами заключили строгий союз, обязавшись сообща содержать и финансировать школу в течение пяти лет с момента подписания договора — а случилось это 12 сентября 1787 года. Спустя два года, в 1789-м, школа получила официальный статус и королевскую хартию, согласно которой в округе Хилсборо учреждалась Академия Нью-Ипсвича. Главной ее целью провозглашалось «взращивание благочестия и добродетели, а также обучение юношества английскому, латыни и греческому языкам, письму и арифметике, а также музыке, ораторскому искусству, практической геометрии, логике и географии». Это учебное заведение стало второй по счету официально зарегистрированной академией в штате Нью-Гэмпшир — первенство удерживала лишь знаменитая Академия Филлипса в Эксетере, основанная пятью годами ранее, в 1784-м. Между Академией Нью-Ипсвича и Дартмутским колледжем даже существовал особый союз, благодаря которому местные выпускники пользовались завидными привилегиями при поступлении в Дартмут.

Годы спустя, когда академия оказалась на грани разорения и отчаянно нуждалась в деньгах, именно щедрость мистера Самуэля Эпплтона вдохнула в неё новую жизнь. Он не просто оказал заведению весомую помощь — его поддержка дала школе мощный толчок к развитию. С тех пор имя Эпплтонов навсегда вписано в историю академии. С самых первых дней её существования члены этой семьи осыпали школу ценными дарами. Тот же Самуэль Эпплтон преподнес ученикам географические глобусы, хитроумные приборы для физических опытов и целую сотню прекрасно переплетенных томов, которые и заложили основу местной библиотеки в те дни, когда школа еще едва сводила концы с концами. Его брат, Исаак Эпплтон, пожертвовал заведению огромный старинный фолиант по генеалогии. А их сестра, миссис Долли Эверетт, в 1831 году подарила академии великолепный колокол, который украсил её здание.

Род Эпплтонов вообще считался одним из самых влиятельных во всем округе Хилсборо. Это была старинная, глубоко аристократическая династия, уходившая корнями к английским истокам. Потомки диакона Исаака Эпплтона и его супруги Мэри со временем породнились с самыми знатными семействами Новой Англии. Так, одна из его внучек стала женой знаменитого поэта Лонгфелло, а другая (обе они были дочерями Натана Эпплтона) вышла замуж за Джеймса Макинтоша — сына сэра Джеймса Макинтоша, занимавшего в ту пору пост губернатора одного из островов Британской Вест-Индии.

Пожалуй, одной из самых примечательных достопримечательностей Нью-Ипсвича и по сей день остается старинная усадьба Эпплтонов. В одной или двух её комнатах до сих пор бережно сохранены те самые диковинные французские обои, о которых шла речь выше. Их причудливые и изящные узоры запечатлели живописные сцены на берегах Сены. Ярко-зеленые кроны деревьев тянутся на обоях от самого пола до потолка, а легкие лодочки, полные беззаботных парижан, словно вот-вот сорвутся с места и погонят по речной глади. В наши дни эта колониальная усадьба Эпплтонов служит чем-то вроде гостиницы, и то, что хрупкие старинные обои уцелели среди всех перемен, невзгод и капризов времени — чистая и невероятная случайность.

Многие снимки для нашего очерка сделал деревенский фотограф Лонни Уиллард, истинный мастер своего дела и настоящий местный оригинал. В Лонни удивительным образом уживаются самые разные ремесла и таланты. Как-то раз, наводя объектив для очередного кадра, он разоткровенничался с автором и с улыбкой поведал о своем житье-бытье: «Дел-то у меня невпроворот, целых четыре промысла держу! И землю пашу, и дома крашу, и фотографией промышляю, да еще кур развожу. Но куры, скажу я вам, прибыльнее всего будут!»

Та самая душевная чистота и совестливость, которую мисс Джуэтт так поэтично воспевает в своих рассказах о деревенской жизни Новой Англии, — вообще важнейшая черта местного характера. Сильнее всего она расцветает в глуши, где жизнь течет просто и привольно, а у людей есть время поразмыслить над вечными вопросами о добре и зле. Провинциальный ум, быть может, не всегда силен в тонкостях затейливой философии, но зато он намертво держится за простые законы справедливости, чести и вековой правды.

