Опять Карабас, или Почему моста опять не будет

Утро в уездном городе стояло такое, что даже солнце будто не решалось светить слишком ярко — а то вдруг сочтут нарушением благоустройства. По мостовой не катились дрожки, не цокали копыта — только городовой на углу поскрипывал сапогами да зевнул так громко, что в соседней лавке звякнули чашки. Из труб тянулся лёгкий дым, пахло печным теплом и свежим ситным хлебом. На заборе у трактира сидела муха, будто проверяя, соблюдён ли санитарный порядок.

В углу сада, у старой липы, стояла старуха Марфа со своим ящиком. На ящике — дощечка с корявой надписью: «Пирожки с капустой, не горелые». Рядом на тряпице лежали ещё тёплые пирожки, пахнущие луком и домашним теплом.

К ящику подошёл Владыка Ферапонт — в рясе, но держался так, будто это не облачение, а форменный мундир. Остановился, поправил крест, словно удостоверяя его положение, огляделся строго и спросил:

— Сколько?

— Тридцать копеек, — спокойно ответила Марфа, не поднимая глаз.

— Дороговато… — пробормотал Владыка, но тут же спохватился и, будто сам себе запретил торговаться, добавил: — Ладно. Один. Для поддержания местного промысла.

Марфа молча завернула пирожок в бумагу, протянула. Владыка взял, повертел в руках, будто оценивал не еду, а отчёт о проделанной работе.

И тут старуха, впервые глянув на него прямо, сказала тихо, без крика, а так, как говорят, когда уже и сил нет сердиться:

— Владыко, не оставь словом: когда мост-то дадут? Внуки бегут, торопятся, а река нынче такая, что и паром-то едва держится — то на мель сядет, то течением с каната сорвёт. Говорят у нас: «На шаткой переправе беды не миновать», а деваться-то некуда…

Владыка чуть не поперхнулся ещё не надкушенным пирожком. Хотел было выдать что-то про промысел Божий, но Марфа смотрела так цепко, что красивые слова рассыпались. Он кашлянул и заговорил, будто зачитывал выписку из циркуляра:

— Вишь ли, матушка… дело-то не в хотении, а в порядке. Всякое общественное начинание по регламенту должно идти, с ведомостями да с дозволения начальства. Не токмо ведь желание нужно, а и смета, и подряд, и чтоб подрядчик был благонадёжный, не из тех, что нынче гвоздь забьёт, а завтра и след простыл. Благолепие и порядок — вот первые добродетели, кои блюсти надлежит.

Тут они оба подняли головы: по аллее шли двое — Карабас в новом пальто с меховым воротником, с папкой под мышкой, и рядом с ним — его предшественник, тот самый, что ушёл на повышение и уехал в столицу, а теперь вернулся с инспекцией. Шли важно, будто ждали, что город приосанится при их появлении.

Карабас вышагивал так, будто каждый его шаг должен был войти в отчёт. Время от времени он машинально поправлял воротник, словно этим жестом подтверждал своё положение. Пальто сидело на нём будто мундир — дорого, солидно, с намёком: «Теперь я не просто свой, я — начальство». Папка под мышкой топорщилась, набитая бумагами, и казалась чуть ли не важнее самого Карабаса.

Это был он — Карабас. Не тот кукольный, с палкой и театром, а наш, местный: солидный, начальственный, такой, что и не подумаешь, будто когда-то бегал по этим же улицам в залатанной телогрейке. Теперь же в каждом его шаге сквозило: «Я теперь не из ваших, я выше».

Карабас шёл впереди, грудь колесом, и говорил так громко, будто хотел, чтобы не только в саду, а и на другом берегу реки его услышали:

— Город развивается! Вон, фонари новые поставили!

Бывший губернатор, а ныне ревизор — хоть и без прежней власти, а осанка всё ещё выдавала в нём человека, привыкшего к высоким кабинетам, — молча покосился в ту сторону, где фонарей как не было, так и нет, и тихо отозвался:

— Точно. Помню, мы их тоже собирались ставить… Да всё как-то не срослось. Стоит смету подписать, так фонари сразу в отчётах появляются. А на улице их и не видно.

Когда они поравнялись с ящиком, Марфа уже не смотрела ни на кого с надеждой — просто констатировала, как про погоду:

— Опять начальство ходит. А мост всё не строят.

Карабас чуть не споткнулся о собственную важность, но удержался. В этот момент титулярный советник Тяпкин неловко дёрнулся, зацепился носком сапога за камешек, взмахнул свободной рукой — и выронил свою папку.

