Глава 3. В котельной

Утреннее небо над Карелией казалось свинцовым, низким и до уныния безжизненным. Тяжелые, налитые ледяной влагой тучи исчерна-серой пеленой волочились по верхушкам столетних елей, сосен, словно пытались окончательно задушить затаившийся в тревоге санаторий в своих мрачных обьятиях.

Оставив тело покойного судьи Астахова в его номере - закон Петровки строго запрещал прикасаться к трупу и менять обстановку до приезда официальной оперативной группы и судмедэкспертов, - Палыч тщательно запер дверь служебным ключом. Для верности он опечатал замочную скважину и дверной косяк принесенным медсестрой широким медицинским лейкопластырем.
Старый сыщик никому не верил. Эта полоска ткани должна была стать безмолвным сторожем, гарантирующим, что до его возвращения к телу Астахова никто не прикоснется. Теперь мертвый судья Николай Юрьевич оставался в своей кровати под надежной защитой, и ни одна живая душа в санатории не могла пробраться внутрь, чтобы избавиться от улик.
Палыч пробежался глазами по стоящим в коридоре и, напрочь потеряв к ним интерес, сухо выдавил из себя:
- Всем спасибо, все свободны.

Старик натянул воротник куртки и направился к выходу на хоздвор. Густой туман продолжал наползать со стороны черного озера, размывая контуры зданий. Бывший сыщик по разбитой глиняной дорожке пересек двор. Впереди высилось мрачное кирпичное здание котельной. Из высокой трубы валил серый дым, разнося по территории горький запах горелого угля.
Палыч толкнул железную дверь. Внутри было жарко, душно и пахло серой. В глубине помещения мерно гудел огромный отопительный котел, бросая багровые, похожие на языки адского пламени отсветы на закопченные стены. У раскрытой топки, держа в мощных руках лопату, стоял Глеб.
Этот суровый, еще молодой мужчина с загорелым лицом и пронзительным, волчьим взглядом за секунду приковал к себе внимание. На его оголенном предплечье синела старая татуировка в виде таежного волка. Глеб оттрубил на зоне десять лет по сфабрикованному делу, которое тогда вел судья Астахов. Приговор не только сломал жизнь ему, он изменил его судьбу... и по понятным причинам, мотив для мести у кочегара был железобетонным.

- Здорово, Глеб, - негромко произнес матерый сыщик, оставляя приоткрытой за собой дверь. - Разговор есть. Про бывшего судью слышал?

Кочегар даже не вздрогнул. Он спокойно швырнул порцию угля в пылающий зев топки, с грохотом захлопнул заслонку и медленно повернулся к старику.

- Слышал, начальник, - глухо отозвался парень. Его голос прозвучал с хрипотцой. - С утра весь корпус гудит. Кончился господин судья. Сердце прихватило, говорят.

- Не прихватило, Глеб. Ему помогли, - Палыч подошел ближе, держа руки в карманах куртки. - Директор санатория проболтался, что Астахов Николай Юрьевич тебя два дня назад на хоздворе увидел и побелел как мел. Узнал. Это ведь он тебя на строгий режим отправил двадцать лет назад ради столичной прокурорской банды?

Глеб криво усмехнулся, и в его глазах вспыхнул опасный огонь:
- Узнал, значит... Память у покойника была хорошая. Скрывать не буду, начальник. ... Эта тварь мне всю жизнь под откос пустила. Но марать об него руки в этом "Кедре" я не стал бы. Зачем? Он и так от каждого шороха в своих шелках дрожал как осиновый лист.

- А где ты был утром, около шести, когда Астахову приносили капли, а на журнальном столике подменяли тонометр? - в лоб спросил бывший сыщик.

- Здесь и был, у котла, - Глеб кивнул на манометры на стене. - Моя смена сегодня. Отопление в непогоду без присмотра оставлять нельзя - трубы полопаются. Вера Николаевна ответственная наша главврач, лично сюда в шесть часов заходила, проверяла давление в системе. Спросите ее, она подтвердит.

Бывший опер насупился. Алиби от самой Веры Николаевны - это было серьезно. Но он заметил, что кочегар во время разговора то и дело косился на дальний темный угол котельной, где за кучей угля размещался верстак с тяжелыми слесарными тисками. Прямо за ним, скрытый от чужих глаз, стоял заточенный железный лом, который парень приготовил, видимо, для собственной защиты...

- Ну ладно, трудись. - Палыч развернулся к выходу, но у самой двери резко обернулся. - Кстати, Глеб... а тонометры электронные  чинить умеешь? Уж больно тонкая там работа с шестеренками...

Молодой кочегар посмотрел на старого сыщика тягостным, немигающим взглядом:
- Я на зоне, начальник, кирпичи ворочил... Десять лет опахал, от звонка до звонка! Только эту вошь кровососущую я не трогал. Если захотел... давно бы раздавил ее, одним нажатием сапога!

Старик не отставал от него, посмотрел пристально:
- Я наслышан о тебе. Ты работал на сборке электроприборов, а значит, любой механизм с закрытыми глазами перебрать можешь, это так?

- Это вам сорока на хвосте принесла? - натянуто усмехнулся кочегар. - Ищите среди близких. Свои его сожрали! А про сборку электроприборов - было дело...

Палыч вышел на промозглый воздух. Слова парня заставили оперское чутье забить тревогу. Глеб обладал нужными навыками, имел страшный мотив, но почему Вера Николаевна так вовремя обеспечила ему стопроцентное алиби? Неужели главврач и бывший зек тайно связаны между собой... или она обезопасила себя?
Старик подставил лицо ледяному воздуху. Чиркнула зажигалка. Он закурил, выпуская горькую струйку дыма навстречу шумящей тайге, и попытался наконец собрать воедино осколки этого безумного дня.
Вокруг только начиналось смеркаться - сумерки осторожно просачивались сквозь кроны деревьев, скрадывая контуры санаторного двора. Палыч сделал последнюю, глубокую затяжку. Огонек сигареты на миг ярко подсветил его лицо и погас. Он бросил окурок на землю и раздавил носком ботинка.

Старый сыщик тяжко ступал и по-медвежьи пошел обратно к главному корпусу, как вдруг со стороны подвального окна, где находился заклинивший дизельный генератор директора санатория, донесся, странный, леденящий душу металлический скрежет. А вслед за ним подвальную темноту разорвал отчаянный, полного смертельного ужаса крик Марка...