Правда, в таких замкнутых общинах частенько свивает гнездо и дремучее суеверие. Взять хотя бы письмо одного почтенного старца, уехавшего на Запад, но до сих пор помнящего предания родного дома. Он писал мисс Ли:

«Слыхал я историю, будто лет сорок назад компания горячих нью-ипсвичских парней собралась субботним вечером в здании школы перекинуться в картишки. Окна они наглухо заколотили ставнями, зажгли сальные свечи и сели за сдачу. Игра шла весело, пока огарки не начали оплывать. Кто-то из компании робко заметил, что пора бы и честь знать — полночь близко, негоже осквернять святое воскресенье. Другой же отмахнулся, мол, свечка вот-вот догорит, тогда и завяжем. И они продолжили метать карты, совершенно потеряв счет времени. Свеча всё горела и горела. Наконец, они услышали, как за окнами заскрипели колеса первых телег. Парни распахнули ставни и так и застыли от ужаса: солнце стоял уже высоко в зените! Ими овладел первобытный страх. Молодые люди были свято уверены, что сам Нечистый не давал свече угаснуть, дабы завлечь их души в страшный грех — осквернение Дня Господня! Это жуткое попрание святого времени, — наивно добавляет в письме корреспондент мисс Ли, — раз и навсегда отвадило от карт и это, и все будущие поколения жителей Нью-Ипсвича».

Но довольно легенд. Если вернуться под сень старой конгрегациональной церкви и взглянуть на её великолепную резную кафедру — щедрый дар мистера Самуэля Эпплтона, — понимаешь, что сегодня здесь проповедуют куда более широкие и свободные взгляды. И всё же сам воздух здешних мест до сих пор дышит ушедшей эпохой. Именно здесь преподобный Джесси Эпплтон, будущий президент Боудойн-колледжа, когда-то сидел здесь, устремив свое прекрасное, аскетичное юное лицо вверх, и в молитвенном раздумье внимал наставлениям пастора. Здесь же собирались Чампни, Престоны, Холлы, Барры, Хартвеллы, Фаррары и весь благочестивый люд Нью-Ипсвича, дабы услышать Слово Божье. Кажется, сам этот клочок земли до сих пор насквозь пропитан духом ушедших веков.

Но стоит отвернуться от старой церкви и пройтись по улочкам городка, как повсюду начинаешь замечать приметы уже нового времени. Местная публичная библиотека, пусть и возникшая как плод былой интеллектуальной славы этих мест, устроилась на удивление современно. Она оказывает благотворное и широкое влияние на всю округу. Копилку на её строительство собирали всем миром, но львиную долю средств щедро пожертвовали сами горожане. Сегодня под её крышей хранится три тысячи томов, стоят пианино, бюсты знаменитых писателей, а сами залы обставлены с изящным, тонким вкусом. Для провинции это по-настоящему образцовая библиотека — и по своему духу, и по тому, как ладно в ней ведутся дела.

Еще одной удивительной чертой нынешнего Нью-Ипсвича стал замечательный благотворительный приют, который основал здесь преподобный Джордж Джарвис Прескотт — ректор бостонской церкви Доброго Пастыря. Заведение это нарекли «Хомстед Инн» (The Homestead Inn). Сюда из душного мегаполиса приезжают изможденные фабричные девчонки и уставшие от вечной нужды труженицы всех сословий. Здесь их ждут сытный стол, кров, чистый деревенский воздух и целительный покой — и всё это за чисто символическую плату, всего три доллара в неделю. Да и эту малость со многих несчастных не берут вовсе, если заплатить бедняжке совсем нечем.

