ПРЕДИСЛОВИЕ
Всмотритесь в эту арку. Кажется, она сложена из камней самой Истории. Треснувшая, потрёпанная веками, она отделяет суету нашего настоящего от пугающего величия прошлого. Мы привыкли думать, что время течёт вперед, смывая старое. Но, возможно, оно лишь повторяется в бесконечном, болезненном цикле.
Оглянитесь вокруг. Во все века, под любым небом мира, сценарий остается неизменным. Политики ведут свои бесконечные, бездушные шахматные партии на картах мира. Амбиции сильных мира сего разжигают пожары войн, а страдают в них — всегда и везде — простые люди. Те, кто просто хочет жить, любить, растить детей. Вчера это были мечи и кольчуги, сегодня — беспилотники и ракеты, но суть страданий не изменилась ни на йоту. Человечество так и не научилось главному.
И среди этого хаоса, этой бесконечной битвы теней, незыблемым, как полярная звезда, остается только одно. Любовь. Не та мимолетная страсть, что вспыхивает и гаснет, а та, что основана на абсолютном доверии и глубоком уважении. Настоящая любовь — это единственный истинный якорь в бурном океане бытия. Это тихий, но мощный бунт против жестокости мира.
Наш герой — человек нашего времени. У него в руке нет фамильного клинка, у него в руке смартфон на Андроиде. Привычный, ничем не примечательный гаджет, который мы используем, чтобы заказать еду или прочитать новости. Но именно это устройство, ставшее частью нашего «я», открывает ему дверь. Оно становится тем самым ключом, который ломает барьеры времени и реальности, перенося его в сердце средневековой Германии.
Там, в тени великих замков, среди суровых обычаев и жестоких битв, он встречает Её. И здесь, на этой древней, пропитанной кровью и молитвами земле, вспыхивает чувство, которое не знает преград. Оно — не просто встреча двух тел, а глубокое созвучие двух душ, которое может возникнуть только в момент, когда вечность касается временности.
В этой истории переплетаются фантастическое путешествие сквозь века, глубокая философия человеческой души и незримое присутствие высшей силы. Но самое главное — это история о преданности. О преданности той единственной, чистой любви, которая, зародившись в одном времени, преодолевает бездну, чтобы воссоединиться в другом.
Это история о том, что даже когда мир рушится, а время течет вспять, единственной истинной реальностью остается не меч, не гаджет и даже не замок на холме, а то доверие и уважение, которые связывают два сердца. Это история о любви, которая вечна, потому что она и есть — сама Вечность.
Вступите в эту арку. История начинается.
Часть 1. Пересечение времён
Года три назад я случайно попал на Маргарет Корбин Драйв, когда бродил вокруг старого Форта Трайон. Я ходил с альбомом для набросков, присаживался на траву в тени огромных деревьев и рисовал мшистые валуны, видевшие еще Джорджа Вашингтона, генерала Трайона и саму госпожу Корбин.
А ведь до всех этих господ здесь жили индейцы племени векуагик, и ныне суетливый Верхний Манхэттен они величали Ланг Бегх — «Длинные холмы». Отсюда открывался великолепный вид на Гудзон. В древности река носила имя Маххеакантук — «Текущая в обоих направлениях». Лучшего места для отдыха в душный летний день было не найти. Когда-то к обустройству парка приложило руку семейство Рокфеллеров, и вышло поистине великолепно.
В самом конце парковой зоны я наткнулся на настоящий средневековый замок-монастырь — «Клуатерс». Его по кирпичику купили в Европе, перевезли через океан и бережно восстановили. Сейчас там располагается филиал музея Метрополитен. Заходить внутрь не хотелось; я просто бродил вдоль суровых старинных стен, рассматривал массивные ворота, чугунные цепи и затертый европейский булыжник. Американцы выкупили всё — вплоть до внутреннего дворика, где когда-то прогуливались монахини.
Около пяти вечера посетители стали покидать музей, а вслед за ними ушли и сотрудники. Замок перешел под охрану электроники и погрузился в тишину.
Наступили прекрасные сумерки, воздух наполнился густым ароматом ночных цветов. Неподалеку зажглись огни ресторана для гостей парка — правда, чтобы посидеть там по-нашему, с душой, без сотни долларов в кармане делать было нечего. Я решил еще раз обойти замок и полюбоваться вечерним Гудзоном, где на парусниках и яхтах уже сверкали веселые огоньки.
И вдруг на втором ярусе башни в одном из окон загорелся свет. Не электрический — живой, трепетный огонек свечи. Я замер. В окне отчетливо прорисовывался силуэт женщины средних лет в черном капюшоне. Судя по движению губ, она молилась.
Пока я пытался разглядеть черты ее лица, к со мной поравнялся охранник. — Сэр, парк закрывается. Почему вы не идете к выходу?
Я указал рукой на башню: — Смотри, там горит свеча. И женщина молится...
Охранник посмотрел на окно, затем на меня и со вздохом покачал головой: — Давай-ка я тебя провожу. Это тебе показалось, парень. Отблески Луны, не иначе.
Он по-дружески положил руку мне на плечо и пока мы шли к выходу, непринужденно болтал о хорошей погоде и недавнем морском параде. У ресторана мы распрощались.
Но я-то знаю, как одеваются монахини! Видел их и в Польше, и в Израиле, и в Мексике, и здесь, в Нью-Йорке. Женщина в окне точно не была монашкой. Вокруг ее озабоченного чем-то лица выбивались белокурые волосы, а монахини строго прячут волосы под покров.
Я решил потихоньку вернуться и понаблюдать за окном, не заходя на территорию музея. Только перебрался с нижней тропы на верхнюю, как прямо передо мной из темноты выросли три индейца. Настоящие ленни-ленапе! Их наряды заметно отличаются от одежд могикан. И жили они — точнее, обитали когда-то — там, где сейчас расположен штат Нью-Джерси.
«Наверное, меня выпроводили из-за съемок кино», — подумал я и, честное слово, ничуть не испугался. В голове даже промелькнула крылатая фраза: «Нью-Йорк — город контрастов».
Однако пропускать меня дальше они явно не собирались. Нарываться на неприятности не хотелось, поэтому я просто достал блокнот и начал набрасывать их силуэты на фоне разрушенной стены форта. Им это категорически не понравилось. Один из воинов с хищным гримасничающим лицом пошел прямо на меня.
— Друг, — спокойно сказал я ему, — я лысый, так что мой скальп дорого не стоит. Не нравится — рисовать не буду.
С чувством юмора у парня оказались проблемы. Он выхватил нож и с размаху нанес мне удар прямо в грудь! Но я не упал. Он вместе со своим клинком прошел сквозь меня, словно сквозь туман, а за ним с глухим криком пролетели и двое других.
