Поцелуй на острие клинка Глава 3

               Анна Гринина
        Поцелуй на острие клинка
                Глава 3

 Я лежала и прислушивалась к своему телу, и оно отзывалось болью, а мысли в сознании путались. Я хорошо помнила свою жизнь, но не этого тела. Осознание того, что теперь мне придется занимать его, пришло не сразу. Где-то в глубине душа противилась этому, но желание жить  превысило неприятие.

 Так как вставать было еще трудно, пришлось испытать на себе всю прелесть бездействия. Руки и ноги затекли, хотелось немедленно спрыгнуть с кровати и размяться; останавливало только опасение за потерю сознания.

 Мир сузился до маленькой комнаты с одним окном, вид за которым сводился к хмурому небу. Большего со своей кровати видеть сейчас не могла.

 Женщина, которую вынуждена буду звать матерью, ласково погладила меня по голове и посоветовала поспать еще немного. Она ушла, сославшись на дела, и комната опустела.

  По жестяному карнизу за окном ударили тяжелые капли, а потом дождь припустил. Он шумел, выбивая дробь, будто сотня чечеточников разом решили станцевать на крыше безумный танец. На мутном стекле пузырились капли, собирались воедино и стекали струйками вниз.

  Музыка дождя убаюкивала. Я закрыла глаза, и сама не заметила, как провалилась в сон, наполненный воспоминаниями.

 Во сне я снова стояла посреди шумного зала и смотрела на эффектную блондинку, державшую мой букет. Я чувствовала аромат роз, видела, как капли воды блестят алмазной россыпью на листиках эвкалипта. И вновь слышала слова: "Представляешь, назвал меня Музой!"

 Девушка рассмеялась, и тут все подернулось дымкой. Вместо зала я увидела большой красивый двухэтажный дом с красной черепицей. Вокруг него цвели и благоухали цветы, ярко светило солнце, а в саду на качелях, которые раскачивал улыбчивый мужчина, сидела девушка и счастливо смеялась. В ее лице отчетливо проступали черты, увиденные мной в зеркале.

В следующий миг картинка сменилась. Лина уже не была жизнерадостной. Она выглядела несчастной. Роскошное розовое платье сменилось на черное, траурное, волосы поблекли, краски ушли с лица.

 Сон вновь переменился, и в нем уже Лина была не одна. С тяжелым сердцем она покидала отчий дом вместе с Эльзой и девушкой постарше, очень красивой синеглазой брюнеткой. Все трое были облачены в простые невзрачные платья и темные накидки с капюшоном, а рядом вышагивал дородный толстяк с красным лицом.

 Лина его не любила, я чувствовала это так, будто воспоминания были моими. Кем являлся этот человек, оставалось загадкой.

  Тут все подернулось дымкой и очертания людей утонули в ней, а я услышала тихие голоса; приоткрыла глаза и поняла, что наступил вечер, так как на подоконнике стояла плошка с мерцающей свечой, единственной, что освещала комнату. Здесь кто–то был. Я вслушивалась в слова двух женских голосов, один из которых принадлежал Нэнси.

 — Бедная девочка, — произнес незнакомый голос. — Мало того, что все потеряла, так еще и памяти лишилась. И за что только Всевышний обрек на такие муки?

 — За глупость, — проворчала Нэнси. — Знаешь, мне вот ее нисколько не жаль. Не люблю таких "добреньких". Они мне умалишенных напоминают.

 Она не сказала это, а скорее, выплюнула со злостью, присущей ядовитой змее. Не будь я в том положении, в котором оказалась благодаря наивности и мягкосердечию глупышки Лины, Нэнси бы получила сполна за издевки и тычки. Но, по-видимому, она работала на  преподобного, и возмущалась присутствием в приюте здоровых, не увечных нахлебниц, которым ее обязали прислуживать.   

— Нету в тебе ни капли сострадания, — женщина вздохнула. — А ведь девочка не виновата, что оказалась на улице.

 — Виновата или нет, не мое дело. Но ухаживать за ней я не нанималась. — Нэнси зло захлопнула створку старого облупленного шкафа, стоявшего в углу.