Идея открыть такой пансион пришла в голову мистеру Прескотту, когда он задумался, где бы найти простой, сытный и уютный приют для целой армии бледных, загнанных работой городских продавщиц. Несколько бостонских дам горячо поддержали это начинание, и около пяти лет назад «Хомстед Инн» распахнул свои двери в Нью-Ипсвиче. Для этого выкупили просторный, раскидистый деревянный дом старой постройки, обустроили спальный корпус, где легкие перегородки делили пространство на крошечные уютные комнатушки, и постарались создать как можно больше удобств — насколько хватило скромных пожертвований. С самого первого дня приют пользовался огромным успехом. Фабричные девушки, ученицы модисток, машинистки, швеи, горничные, кухарки и простые прачки находили в стенах «Хомстед Инн» тихую и надежную гавань. Случалось, что женщин, чей дух и здоровье были совсем подорваны, но которые не могли оставить детей, принимали сюда вместе с семьями, хотя в первую очередь этот дом создавался для незамужних тружениц. Целебный, мягкий воздух здешних мест, напоенный ароматом сосновых шишек, парное молоко вдоволь и сытная, простая еда творили настоящие чудеса: уже вскоре к поблекшим щекам возвращался румянец, а потухшие глаза вновь загорались жизнью. Спустя пару недель, проведенных в приюте, эти женщины возвращались к своей тяжелой городской работе совершенно другими людьми — бодрыми и отдохнувшими.

Летом, когда бостонский приют Святой Моники закрывался на каникулы, в «Хомстед Инн» приезжала сестра Кэтрин — монахиня, руководившая им. И надо сказать, что огромной долей своего успеха это заведение обязано именно её чуткому руководству и искренней, нежной заботе о постоялицах. На закате, когда над городком раздается вечерний звон и девять ударов колокола возвещают о наступлении сна — точно так же, как это было и сто лет назад, — сестры в капюшонах говорят, что для них эти колокола поют вечерню и повечерие. Так в старом Нью-Ипсвиче древний пуританский дух и милосердие нового времени сплелись воедино, пускай и не смешиваясь до конца.

Прямо по соседству с приютом высится огромный старинный особняк, некогда принадлежавший семейству Барр и известный как «Ивы». Мимо ухоженной лужайки, убегая в луга, вьется журчащий ручей. А в самом центре усадьбы раскинулась колоссальная ива, чьи раскидистые ветви толщиной не уступят стволам иных вековых деревьев. В густой кроне этого великана сооружены диковинные деревянные скамьи — да так искусно, что там могут с полным удобством устроиться без малого сорок человек! Говорят, это самая большая ива во всем Нью-Гэмпшире, а быть может, и во всей Новой Англии. Сам же старый дом колониальной эпохи был срублен еще в 1768 году. Он полон тех самых огромных каминов и уютных потайных уголков, которые делают постройки того поколения такими притягательными и полными приятных сюрпризов.

Построил этот дом Джеймс Барр — шотландский джентльмен. Путешествуя по американским колониям, он оказался застигнут здесь врасплох, когда вспыхнула война и была объявлена независимость от Великой Британии. Однако шотландец без памяти влюбился в ясноглазую нью-гэмпширскую девушку и так и не вернулся в свои родные края на Северо-Шотландском нагорье. Его сын, доктор Джеймс Барр, стал в Нью-Ипсвиче известным врачом. Твердый характер и искрометное, доброе остроумие снискали ему искреннюю любовь жителей всего округа Хилсборо на многие мили вокруг. Дочь доктора, мисс Эллен М. Барр, родившаяся здесь в 1840 году и ушедшая из жизни в 1895-м, тоже прославила родные места. В Бостоне она целых десять лет руководила школой для девочек, которая по праву считалась одним из лучших учебных заведений города за всю его историю. В Бостон она перебралась уже опытным педагогом, успев до этого блестяще зарекомендовать себя в средней школе Медфорда в штате Массачусетс. Едва ли найдется в Новой Англии другой учитель, который пользовался бы столь безграничным доверием и восхищением такого широкого круга друзей. К слову, внук старого доктора Барра — Джеймс Барр Эймс — ныне занимает почетный пост декана Гарвардской школы права.

Медицина вообще всегда была в почете у жителей этого маленького городка. Имена доктора Гибсона, доктора Престона и доктора Барр еще многие поколения местных жителей будут вспоминать с неизменной теплотой и благодарностью.