Я обернулся, посмотрел на башню — окно было темно. И тут сзади раздался строгий голос: — Эй! Что делаем в парке после закрытия?
Сзади стояли полицейские. — Индейцев рисую, — честно ответил я.
На шум подоспел тот самый охранник. — Да он чокнутый! — заявил он копам. — Я его уже выпроваживал по-хорошему!
Мне заломили руки, застегнули наручники и повезли в участок. Там расковали и начали составлять протокол за незаконное проникновение и сопротивление — чтобы к утру с готовым делом отправить меня к судье, а ночь я провел в «обезьяннике». Хотя я ведь ничего грубо нарушить не успел — ну, дамочку в окне зарисовал, ну, индейцев...
Перед тем как отправить меня в камеру, пришел дежурный врач для освидетельствования. Я снял майку — и прямо на глазах у доктора и изумленных полицейских на моей груди начала проявляться колотая рана. Потекла алая кровь.
Доктор замер: — Это еще откуда?! — Здесь появилась, — ответил я.
Врач тут же начал обрабатывать рану и вызвал адвоката. Адвокат примчался быстро и с порога спросил: — Где вы получили ранение? В парке, по дороге или здесь, в участке? — В участке, сэр. При свидетелях. Спросите доктора. — Так, — адвокат повернулся к полицейским. — Срочно отправляйте его в госпиталь. И готовьтесь, ребята: я открываю дело о нанесении телесных повреждений задержанному. — Домой я хочу, сэр, — вмешался я. — Это мелочи жизни, бывает и хуже. Дело мне не нужно. Пусть отдадут протокол задержания, мы пожмем друг другу руки и разойдемся.
Меня отпустили. Да еще и до метро довезли. Уже в вагоне поезда я задрал майку и потрогал грудь. Отодрал пластырь, посмотрел — на коже осталась лишь пара содранных волосков. Никакой раны! Чудеса.
На следующий день я действовал осторожнее. Приехал к замку к вечеру, прихватив с собой мощный бинокль. Навел на то же окно — и ровно в то же время там снова зажглась свеча и появилась та же женщина. Через оптику я начал делать детальный набросок. Настоящая немка из Висбадена! Рейнская женщина в самом сердце Нью-Йорка!
Как только свеча погасла, за моей спиной снова вырос охранник. — Ты опять здесь?! — Не волнуйся, я просто рисую, — и я показал ему набросок. На нем была видна даже часть интерьера комнаты за окном.
Охранник по имени Боб присмотрелся. Он работал в музее почти десять лет и знал замок вдоль и поперек. — Странно... Сейчас в этой комнате такой мебели нет, она давно в запасниках.
Боб не стал вызывать полицию. Он просто присел рядом на траву. Когда совсем стемнело, снова появились трое индейцев. Боб их не видел и не слышал, но отлично видел, как меня качнуло, когда призрачные воины пролетели сквозь меня.
До самого утра мы просидели в его патрульной машине, беседуя о тайнах замка. Моя версия была проста: женщина — призрак, перевезенный из Европы вместе с камнями монастыря. А индейцы — духи воинов, ведущих свою войну с бледнолицыми еще с XVI века (надо будет уточнить в музее Нижнего Манхэттена по раскраске их тел).
До конца недели Боб разрешал мне наблюдать в бинокль прямо из его машины, а после того как гасла свеча, сразу отвозил к метро, чтобы обезопасить от встречи с индейцами. Вскоре у него намечались три дня выходных, после которых он заступал на дежурство у главного входа. Мы договорились: он пропустит меня без билета, а его коллега проводит меня прямо в ту башню. Естественно, днем.
Боб позвонил накануне и назвал точное время. План немного изменился: в башню он пойдет со мной сам, а на входе его подменит напарник Грег. Лучше и не придумаешь!
Я прибыл в час пятнадцать дня. Мы поднялись в башню. Боб отстегнул ограждающую цепочку с табличкой «Вход воспрещен», и мы вошли в комнату.
Я осмотрелся. Никакого сходства с моими ночными набросками! Совершенно другая обстановка. — Ну что, Влад, убедился, что всё это лишь игра фантазии? — ухмыльнулся Боб.
Признавать себя сумасшедшим не хотелось. Я еще раз внимательно изучил помещение. Комнатка маленькая. На стенах — картины в простых рамах, какие обычно используют современные художники. Единственное, что выглядело древним, — это тяжелые балки из почти черного дерева, кусочки старинной мозаики и темное зеркало. Оно видело не напротив окна, а за выступом стены — лунный свет на него попасть никак не мог.
И все же уходить я не собирался. Я встал на то место, где ночью стояла женщина, и посмотрел в окно. И вдруг в отражении стекла я увидел, что она стоит прямо за мной!
Я посмотрел на деревянные балки потолка и решил проверить одну догадку. Пододвинул кресло, сбросил шлепанцы и забрался на него. Достал из заднего кармана бумажную салфетку и провел по брусу. На бумаге остался четкий черный след от копоти свечи.
Боб аж ахнул. — На, попробуй сам! — предложил я ему, протянув чистую салфетку.
Он залез на кресло, потер ту же балку — его салфетка осталась абсолютно чистой!
Я взял его салфетку, повернулся, посмотрел призрачной женщине прямо в глаза и снова провел бумагой по тому же месту. На салфетке опять осталась копоть.
— Боб, у тебя какой телефон? — Дроид, Моторола. — Давай я скину тебе через Bluetooth простенькую программу спектроанализа. Удостоверимся.
Мы сделали снимки балки в чистом и «грязном» месте, а затем сфотографировали стену. После обработки программа на обоих смартфонах четко зафиксировала физический след сажи на дереве и его отсутствие на стене.
Я видел женщину, Боб — нет. Затем она бесшумно шагнула за выступ стены — туда, где в каменную кладку было намертво встроено древнее зеркало.
— Боб, здесь должна быть дверь, — я указал на зеркало. — У тебя есть в телефоне стробоскоп с поляризатором света? — Есть. — Давай искать щель. Там, где луч поглотится, и есть проход.
Мы направили лучи на зеркало. В одном из сегментов оба луча гаджетов просто исчезли, словно провалились в пустоту.