Он инстинктивно рванулся её ловить, будто без папки он и не чиновник вовсе, будто стоит ей упасть — и весь его чин рассыплется, как стопка неподшитых листов. Но не успел: папка шлёпнулась на дорожку, крышка отскочила, и из неё веером полетели бумаги: справки, резолюции, черновики распоряжений, обрывок меню из трактира и листок с крестиками;ноликами. Бумаги разлетелись по дорожке, подхваченные лёгким ветром, и плавно осели прямо у ног Марфы.

Та посмотрела на них, потом на Тяпкина — и в её взгляде не было ни почтения, ни страха, а только усталое недоумение.

Тяпкин побледнел, потом покраснел, бросился собирать листы, хватал их, тут же ронял, снова хватал, бормоча:

— Сейчас, сейчас… Всё будет в надлежащем виде… Я подвяжу тесёмкой, я шнуром подвяжу, у меня в столе есть хороший шнур, с сургучной печатью… Надо только опись вложений составить и нумерацию листов проверить…

— Да брось ты эти тесёмки! — рявкнул Карабас, будто не Тяпкин, а он сам уронил папку и теперь стыдился этого. — Просто собери! И без суеты! Мы должны производить впечатление порядка, а не… этого.

— Так точно, ваше превосходительство! — пролепетал Тяпкин, сгребая листы в неровную стопку и судорожно обвязывая их тесёмкой.

Бывший губернатор хмыкнул, будто видел эту картину уже не раз: как помощник мечется, как начальник делает вид, что всё под контролем, а река течёт себе дальше.

Владыка Ферапонт расправил плечи, поднял руку для благословения — и в этот миг муха села ему прямо на крест. Он едва заметно поморщился, но не стал её сгонять, будто и это входило в чин. И заговорил так, словно переводил с иностранного, подбирая слова из справочника:

— Сим благословением утверждаю необходимость укрепления переправы. Прошу приложить ведомость о состоянии каната и акт освидетельствования. Благодать да пребудет с теми, кто соблюдает порядок.

Марфа посмотрела на эту сцену, будто на кукольный театр, где куклы сами не понимают, что играют. Потом тихо сказала:

— Паром, батюшка, он не от благословения держится. Он от каната держится. А канат у нас гнилой.

Владыка чуть поморщился, будто она нарушила торжественность момента, и попытался вернуть высокий стиль:

— Матушка, не будем умалять значение духовного фактора. Вера двигает горами, а уж паром и подавно удержит.

— Горы — может быть, — спокойно ответила Марфа. — А паром — нет. Ему бы новый канат, да чтоб сегодня, а не в ведомости на будущий год.

Она помолчала, будто давая словам начальства осесть, как пыль после проезда кареты, и добавила тихо, но твёрдо:

— Пустошь это всё… Слова ваши — как дым: много виду, а тепла нет.

Тяпкин, всё ещё дрожащими руками прижимавший к себе перевязанную тесёмкой стопку бумаг, вдруг тихо сказал:

— Я могу проверить канат. Прямо сейчас.

Все невольно посмотрели на него. Даже Карабас будто впервые увидел в своём помощнике не просто ходячую папку с документами, а живого человека.

— Ты? — переспросил Карабас. — Ты будешь проверять канат?

— Ну… да, — робко сказал Тяпкин. — Я ведь тоже человек, не только титулярный советник…

Бывший губернатор чуть наклонил голову, будто оценивая эту внезапную искренность, и спокойно сказал:

— Вот и славно. Пусть Тяпкин сходит на берег. Пусть посмотрит, потрогает, понюхает, если надо. А потом напишет не ведомость, а простое письмо: «Канат гнилой, надо менять». Без канцеляризмов.

Карабас нахмурился, будто ему предлагали нарушить саму основу управления.

— Но… без ведомости нельзя! Без резолюции! Без согласования!

— Без каната тоже нельзя, — спокойно сказала Марфа. — И паром ждать не будет. У него терпения меньше, чем у бумаг.

Тяпкин сглотнул, положил перевязанную тесёмкой стопку бумаг на ящик к Марфе (та молча приняла их, будто это были не важные документы, а просто стопка ненужных листков), расправил мундир и пошёл к реке — не как титулярный советник, а как человек, которому вдруг доверили настоящее дело.

А по аллее остальные пошли дальше: Карабас вышагивал дальше, по привычке плотно прижимая локоть к боку — будто папка под мышкой была не вещью, а частью его чина, и потерять её значило потерять саму суть начальствования. Бывший губернатор — с той спокойной иронией, какая бывает у человека, который уже всё это видел; Владыка — с видом, будто только что совершил важнейшее духовное деяние. Муха всё так же сидела на кресте, будто тоже числилась при штате.

Река текла, паром скрипел, ветер гонял по дорожке одинокий листок с резолюцией «К исполнению». В саду пахло пирожками и пылью.

В уезде всё шло своим чередом: бумаги множились, паромы скрипели, а решения откладывались до тех пор, пока не становилось поздно.

С места событий, тов. Патраков.