Всякий путник, которому посчастливится колесить по здешним окрестностям в компании толкового проводника, найдет тут немало удивительных мест. Например, холм Уиттемор навсегда связан в народной памяти с горькой историей Салли Уиттемор — «нью-ипсвичской ведьмы». Суеверие было столь велико, что даже её родной отец поверил в виновность дочери и наотрез отказался хоронить её по христианскому обряду. Бедная девочка! Как невыносимо, должно быть, она страдала, оказавшись отвергнутой и гонимой собственной плотью и кровью.

В самом начале века в Нью-Ипсвиче была основана баптистская церковь. Свой след в религиозной истории города оставили также методисты, унитарии и универсалисты. Сто лет назад в южной части городка обосновалась община шейкеров, хотя большинство из них вскоре перебрались в массачусетский Гарвард. Нашло здесь своих приверженцев и «миллеритское безумие» — как и во многих других городах Новой Англии, на их проповеди одно время собиралось до пяти тысяч человек. Кажется, в мире нет ни одного религиозного, социального или политического течения, которое так или иначе не обрело бы своих последователей в этом старинном городе. Невероятно увлекательно читать обо всех них в «Истории Нью-Ипсвича», которую можно отыскать в местной библиотеке. Эта книга была издана почти полвека назад, и в предисловии к ней, сослужившем автору этих строк неоценимую службу, мы находим такие слова...

«Летом 1849 года один из авторов (Фредерик Киддер) приехал в родной город, дабы поправить надгробия своих предков, а заодно собрать кое-какие свидетельства для семейной хроники. Бродя по старому кладбищу, он был глубоко потрясен тем, как много великих и достойных людей покоится в этой земле — людей, чьи имена и деяния неумолимо канули бы в небытие. Изучая городские архивы времен Американской революции, он не мог не восхищаться твердостью духа и смелостью решений здешних граждан, их ясным пониманием республиканских свобод и их самоотверженным патриотизмом. Ему страстно захотелось, чтобы кто-нибудь взялся составить летопись городка — пока старые свитки окончательно не истлели, а те немногие старики, что еще помнят былые времена, не ушли вслед за своими отцами. Тщетно проискав того, кто согласился бы взвалить на себя этот труд, он в конце концов решил взяться за него сам».

Когда перелистываешь страницы подобной книги, заново осознаешь, как много подлинного, живого духа истории Новой Англии сокрыто в таких вот скромных краеведческих трудах. Свою «Историю Нью-Ипсвича» авторы весьма дальновидно посвятили Самуэлю Эпплтону. Добрых две дюжины глав этой книги отданы бурной эпохе Войны за независимость, и перед читателем разворачиваются удивительно яркие картины тех суровых дней, что стали испытанием для человеческих душ. Вот, к примеру, живое описание событий, которые грянули в городе сразу после знаменитой битвы при Конкорде:

«Согласно уговору, Комитеты безопасности в разных городах принялись немедленно разносить весть во всех направлениях. Гонцы мчались от поселения к поселению с такой быстротой, что еще до наступления темноты о случившемся знали на сто миль в округе — пусть даже слухи по дороге обрастали немыслимыми преувеличениями. До Нью-Ипсвича эта весть долетела около двух часов пополудни. Комитет безопасности тут же собрался на центральной площади и дал три орудийных залпа один за другим — это был условный знак на случай внезапной тревоги. Горожане сбежались в мгновение ока, и меньше чем через два часа большая часть мужчин уже стояла на небольшой площади перед Домом собраний. Наскоро посовещавшись со старейшими и самыми опытными жителями, мужчины решили: собрать как можно больше сил и немедленно выдвигаться на Конкорд. Весь городской запас пороха и свинца достали из погреба, который тогда ютился прямо под потолочными балками Дома собраний, и раздали тем, у кого не было своего. При этом выборные старосты строго и бережно вели учет каждому фунту. Тем временем весть о тревоге разлеталась по самым глухим окраинам городка. Кого-то из мужчин весть застала за работой в лесу, другие трудились в поле и не успели вовремя добраться до учебного плаца, где сборы продолжались до самого заката. А поскольку воинам нужно было еще собрать в дорогу провизию, на все эти хлопоты ушло так много времени, что к моменту выступления лишь немногие успели двинуться в путь до наступления темноты. Несколько отрядов дошли до усадьбы капитана Хилда, где позволили себе пару часов перевести дух. Другие провели большую часть ночи в самом центре города или неподалеку от него, но все же снялись с места еще до рассвета. На следующее утро, еще до того, как взошло солнце, не менее ста пятидесяти человек — весь цвет и сила этого города — стремительно продвигались вперед, кто пешком, а кто верхом, держа путь на Конкорд. Сбором провизии и её отправкой на телегах руководил лично Комитет безопасности.