Боб потрясенно почесал затылок: — Влад, тебе бы в сыскном бюро работать, а не грузовики гонять... Объясни, что за чертовщина здесь происходит? — Мы с тобой сейчас находимся в одном пространственно-временном континууме, — ответил я. — Но прямо здесь существует другой континуум. Разница — в временной координате. Из-за вращения Земли изгиб времени к вечеру ослабевает, и эти реальности пересекаются. К тому же у меня уже есть опыт перехода из одного состояния в другое, а у тебя его нет. Поэтому ты не можешь стереть копоть руками. Но наши смартфоны от нашего духовного опыта не зависят — они фиксируют чистую физику. Если бы замок остался в Европе, мы были бы в равном положении. Но его перевезли, пространственные координаты сместились. — И что теперь? — Боб нервно хмыкнул. — Соберешься пробить зеркало своим пузом и уйти к этой даме? — Ты прав. Я собираюсь уйти к ней. Но ломать зеркало не буду. — А как возвращаться думаешь? — Не знаю. Не думал. Да и зачем? Может, там житье не хуже нашего. — А искать тебя кто станет? — Разве что банк, которому я задолжал по кредитке. — А полиция? — А ты им правду не рассказывай — сам же в психушку попадешь! — усмехнулся я. — Ну всё, Боб. Пока. Я пошел к незнакомке.
Часть 2. Призрак Земли Гессен
Я осветил себя поляризованным стробом, коснулся участка, где поглощался луч, и шагнул вперед.
Очутился в той же самой комнате. Мебель была мне знакома по ночным наброскам, за исключением изящной кушетки. Внезапно накатила такая дикая усталость, будто я в одну секунду сменил несколько часовых поясов. Никаких сил бороться со сном не осталось: я опустился на кушетку и тут же провалился в небытие.
Спал крепко, без тревог и сновидений, как у себя дома. Проснулся от чувства полного покоя. Было утро. Выглянув в окно, я увидал широкую реку и каменный мост. Средневековая готика, суровая крепость у развилки водных путей.
На столике неподалеку стоял глиняный тазик с чистой водой и лежало расписное полотенце. Приветливые хозяева... А ведь могли и зарезать прямо во сне.
Умывшись, я присел на кушетку и стал рассматривать портрет на стене. С полотна смотрела величественная дама в пышном одеянии с воланами, шитом золотом и серебром. На ее груди покоилась тяжелая золотая цепь с геральдическим орденом. Волосы, переплетенные жемчужными нитями, были гладко зачесаны назад и убраны под огромный клетчатый берет, надетый с лихим наклоном набок. На соседней стене висел другой ее портрет — но там дама была представала абсолютно обнаженной, с маленьким ангелочком у правого колена, в изящном римском стиле. Третий холст изображал ее же, но в подростковом возрасте.
У окна стоял аналой, на котором лежала раскрытая Библия и подсвечник. Для молитвы предназначалась специальная напольная подушка с дорогой отделкой. Я подошел к столику, опустился на колени и заглянул в святую книгу. Текст был на латыни.
Non accedet ad bonum publicum non logomachy.
Последнее слово на итальянском и испанском означает «спор». Вся фраза сводилась к простой мудрости: «Не вступай в пустые споры, ибо мало в них пользы». Это оказалось Послание Павла к Тимофею.
За спиной послышались тихие шаги. Я обернулся и увидал ту самую женщину из окна. Поднявшись с колен, я отвесил легкий поклон: — Влад. Она слегка присела в реверансе: — Анна.
На каком языке нам предстояло говорить, я понятия не имел. Но, как выяснилось, слова были не нужны. Наше общение происходило мысленно, на уровне чувств и образов. Мы оба находились вне своего времени и пространства, а язык чувств куда универсальнее обычной речи. Если человек способен без слов понять лошадь, везущую его повозку, то два призрака поймут друг друга и подавно.
— Это моя мать, Кристина, графиня Гессенская, — передала она мысль, указав на портрет.
Я поклонился Анне и выразил мысленное почтение ее матушке. Анна взяла меня под руку и повела по гулким коридорам замка, попутно рассказывая свою историю.
Она была вторым ребенком в семье, и замуж ее выдали совсем рано — в пятнадцать лет. Ее отец, правитель весьма своеобразный, позже взял себе вторую жену, Маргариту фон дер Салле. Мать тяжело переживала этот изъян и от горя пристрастилась к вину. После смерти мужа Кристина приняла правление, а когда сыновья подросли, разделила земли между ними.
Муж самой Анны скончался в сорок лет, и ей пришлось вести государственные дела вместе с братьями. Она родила много детей, но трое умерли еще младенцами, а любимая дочь Анна ушла из жизни в двадцать два года. Остальных она успела выдать замуж и женить.
— Моя родословная куда скромнее, — ответил я. — У меня одна дочь, а жена давно ушла. Так что чувства вашей матушки мне вполне понятны. — Судя по архитектуре за окном, я попал в семнадцатый век? — Почти. Конец шестнадцатого. Мы уже освободились от власти Рима, но пока еще воюем между своими землями. Единого правителя нет, как нет и единой веры — католики яростно преследуют протестантов. Наш народ называется «катти», а этот замок — Castellum Cattorum, то есть «Замок племени катти». Но мы зовем его Кассель.
Мы вошли в просторную залу, где был накрыт стол на две персоны. Трапеза оказалась простой: запеченная птица, свежие фрукты, вино, чистая вода и пышные хлебные лепешки.
За завтраком Анна вспоминала детство и давнюю поездку с отцом к истоку реки Фулды. Они долго ехали до самых гор Рён, где сходятся границы Тюрингии и Баварии. Река берет начало на вершине под названием Водяной Купол. Анна была там лишь однажды: запомнила густые буковые леса и богатые охотничьи угодья.
— Кассель запирает реку, — делилась она. — Крепость и замок стоят на разных берегах и соединены мостом. Город укрыт за крепостными стенами. Еще в девятом веке наши предки разбили римлян в Битве в Тевтобургском Лесу, и с тех пор мы никому не платим дани. Катти — просвещенный народ. Мы построили первую в Европе обсерваторию, разбили огромный парк с искусственными водоемами и каналами. В замке собрана богатейшая коллекция живописи. Если ты не хмелен от вина, Вальдемар, я покажу тебе наши сады.
Часть 3. Призраки над руинами
Парк оказался многоярусным. Одна терраса плавно переходила в другую, меняя рисунок клумб, кустарников и деревьев. Каждая имела свое название и свое уютное место для отдыха. Но самый пышный цветник прятался во внутреннем дворике замка.
Поднявшись на башню, Анна указала вдаль, на монастырь Святой Анны, заложенный ею за год до смерти.
— Анна, а как ты оказалась в Нью-Йорке? — спросил я, глядя на зеленые холмы. — В сорок третьем году двадцатого века англичане и американцы разбомбили Кассель с воздуха. По официальным данным город был разрушен на девяносто процентов, а на деле — просто стерт с лица земли. Погибли все дворцы, музеи, старинные улицы. После войны его отстроили заново, возвели точные копии архитектурных жемчужин. Катти — трудолюбивый народ. Но мой дух во время той страшной бомбежки был потревожен и вырван из небытия. Я нашла место, где могу молиться за души моих погибших под бомбами людей, и призываю беду на головы народа той страны, что их уничтожила.