— На слабых–то отыгрываться легко, большого ума не надо. А ты попробуй, преподобному пожалуйся. — В голосе женщины послышалась издевка. — Или красоте и юности завидуешь?

 — Вот еще! Было–бы чему завидовать...

 Тут они обе замолчали, увидев, что я открыла глаза. Нэнси бросила на меня взгляд, говорящий больше, чем любые слова, взяла стопку грубых линялых простыней и вышла из комнаты.

 Женщина, что с ней говорила, одетая в темную длинную хламиду, с волосами,  убранными под серую косынку, была похожа на монахиню. Она ласково улыбнулась и справилась о моем самочувствии.

— Есть хочешь? — спросила она.

 — Нет, — ответила я голосом, к которому никак не могла привыкнуть.

 — А надо бы. Одна кожа да кости, смотреть больно. Обещала твоей матери, что пригляжу. 

 — Где она? — голос прозвучал сипло.

 — Помогает сестрам на кухне . Как закончит — придет. Ты, наверное, слышала, о чем мы говорили? Так вот, не слушай Нэнси. Она не плохая, просто говорит, что думает. Не умеет язык прикусить, когда нужно.

  —  Поняла, язык без костей, — я выдавила из себя улыбку, которая получилась вымученной.

 — Шутишь? Уже хорошо, значит, дело идет на лад. Меня зовут сестра Марта. Схожу, передам Эльзе, что ты проснулась. Храни тебя Единый.

 Сестра Марта снова улыбнулась и тихо вышла из комнаты, затворив дверь. Комната погрузилась в полумрак.

Я вслушивалась в ночные звуки: где-то скрипнула дверь; кто-то прошел по коридору, шаркая ногами; во дворе громко залаяла собака; зазвонил колокол.

Наверное, это приют при монастыре. Странно, что заправляет всем преподобный, а не мать-настоятельница. Но я могла ошибаться, так как совсем не знала, куда попала. Какой это век? Что за страна?


Я подняла руку повыше и посмотрела на тонкое запястье и пальцы. Эти руки не знали работы тяжелее, чем вышивание. Дотронулась пальцами до щеки, где расплылась и все еще болела гематома; очертила его силуэт.

В целом, лицо имело красивую форму, а светлые волосы придавали девушке сходство с ангелом или феей, если учитывать ужасную худобу.

Интересно, считалась ли худощавая Лина привлекательной или здесь ценились девушки с пышными формами, такие, как Нэнси?

Ох, Лена, не о том ты думаешь.

 Нет. Теперь Лина. Как же тяжело привыкать к новому имени! К новой внешности. К новой себе.

Лина была рождена для того, чтобы украшать собой мир и порхать беззаботной пташкой. Но Судьба решила иначе.

 Кто-то из здешних богов знатно пошутил над семьей бедняжки, а саму низвергнул с  высоты, а в пустой сосуд поместил иную душу...

Я размышляла над своим несчастным случаем; все казалось нелепым и абсурдным. Лишилась жизни из-за какого-то букета.

Бабушка всегда говорила, что ни один мужчина на земле не стоит женских слез. А сколько я пролила их в тот злополучный вечер.

Жаль было родителей, которым сообщат — или уже сообщили — о моей гибели. Мысленно я уже видела их, стоявших у разбитой машины. Отец обнимает рыдающую мать, а рядом стоит брат и утешает обоих.

А в заголовках газет на следующее утро появится громкий заголовок:

Дочь известных юристов пошибла в автокатострофе!

Станет ли грустить обо мне Вадим? Почувствует ли себя предателем или переключится на крашеную блондинку, ставшую Музой?

 Придет ли он на похороны той, которая погибла по его вине?

 Я закрыла глаза, и по щекам потекли горячие непрошенные слезы. Все, что накопилось во мне, прорвалось наружу.

 Я потеряла свою жизнь, которую любила!


Все, чего добилась своим трудом, пошло прахом. Я мечтала открыть сеть цветочных магазинов по всему Питеру, и самый главный бутик был бы на Невском, чтобы каждый влюбленный мог подарить своей девушке красивый букет. Моим радудным мечтам не суждено было сбыться.