Диакон Эпплтон, подобно легендарному Цинциннату, в самый миг тревоги бросил свой плуг прямо в борозде и вскоре, вскочив на коня, помчался с дурной вестью в соседний Питерборо. Уже на следующее утро патриотично настроенный отряд из этого города под началом капитана Уилсона проходил маршем через Нью-Ипсвич, который к тому времени почти совершенно опустел. Диакон Эпплтон поспешил примкнуть к ним; он торопился так сильно, что даже не заехал попрощаться с собственной семьей, хотя дорога вела прямо мимо его родного порога.

За этими строками следуют не менее яркие страницы, повествующие о том, как отважно сражались нью-ипсвичские мужчины в знаменитой битве при Банкер-Хилле. Чуть дальше автор переходит к описанию того невероятного душевного подъема, который охватил весь этот гэмпширский край, когда генерал Старк собирал своих людей для битвы при Беннингтоне. А вот как, по воспоминаниям одного из почтенных старцев, заставших те грозные дни, выглядели здешние мужчины, когда они только выступали в поход на Беннингтон:

«Все как один они были одеты в короткие штаны, доходившие до колен и застегивавшиеся чуть ниже, длинные чулки и грубые башмаки из коровьей кожи, украшенные огромными пряжками — ни единой пары сапог во всем отряде не сыскалось. Кафтаны и жилеты сидели на них мешковато и были огромных размеров, а пестрели они всеми цветами, какие только можно выжать из коры дуба, сумаха или других деревьев с наших холмов и болот. Рубахи у всех были чисто льняные, сотканы вручную дома, как, впрочем, и вся остальная одежка. На головах красовались широкие круглые шляпы с огромными полями. Оружие их было столь же пестрым, как и наряды: какой-нибудь старый ветеран тащил тяжелое королевское ружье, сослужившее ему верную службу еще при взятии Канады двадцать лет назад, а рядом с ним шагал безусый юнец со стареньким французским ружьецом, которое едва ли весило и половину ветеранского мушкета — его дед, часом, мог привезти этот трофей еще из Гаваны. Попадались и старинные французские ружья времен осады Луисбурга. Вместо патронных сумок под мышкой у каждого болтался пороховой рог внушительных размеров, а в строю то и дело грозно щетинились штыки. Сабли офицеров были сработаны руками наших деревенских кузнецов — возможно, перекованы из какого-нибудь нехитрого крестьянского инвентаря. Выглядели они справно, хотя были тяжелыми и грубыми. Таков был облик этих ополченцев, которым вскоре предстояло встретиться с регулярной, прекрасно снаряженной армией и заставить её сложить оружие. Немного поупражнявшись на старой площади и лихо исполнив популярный в те годы строевой маневр «высвобождение змейки», они бодро зашагали по тракту мимо подножия горы Киддер и через ущелье Спаффорд в сторону Питерборо — под заливистые звуки марша «За горами, за долами».

В одной из следующих глав мы находим любопытную запись: на городском собрании в марте 1801 года почтенного пастора Фаррара попросили зачитать с кафедры Прощальное послание Джорджа Вашингтона в ближайшее же воскресенье. Жители тогда единодушно проголосовали за то, чтобы «завести незыблемый обычай и впредь зачитывать сие послание в первое воскресенье после двадцать второго февраля». Впрочем, историк тут же с сожалением замечает, что в архивах не осталось и следа воспоминаний о том, как долго этот красивый обычай держался в городе.