— Моя душа тоже должна быть убита? — тихо спросил я. — Нет. Ты мой гость. — Знаешь, наш город уже пережил страшные теракты, погибло множество людей... — Погибнет еще больше. — Но ведь у нас живет огромный мегаполис! Множество людей родились после той войны или иммигрировали, как я. При чем тут они? — А при чем были наши кладбища, разбомбленные в пыль? При чем были тысячи детей и женщин, никогда не державших в руках оружия? — Анна строго посмотрела на меня. — Ты боишься умереть, Вальдемар? — На данный момент я такой же призрак, как и ты. То есть бессмертен. — Ты прав, — ее голос смягчился. — Зачем ты искал меня?
— Ты красива. Но на твоем лице в окне не было счастья... А у меня его нет тоже. Вот и искал. Мне не нужны титулы, дворцы или памятники. Я не тщеславен. Мне просто нужна женщина, способная сделать меня счастливым. И мне все равно, где с ней жить — хоть на Луне. Когда мы гуляли по парку, я касался твоего платья, и от этого перехватывало дыхание. А когда ты брала меня под руку, хотелось идти так вечно. Ты слишком рано вышла замуж, я слишком поздно женился... Мы оба упустили в жизни что-то очень важное. Может, мы сможем наверстать это вместе?
Анна долго молчала, вглядываясь в мое лицо. — Я не могу ответить прямо сейчас. Можно я буду называть тебя полным именем — Вальдемар? — Конечно. Меня так называли друзья в прошлом. Американцы любят всё упрощать: у них длинные деньги и короткая память. — У тебя были друзья в Германии? — Даже первая жена была из фольксдойче. — И ты увидел ее во мне? — Анна едва заметно улыбнулась. — Вот почему я не ответила сразу. Была бы в окне азиатка, ты бы не стал возвращаться. — Пожалуй, ты права насчет светлокудрых волос и зеленых глаз. Мужчинам нравятся блондинки — это гены, от которых не избавит даже Бог. Пошли погуляем еще. Я хочу сам держать тебя за локоть.
— И когда ты собираешься возвращаться? — Куда? В Нью-Йорк? Что мне там делать без тебя? Смотреть в пустое окно после захода солнца, драться с призраками индейцев и сидеть в полицейском участке? — Кстати, об индейцах... Я их тоже вижу.
Я задрал майку — и тут же, от одного воспоминания о воинах, на груди снова проступила колотая рана, сочащаяся кровью.
— Oh, mein Gott! — ахнула Анна, всплеснув руками. — Тебе нужен врач! — Спи спокойно. Рана появляется только тогда, когда я сам вспоминаю об индейцах, и исчезает, когда забываю. Это метка из другого времени. Вот если я попаду туда физически — тогда умру. — Какой это был год? — 1634-й. Год, когда датчане привезли оспу и заразили индейцев. Погибло до девяноста процентов племени. Оставшиеся мстили всем бледнолицым подряд. — Мир полон зла, Вальдемар... — А мне не хочется зла. Мне хочется душевного тепла, — я опустил майку, и алый след тут же растаял. — Так что мы с тобой оба мертвы, но каждый — в своем времени. Пошли гулять. Я хочу чувствовать тепло любимого призрака.
— Ты ужасно упрям в своих желаниях, — вздохнула Анна, но улыбка снова коснулась ее губ. — Твоя жена была права, когда подала на развод. Но я пойду с тобой. Мне это нравится.
— Анна, а ты знала Екатерину Медичи? — Французскую королеву? Конечно. Нас отдали замуж совсем девчонками. Но ее муж в двадцать семь лет отстранил ее от дел ради Дианы де Пуатье. Диана была ослепительной женщиной с титулами под стать ее уму. Ты собираешься познакомиться и с ней? — Нет, — рассмеялся я. — Я хотел бы прогуляться с тобой по парку где-нибудь в Тоскане. Екатерина ведь оттуда родом? Просто к слову пришлась. Не ревнуй! У нее были глаза навыкате и пышные формы — не в моем вкусе. Башни твоего замка немного напоминают тосканские, но твои выше и мощнее. Там другой вид романтики, а мне хочется полюбоваться с тобой оливковыми рощами и выпить молодого вина от крестьян, а не из королевских погребов.
— Тебе не нравится у меня в Касселе? — Ты здесь хозяйка и правительница. Неравные условия для начала романа! Давай попутешествуем, побудем гостями у твоих южных соседей. — Хорошо. А ты был в Борго? — Нет, только слышал про мост Дьявола — Понте-делла-Маддалена. — И в какой век ты хочешь со мной отправиться? — В наш совместный — шестнадцатый. Надеюсь, у тебя найдется пара золотых монет, чтобы угостить меня тосканской кухней? — Для тебя, Вальдемар, найдется даже золотой топор, чтобы отрубить голову за нахальство!
Часть 4. Короли своих сердец
— Я могу и уйти, если тебя что-то не устраивает, — лукаво заметил я.
— И куда же ты уйдешь?
— В городской кабак! Попью вина, попляшу с местными девчонками. У вас тут у всех кельтские корни — изумрудные глаза, золотые волосы. И никто не вредничает, как некоторые королевские особы!
— Ты никогда не вернешься в свой Нью-Йорк! — отрезала Анна.
— Нужен он мне, как кобыле пятая нога.
— Ты нахал! Я сейчас позову стражу!
— Дура, — спокойно ответил я.
— Что?! Кто я?!
— Хотела бы позвать — давно бы позвала, — я улыбнулся. — Тебе пятьдесят четыре года, и уже больше четырех веков никто не говорил тебе искренних комплиментов. Появился мужчина — вполне еще бодрый, всего шестьдесят один год — и сам пролез к тебе из финансовой столицы мира в эту средневековую глушь. А ты хочешь отрубить ему голову! Еще тысячу лет никто не скажет тебе: «Анна, кроме тебя мне никто не нужен на свете. Будь всегда со мной». На, возьми салфетку и утри свой королевский нос.
Анна замерла, уголки ее губ дрогнули:
— Ты жестокий...
— Я упрямый.
— Хорошо... упрямый.
— Подойди ко мне. Я хочу тебя поцеловать.
Анна подошла, вытерла глаза бумажной салфеткой и доверчиво протянула губы. Сладкая женщина. И послушная — а это редкое качество у блондинок.
Мы пошли вдоль липовой аллеи. Смеркалось. Впереди от замковой башни упала густая, совершенно черная и непрозрачная тень. В воздухе разлилась плотная тишина.
— Не бойся, Вальдемар, — тихо шепнула Анна. — Это проход. Там, за тенью, нас ждет Тоскана.
— Давай Тоскану отложим до завтра. А сегодня я просто не хочу выпускать тебя из объятий.
— Красиво выкрутился! — усмехнулась она. — Соври еще что-нибудь.