 Но как бы я не жалела себя, не оплакивала разбитые надежды, назад в прошлое возврата нет. Мысленно я говорила себе:

"Ты обязательно станешь счастливой, вот увидишь! По-другому быть не может. Не просто так же перенеслась в другую жизнь, Лена..."

 — Лина, Лина, ты не спишь? — послышался голос, который вернул к реальности. — Я принесла молоко.

  Я даже не слышала, как пришла Эльза. Она приподняла подушки, присела на край кровати и дала мне большую глиняную кружку, от которой исходил приятный аромат.

 — Вот, пей, пока теплое.

 Я сделала большой глоток; молоко было жирным, приятным на вкус. В детстве мама всегда приносила мне молоко на ночь, чтобы крепче спала.

 Пока я наслаждалась им, Эльза рассказывала, как прошел день. Она работала на кухне, чтобы иметь возможность хорошо кормить меня. Работа была тяжелой, поток калек и нищих не иссякал целый день. Одежда женщины пропахла маслом и дымом.

 Я спросила, почему приютом заправляет мужчина, на что Эльза ответила:

 — У настоятельницы мало средств на содержание, потому преподобный великодушно предложил свою помощь. За что ему все благодарны.

 — Мама, я не помню, но как мы оказались в приюте? — спросила я.

 Женщина переменилась в лице, но сказала:

 — Я бы не хотела говорить об этом, но если ты спросила, расскажу. Твой отец промотал все состояние, проиграл в карты.


Она тяжело вздохнула, но продолжила рассказ:

 — Он набрал кредитов, заложил дом, и даже то, что причиталось вам с сестрой в приданое. А когда пришло время платить по счетам, его сердце не выдержало. Казалось бы, что со смертью отца должны были уйти его долги. Но нет, кредиторы слетелись, как коршуны на добычу, и пригрозили, что за неуплату добьются, чтобы нас бросили в долговую яму. Я не могла позволить им сломать вам жизнь, потому написала брату и попросила о помощи. Он был так добр, что приехал, разобрался с делами и забрал нас в город.

 — Значит, мы лишились дома, — я не спрашивала, а констатировала факт.

 — Это все же лучше, чем тюрьма, — сказала мать.

 — Но почему дядя не забрал нас к себе, если так великодушен?

 — Не говори так о дяде! — шикнула Эльза.  — У него своя семья, заботы, к тому же, он уважаемый в городе человек. Разорившиеся бедные родственники только бросят тень на его доброе имя. Знать, судьба у нас такая, работать на богатых аристократов. Хорошо, что тебе лучше.

 Она замолчала, бросив на меня недовольный взгляд.

 — Ох, чует мое сердце, не оберусь я с тобой хлопот. Разбаловал тебя отец, упокой Единый его душу.

 Женщина посмотрела на догорающую свечу и встала с кровати. Во всех ее движениях чувствовалась усталость. Она забрала пустую кружку, поправила подушку и склонилась надо мной. Теплые губы легко коснулись моего лба — долгий поцелуй на ночь и пожелание добрых сновидений.

— На днях схожу к Ванде, пусть поищет нам работу. Тогда и покинем приют, чтобы на улице не остаться. А теперь спи, и да пребудут с тобой Силы.

 Мать задула свечу и вышла из комнаты.

 А я пыталась переварить услышанное. Проиграть все состояние и оставить семью без гроша, да еще на улице. Папаше заслуживает звания "Отец года!"

 Бедная Эльза осталась один на один с проблемами, которые росли и множились, как снежный ком. Но чего я не понимала, так это почему она не боролась за жизнь свою и детей? Она просто опустила лапки, как та мышь из притчи, что попала в молоко и пошла ко дну, вместо того, чтобы барахтаться и взбить его в масло.

 Отдалась на милость судьбе и брату, который — уверена — погрел руки на горе сестры и племянниц. Как это благородно, привезти их в город и избавиться разом от всех троих.

 На кого оставалась надежда, так это на Ванду; она слыла тут местной знахаркой и, по совместительству, гадалкой.  А еще к Ванде обращались те, кто искал прислугу.