Еще одна славная страница местной летописи, оставившая яркий след в истории освоения Великого Запада, — это рассказ о том, как горстка отважных нью-ипсвичских колонистов ушла обживать далекую Айову. Там, на диких землях, они основали поселение, которое сегодня зовется Денмарком, и первым делом срубили церковь и школу, заложив их как главные камни в основание своего нового дома. В 1850 году, когда Нью-Ипсвич праздновал свой вековой юбилей, граждане этого далекого «дочернего» городка прислали на родину теплое письмо с подробным и очень живым отчетом о своих успехах.

Сам столетний юбилей стал по-настоящему красным днем календаря в истории старого города. Как бы хотелось привести здесь многие отрывки из той красноречивой речи, с которой выступил в тот праздничный день главный оратор — доктор Августус А. Гулд! Но, пожалуй, мне придется ограничиться лишь одной-единственной цитатой:

«Ныне минуло чуть более ста лет с тех пор, как наши предки пробились сквозь непроходимую чащу этой дикой глуши и принялись расчищать здешние земли — те самые, где мы с вами сегодня собрались. И мы сошлись здесь, дабы отпраздновать это великое событие. Кто-то из нас не покидал этих мест со дня своего рождения, выбрав тихую, простую и уединенную жизнь вдали от бурлящего водоворота столичной суеты. Эти люди довольствовались скромным покоем в границах своего небольшого мира — и выбор их был поистине мудр. Другие же — натуры более беспокойные и честолюбивые — перешагнули через эти горные кручи в поисках славы, богатства и счастья на более широких и захватывающих просторах. Кого-то поманила сутолока, блеск и соблазны огромных городов. Кто-то ушел на Дальний Запад, ослепленный золотыми миражами, которые в большинстве случаев так и остались лишь призрачным видением. А иные и вовсе пересекли океан, вернувшись на родину предков, где своими глазами узрели великолепие королевских дворов и, быть может, даже удостоились милостивых улыбок принцев; где они посетили места, овеянные древними легендами, и прикоснулись к сокровищам природы и искусства, на создание которых ушли долгие века. Кто-то из них, возможно, и вовсе обогнул земной шар. Но скажите, разве во всех этих странствиях наша родная колыбель — эта долина, укрытая холмами от остального мира, — не напоминала нам счастливую долину Расселаса, где, казалось, были собраны все истоки истинной радости? И пускай мы, подобно Расселасу, ухитрились сбежать из неё и искали счастья и покоя в блеске богатства, высоком положении, науке или успехе — разве не находили мы, как и он, лишь скорбь, разочарование и неудовлетворенность на каждом шагу? От имени всех этих бродяг я дерзну заявить: никакие Альпы не казались им столь грозными, какими виделись когда-то горы нашего детства; никакая великая река не заставила их позабыть Сухеган; никакие швейцарские или шотландские озера, укрытые в тени гор, не казались милее пруда Пратта. И ни один величественный, древний собор не внушал им такого трепетного благоговения, какое вызывал старый Дом собраний на холме. Ни одно высшее учебное заведение не превзошло в их глазах старую окружную школу, где когда-то согнули их первую юную веточку и где они впервые научились чувствовать. Ни один праздник в мире не затмил по своей роскоши и душевности старый добрый ужин в День благодарения, и нигде — ни вблизи, ни вдали — не было найдено счастья, которое могло бы сравниться с тем, что ждало их у родного деревенского очага».

Вот лишь малая часть тех удивительных историй, о которых так приятно читать в книгах, коротая летние дни в этом историческом городке, и о которых так сладостно размышлять, прогуливаясь по деревенской улочке тихим утром или поздним вечером.

Когда последние лучи солнца медленно угасают на склонах далеких холмов, вечерний ветер разносит над притихшей долиной колокольный звон. Каждому посвященному этот звон без слов объявляет, что наступил час вечернего покоя — точно так же, как звенел он и сотню лет назад. В девять часов вечера тот же мерный звук вновь нарушает тишину, напоминая о старинном английском обычае отбивать час отхода ко сну, когда домовитые хозяйки укрывают тлеющие угли золой и готовятся ко сну. Едва ли найдется во всей Новой Англии другая деревушка, где колокола пели бы столь сладостно и где человек имел бы больше законных прав на самый безмятежный и сладкий сон, чем здесь — в этом самобытном, дышащем стариной уголке под названием Нью-Ипсвич.