Я обнял ее за плечи и тихо проговорил:
The heaven bends above,
Your head on my shoulder has sweet rest.
The nice smell runs from the pine.
Who knows, maybe this is love?
Everybody wants the best.
I am too, and you are mine.
— Еще хочу... — прошептала Анна.
Я коснулся губами ее рта, потом кончиком пальца провел по их изгибу:
Я коснулся губами твоего рта,
Провел пальцем по его очертаниям —
И в мире создался еще один таинственный рисунок,
От которого мои глаза стали влажными.
Я закрываю глаза и вижу твои губы.
Я стремлюсь к ним, но не могу настигнуть:
Они эфирны, они неуловимы,
Они созданы в пространстве,
Которое вечерний ветерок унес за стены высокой башни...
Позволь мне открыть глаза и рисовать тебя до самого утра.
— Вальдемар, я точно прикажу утром отрубить тебе голову, — пробормотала Анна, прижимаясь к моей груди. — Чтобы ты больше никому не говорил таких слов, а твои рисунки остались со мной навсегда.
— Мне это нравится. Любовь в средневековом стиле!
Мой взгляд вплетен в белокурые завитки.
Тянулся к губам, а целовал роз лепестки.
Красивый локон твой и блеск златой серьги —
И губы рядом, но души безнадежно далеки...
— Анна, еще не поздно. Давай поужинаем прямо на лужайке и поговорим, — предложил я. — Чего бы тебе хотелось?
— Овечьего сыра, спелых томатов, орегано, оливкового масла, свежего хлеба и вина, разбавленного водой. А на десерт — виноград. Эллинский ужин.
— Ты эллинистка?
— Один из портретов твоей матушки тоже написан в мифологическом стиле.
— Да, у них красивый мир богов. Их боги — как люди: они понятные и красивые.
Мы устроились на траве и продолжили беседу.
— А Библия на твоем столе... зачем она? — спросил я между делом.
— Ах, Вальдемар... Всё так сложно. Это не вопрос выбора, это инструмент управления государством. С одной стороны, вера помогает держать подданных в повиновении, с другой — хоть какая-то гарантия, что соседи не нападут. Да и детей нужно много: не породнившись с соседом, получишь врага. Хотя и браки не гарантируют мира... Все мужья погибают в походах, а не дома от старости.
— А сама ты в какого Бога веришь?
— Я не вижу разницы в богах, — вздохнула Анна.
Я слушал ее, поражаясь глубине этих мыслей, звучащих от женщины из шестнадцатого века.
— Ты права, разница лишь в ритуалах и размере церковных поборов.
— Не говори так громко — донесут! Твои богословские изыскания даже слушать не станут.
— А ты станешь?
— Если без нападок, — Анна пригубила вино.
— Когда Адам и Ева жили в Раю простой жизнью, к ним не было претензий, — начал я. — После познания Добра и Зла их выдворили. Когда сыны Бога стали брать человеческих женщин в жены, их дети получили нечто большее, чем просто мораль. Это стало угрозой для Властелина мира, и Он послал Потоп. От Авраама до Еноха Он общался с людьми сам, но гены Ноя уже содержали нечто большее, чем знание Добра и Зла. Поэтому Властелин мира отделил личное общение, ограничив его Храмом и священниками, им же избранными. Люди ведь начали видеть в Нем равного себе. Когда Моисей спросил Его о критериях отбора, которые никак не соотносились с праведностью, Властитель ответил, что это Его личное дело, и отослал Моисея прочь. За верность себе Властитель вознаграждал материально — приплодом скота, хорошим урожаем и насильственным присоединением чужих земель. Но изменить гены, данные Его сыновьями, Он уже не мог. Всем быть богатыми невозможно, как и всем быть здоровыми. Богатство и здоровье перераспределяются: одно — на земле, а другое — на небе, в контакте с землей.
— Тяжело тебя слушать, но доля правды в этом есть, — тихо промолвила Анна.
— И опять же, всё это безо всякой увязки с праведностью жизни, то есть с выполнением заповедей, — продолжил я. — Это полное фиаско. Пришел Иисус и объявил себя Мессией. Он не мог сделать всех счастливыми, богатыми и здоровыми на земле, а потому пообещал сделать это на небе. Кое-кто отбывал на небо с верой, но оттуда никто не возвращался — ровно так же, как и отбывшие без веры. Посему было введено обещание второго пришествия Мессии для вершения суда, после которого все одобренные попадут в хорошее место. И вот мы ждем уже почти две тысячи лет. Жизнь людей появляется из ниоткуда и исчезает после остановки дыхания в никуда. Так было до Христа, так есть и поныне. Зачем Ему спешить со вторым пришествием, если мы и так все будем там? Мы с тобой уже там. Ты — из прошлого, а я — из будущего. Что изменилось у тебя, что изменилось у меня? И что изменилось у Него? Кем Он был до появления из утробы матери, тем и остался после распятия. Ты Его видела после смерти? Твое дело кто-либо рассматривал на небесном суде?
Эксперимент с людьми проваливался уже в третий раз на страницах этой толстой книги — точно так же, как проваливается он на земле при твоей и моей жизни. Значит, эта книга не о Триумфе, а об обратном. Это не красивая сказка, а кровавая трагедия. В том числе и твоих подданных, предпочитающих протестантский вариант веры католическому. А ведь есть еще и ортодоксы, а в мое время таких сект — более четырех тысяч. Каин знал Бога и убил Авеля. Твой сосед имел на знамени крест, и твой муж имел точно такой же крест. Твой муж погиб от руки соседа, а сосед — от руки другого соседа с таким же крестом. Немцы потерпели поражение во Второй мировой войне, а ныне кто-то молится по вечерам о смерти жителей стран антигитлеровской коалиции. Перед кем? И что получат уже мертвые, если это случится снова? Например, твой дух успокоится после такой трагедии, ты навсегда исчезнешь... а что мне делать без тебя? Меня не интересует, что будет с Нью-Йорком через сто лет и что станет с Касселем через пятьсот двенадцать. Меня интересует: будем ли мы спать вместе сегодня, завтра и вообще всегда — пока мы находимся на этой полосе бессмертия, пока мы призраки?
— Ты богохульствуешь...
— Ты нашла какие-то противоречия? — тихо спросил я. — Христос сделал веру внутренним состоянием. Ему не нужны стены. Главное — не терять доверия.
— Главное — не терять тепла, Вальдемар, — тихо ответила Анна и положила голову мне на плечо.
— Дорогая, Авраам, Исаак, Иаков, Енох и Иов знали Бога лично, и их жизнь строилась в соответствии с Его прямыми указаниями. То есть религия была внешним фактором. Христос же сделал ее внутренним состоянием: наличие Центрального Храма как единственной обители Бога больше не требовалось. Не нужно платить десять процентов от дохода, не нужно приносить в жертву животных — это смерть без смысла. Разрешение всех вопросов и исполнение просьб Он совершал в твоем присутствии, если ты просто верил, что Он тот, за кого себя выдает.
Но тут кроется одна проблема. Чтобы попасть в обещанное Им Царство, нужно пролезть сквозь игольное ушко — то есть отречься от всех своих владений. На этом и начинается сопротивление внутри нас самих. Это твое личное распятие, самораспятие. Мы все предпочли остаться рабами своих желаний. Никто не захотел отдать свой трон, и даже нищий не захотел покорить желания собственного сердца. Ты, я и простой крестьянин — мы все короли своих сердец, своих желаний. Отказаться от такой свободы ради... чего? Когда Христос говорил сам, все искренне этого желали, но возвращаясь домой, понимали: заботы реальной жизни важнее. Мы делаем правильные дела, растим детей, собираем урожай, любим друг друга, танцуем,пьем вино на праздниках и защищаем свою землю от врагов. Что тут грешного? Ничего.
Единственное, что плохо — это если ты сомневаешься в том, что Бог тебя любит. А дальше появляется другое сомнение. Ты о Нем не всегда помнишь, а значит, не посвящаешь Ему себя полностью. Почему? Нет полного доверия. У каждого из нас свои просьбы остаются без ответа, а общие проблемы одинаковы для всех: неурожай, падеж скота. Они очевидны. И получается, что всё это — дело Его рук, а твоя личная честность перед Ним никак не сказывается на урожае.
— Ты прав, — вздохнула Анна. — Одной верой, без щита и меча, франков не остановишь.
— Следующее: мы воспринимаем Бога и Христа как людей, а не как носителей чистой любви. И просим у них людского, а не небесной любви. У нас много слабостей и мелких грехов. Кто их прощает? Родитель и правитель страны. Никто не может с уверенностью утверждать, что его грех простил сам Бог. Прощает тот, перед кем лукавили. Но как можно лукавить перед Тем, Кто всегда всё знает наперед и Сам создает любые ситуации по Своему усмотрению, не считаясь с нашими желаниям?
— А как же любовь Христа к нам?
— Ты почувствовала Его любовь — и у тебя возникли чувства. Я тоже почувствовал Его любовь — и у меня возникли чувства. Он любит нас всех одинаково, но ощущаем мы эту любовь по-разному. Это нечто сугубо личное, существующее только между Ним и конкретным человеком.
Мы сидели на траве у подножия древней башни — два призрака из разных эпох, нашедшие друг друга на узкой полоске бессмертия.
— Тебе бы к грекам попасть на собрание, — тихо улыбнулась Анна. — Они любители искать логические решения таких задач. Вальдемар, я не знаю, от твоих ли речей или от вина, но мне так хочется спать...
Часть 5. Греховная
— Я тоже не против пойти спать, но у меня есть одно желание.
— Какое?
— Поплавать перед сном в пруду.
— Тебе мраморная ванна не подходит?
— Это совершенно разные удовольствия.
— Насколько я поняла, ты предпочитаешь плавать в пруду в одиночку, а не греться со мной в ванне.
— Неверная постановка вопроса. Сначала мы купаемся в фонтане и освежаемся после вина, а потом уже лежим в ванне и занимаемся отходом ко сну.
— Ты предлагаешь мне на глазах у прислуги плескаться в фонтане?!
— Конечно. Мы просто сдвинем время на сто лет назад и слегка его изогнем, а пространственные координаты оставим прежними.
— Они же примут меня за колдунью! Была здесь, затем исчезла, а вернулась с мокрыми волосами... Завтра же донесут.
— И что тебе грозит?
— Костер.
— Тогда мы снова изогнем время и будем вместе смеяться прямо в пламени. А потом переставим этот костер под епископа. Он станет гореть в натуре, и сразу после этого его причислят к лику святых. Он ведь так страстно хочет стать святым! Вот пусть и станет им еще при жизни — сам поймет, каково это на костре. А после смерти быть святым уже как-то неинтересно.
— Он и правда мешает мне управлять, — вздохнула Анна. — Хитрый, алчный до чужого добра, хотя и своего у него не меньше моего.
— Всё, я уже расхотел купаться в фонтане. Пошли в ванну! А завтра епископ точно станет святым: раздаст все свои земли беднякам и вознесется на небо живым. Да так быстро, что его крик еще долго будет стоять в ушах!
— Ну уж нет! Теперь я хочу в фонтан и на пруд — ты обещал научить меня плавать.
— На сколько лет сдвигаем время?
— Ни на сколько. У меня красивое тело, мне нечего стыдиться.
— С моего тела тоже никто статую ваять не собирается, так что и мне стесняться нечего. Позови музыкантов и прикажи девицам учиться плавать! Мы забабахаем такую оргию, что весь Древний Рим вздрогнет.
Погуляли на славу...
Утром явился сам епископ — выяснять, кто я вообще такой. Тем временем пришла черная рабыня и принесла мне свежую одежду. Эх, ну и девчонка! Вчера ныряла не хуже выдры, да еще и хозяйку учила плавать. Я же обучал шестерых молодух делать на спине хоровод «лотос». Красота! Музыка жарила в стиле контрданс-экосез, музыканты тоже пили изрядно. Настоящая фиеста, как на Карибах.
Я попросил чернушку принести вина на опохмел и закуску — соленых грибочков да сала. Епископ сидел в своей еврейской шапочке, только красного цвета. За стол я его не пригласил: я его не звал, так что пусть знает свое место. Здесь замок, а не его богадельня. Покушал, обнял чернушку за талию, приложился к ее губкам. В конце завтрака пошарил языком во рту... Оказалось, вчера потерял в пруду зубной протез, так что жевать сало было чертовски неудобно.
— Ну, Ульрих, докладывай, что нового у тебя в пастве за ночь свершилось? — спросил я, покончив с едой.
Я знал, что в юности он был отличным музыкантом, поэтому велел принести ему скрипку, себе взял флейту, а чернушке дал арфу. За спиной епископа стояли пять его гвардейцев и ждали команды. Я позвал пятерых дам и велел всем танцевать. Дамы пригласили кавалеров, и мы с чернушкой заиграли. Епископ, надо отдать ему должное, молодец — не стал психовать и весьма недурно поводил смычком полчаса. Потом я всех отпустил, а наложницу оставил у своих ног — делать мне массаж ступней.
— Ну что молчишь? Не сказано ли в Писании: «Non semper quis adducam usque peccata praeterita?» — «Не всегда ли воспоминаются прошлые грехи?»
— А ты уверен, что твои грехи омыты? — насупился Ульрих.
— Не перед тобой я грешен, и не тебе меня омывать.
— Кто же омоет?
— «Revertetur et miserebitur nostri, delebit iniquitates nostras» — «Он опять умилосердится над нами, загладит беззакония наши».
— В уши глупого не говори, потому что он презрит разумные слова твои, — огрызнулся епископ.
— Ты говоришь это мне, находясь в чужом доме? Вспомни: «И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего». Тебе, Ульрих, это подходит как никому другому. И не рыпайся: твои гвардейцы мне не страшны, я не от мира сего. Ты слаб, потому что не доверяешь силе Отца и не чувствуешь Его присутствия в самом себе. Потому и привел пять охранников в палаты, а еще пятерых оставил у ворот для прикрытия. Или я не прав? Ты раб закона земного, а я — сын закона небесного. И да не наложится рука раба земного на сына небесного!
В этот момент вбежала Анна, вся в волнении, и сообщила, что в городе началась смута, которую закрутил Ульрих.
— Пошли, Ульрих, к людям на поединок, — поднялся я. — Докажи свою правоту делом, а не словами. Устроим турнир!
Народ на площади бурлил. Гнева — выше небес, все жаждут моей крови. Ульрих облачился в доспехи и взгромоздился на коня. А я... я только в «Хонде» сидеть умею, поэтому остался пешим и без всяких доспехов. Мне и оружие-то не нужно. Я просто не подниму ни щит, ни меч, а в железяках и с места не сдвинусь. Мужи тогда были крепкие, а я занимаюсь йогой с медитацией и тяжелее бутерброда с сыром ничего в руках не держал.
Подошла Анна, вся дрожа от страха:
— Он проткнет тебя! Он отличный воин и никогда не прячется, когда идет война!
— Не волнуйся. Я дам ему поскакать вволю, а потом он сам упадет. Я его даже пальцем не трону. Главное — довести публику до оргазма. Одна просьба: если я выйду победителем, подари черной рабыне свободу. Очень понятливая девушка. Оставь ее при себе, не гони. От цвета кожи цвет души не зависит, она хорошая, я чувствую, и грамотой владеет. Может, еще и замуж ее удачно выдашь. Сделай милость.
— Уговорил. Она мне тоже по душе.
Я повернулся к епископу:
— Ульрих, я ставлю условие. Если ты меня не убьешь, черная женщина станет свободной, а ты примешь ее в свою паству на равных. Графиня найдет ей мужа, а ты совершишь венчание. Я же тебя убивать не собираюсь — так, поиграю в кошки-мышки. Городу нужен живой хороший воин. Так что давай пожмем руки в знак примирения прямо сейчас, пока я добрый.
— К барьеру! — прокричал судья.
Ульрих три раза в один конец и три раза в другой пролетал на коне сквозь меня, тщетно тыкая копьем. Толпа орала, что я дьявол. На седьмой атаке я в последний момент повернул его пространство на 90 градусов, и он со всего маху врезался в препятствие тверже каменной стены. Я при этом лишь руку поднял. Конь сломал хребет, а всадник переломал обе руки и ногу, но остался жив. По всем законам я мог отрезать ему голову, но не стал.
Толпа замерла. Мне захотелось их проучить, и я опустил их пространственную вертикаль на высоту метра. Представьте: небо давит с такой силой, что стоять можно только на коленях. Тем, кто стоял впереди и особенно буйно меня поносил, я с удовольствием побил морды ногами — хорошими ударами из кикбоксинга, как на тренировке.
Среди толпы стояла одна девушка и улыбалась. Она единственная болела за меня, и пространственные неприятности обошли ее стороной.
— Жив Господь Бог Авраама, Исаака и Иакова! — воскликнул я и подозвал ее к себе. Подвел к Анне: — Пристрой ее на службу. Она чиста, верна тебе и искренне переживала за меня.
Я продержал весь город на карачках до самого утра. Те, кто признал мое право на свободу мнения и действий, вставали сами; вставали и те, кто осознал свой гнев как грех. Утром я подошел к коню и отмотал время его жизни назад. Конь поднялся и сразу понял, кто теперь его настоящий хозяин. Анна забрала его в свою конюшню на законных основаниях. Руки и ногу Ульриху я починил точно таким же манером — сделав их like new. Но он всё равно злился и проклинал меня такими словами, которые обычно удаляют модераторы в интернете. Поэтому я опустил его вертикаль до полуметра — чтобы поп немного поумнел. К следующему утру он окончательно протрезвел и поднялся. Мы пожали друг другу руки. Самых тупых, так и оставшихся раскорякой на площади, через три дня снесли на кладбище — благо, их было немного.
Вскоре мы все вместе уселись обедать, пока бывшие враги прочищали себе мозги. Черную рабыню переименовали в Барбелу (то есть «из пришельцев»), а девушку из города родители нарекли Эрной, что означает «битва до смерти» — и ей это имя отлично подходило.
Через два дня Ульрих прислал гонца с письмом: сокрушался о произошедшем и просил о встрече в замке для обсуждения важных вопросов.
— Вальдемар, он хороший воин, его надо встретить с почётом, — сказала Анна.
— Сделай всё по вашим обычаям. Пусть приедет в сопровождении почетного караула, достойного его сана. И давай ему что-нибудь подарим.
— Золота у него больше, чем во всем городе: там и налоги, и его военная добыча. Он ведь из племени хаттов.
— У тебя есть хороший придворный художник?
— Есть.
— Подарим Ульриху твой портрет в шикарной раме.
— Но писать портрет долго, не одну неделю!
— Я научу мастера справиться за полдня. Сделай милость, попроси на вечер три линзы из обсерватории.
Я сделал снимок Анны на планшет, а затем соорудил из трех линз проектор на стену. Повесили холст, и мастер просто накладывал масляные краски на готовое световое изображение.
Через день вдоль моста уже стояли трубадуры, извещая город о прибытии высокого гостя. Выстроили почетный караул из сотни бойцов от самого начала моста до дворца. На площадь выкатили бочки с вином и пивом, трактирам оплатили все расходы на городское гулянье.
У ворот моста епископа встречала Анна, за ней стояли Барбела, Эрна и я. Ульрих под ликующие возгласы толпы слез с коня и, как и подобает рыцарю, преклонил колено перед властительницей земли Гессен. Анна подала ему руку и повела в замок. Сцена получилась такая — никакой Джеймс Кэмерон не снимет!
Мне в их официальных разговорах делать было нечего, поэтому мы с Барбелой и Эрной веселились в городе до самого вечера, пока нас не разыскал гонец из свиты Анны. Идти во дворец не хотелось, но мы уважали нашу госпожу и ее гостя, а потому вернулись без промедления.
Оказалось, Ульрих привел в своей свите молодого и сильного рыцаря — представить Анне в качестве жениха для Барбелы. Мулатка от такого нордического парня родит невероятно красивых детей! Барбеле выделили богатое приданое и кусок земли, примыкающий к поместью рыцаря. У самого парня было небольшое имение без замка, но с крепкой башней, где укрывались жители в случае опасности. Так что материально брак выходил равным, да и девица была стройна и мила лицом, хоть и темнокожая.
Анна вручила портрет Ульриху, и тот поклялся на мече, что с ее головы не упадет ни один волос, пока он жив.
Мы с Эрной были искренне рады за них обоих.
Шестая часть получилась очень глубокой — в ней появляется настоящая экзистенциальная философия, тоска по дому, страх одиночества и удивительно глубокие богословско-физические рассуждения епископа Ульриха.
Я бережно переписал фрагмент, сохранив каждую вашу мысль, все стихотворные вставки, персонажей и юмор. Я подправил стиль, сгладил переходы между мыслями и выделил поэтические строки, чтобы они звучали более проникновенно.
Часть 6. Эрна
Нравилась ли мне Эрна? Безусловно. Она сама была чистой верой. Она ни секунды не сомневалась, что Ульрих передо мной не устоит — хотя бы потому, что на пряжке моего ремня красовалось изображение волка, да и сами джинсы выглядели куда привлекательнее воланов и панталонов ее соотечественников. Она верила в мужчину нового типа. Ее совершенно не интересовало, откуда я прибыл, как и та техника, что не позволила копью погубить меня, а коню — растоптать. Ей просто хотелось быть рядом с этим новым, абсолютно безволосым человеком (перед отбытием я побрился наголо). И действительно, на фоне лохматых бород и спутанных шевелюр гладко выбритая голова смотрелась особенно эффектно.
Эта ночь без устали влекла.
Я не мог глаза свои сомкнуть.
Два белых, как снег, холма
И алый рот волновали мою ртуть.
Ничего не требует в ответ.
Синхронные удары сердец.
Незаметно пришел рассвет
И назначил видению конец.
Нет, еще не всё позади.
Счастье, оно не прошло.
Ее руки у меня на груди,
И я снова целую ее лицо.
Слезы льются сильнее дождя.
Нам не надо восхода — лишь тень.
Так сердца умирают любя:
В один час и в тот же день.
К завтраку мы не опоздали. Нас уже ждали Анна с Ульрихом и Генрих с Барбелой. Они вели светскую беседу о политике франков и надежности баварцев. Когда мы присели за стол, Генрих поинтересовался моим мнением о баварцах. Я достал планшет и бегло прочел раздел о европейских войнах середины XVI века. После чего с видом знатока произнес, что Гессен будет разделен Анной между ее сыновьями, а в союзниках окажутся саксонцы — родственники ее матери после бракосочетания сына Филиппа. В XVII же веке Гессен укрепится настолько, что пошлет четыре тысячи наемников в помощь Англии для борьбы с восставшими европейскими вассалами в Америке, но они проиграют битву на Манхэттене шестистам революционерам, укрывшимся в форте Трайон.
По взгляду Анны я понял: она вспомнила, что уже три дня как не молилась о погибели жителей Нью-Йорка. Я мысленно передал ей посыл: 1943 год стал своеобразным ответом на то давнее вторжение, а нынче Германия и Америка — лучшие друзья, прямо как мы с ней за этим столом. Анна покачала головой, но особых расстройств не выказала.
Я поднялся, откланялся, взял Эрну за локоть и предложил прогуляться к башне — посмотреть на город сверху. Анна тут же встала, подошла вплотную, заглянула мне прямо в глаза и тихо спросила:
— Ты уходишь?
— Я колеблюсь... Я не хочу уходить, мне нужно подумать. Второй раз я сюда ведь не попаду. А сколько там времени прошло — Бог его знает. Может, из знакомых и близких уже и нет никого... Будет полное, вселенское одиночество. А я не хочу быть одиноким во Вселенной.
Пока замок и город спали, я поцеловал её, снова взял Эрну под руку, и мы вышли из залы.
Мы в руках держали две свечи.
Тени по стенам бегали живые.
Прикрыла пальцем губы мне: «Молчи...»
Ее глаза, полные слез, глаза голубые.
Слезы ее катятся, как капли у свечи.
Годы мои... Я не знаю, какие.
На лице моем от ее рук — теплые лучи,
Губы влекущие, молящие и такие молодые.
Заснуть хочу, упасть без сознания,
Умереть хочу во время этого сна.
Не могу сдержать к ней желания,
К горлу подступает удушья волна.
Не хочу обмана с ее ожиданием.
Коснуться зеркала сила не дана.
Выбор между жизнью здесь и там — умиранием.
Свечи уж погасли... Свет — лишь ты одна.
Я присел на пол в углу и обхватил голову руками. Эрна опустилась рядом, положила голову мне на левое плечо и стала тихонько поскуливать — это был не обычный человеческий плач, а чистая, нечеловеческая тоска.
Вскоре пришла Анна и позвала нас прогуляться в парк — мол, не стоит молодым огорчать такой день. Мы поднялись. Проходя мимо, я лишь погладил зеркало рукой. Как же призрачно всё в нашей жизни! За гранью одного бытия начинается другое, и в старое возвращаться совсем не тянет. Вроде бы современное общество стало гуманнее, а попробуй-ка легализуй Эрну в нашем мире! Посадят за преднамеренное похищение и нелегальный перевоз через границу, да еще пару статей до пожизненного наскребут за «сексуальное рабство». А здесь... Здесь вся сила моего планшета — лишь в роуминге связи. Выставят счет на кредитку, оплата не пройдет, и этим планшетом потом даже гвоздь не забьешь — останется работать калькулятором да записной книжкой с фотографиями.
Пришли в парк. На траве под пышным деревом были постелены шкуры медведя и леопарда, разложено множество красивых и высоких подушек. Эрна взяла лютню и принялась тихо наигрывать какую-то мелодию, а гости танцевали на свой средневековый манер — с плавными переходами, поднятием рук, поклонами и приседаниями.
Ноты капают в ночной тишине,
Капают на землю мерно и четко.
Они будут капать даже на дне,
Если опрокинется наша лодка.
— Что грустишь, Вальдемар? — подошла Анна.
— В Италию собирались, а мне тут Нью-Йорк в голову лезет...
— Поехали в Италию! Хочешь — через тень, хочешь — на лошадях.
— А что дальше? Опять Нью-Йорк?
— А кто тебя отсюда гонит?
— Пока никто.
— Что у тебя с Эрной?
— У нее спроси. То плачет, то на лютне играет. Молодость — не порок.
— Пригласи Ульриха, пожалуйста. Хочу поговорить на религиозную тему — есть у меня кое-какие сомнения в самом себе.
— Сейчас позову.
Ульрих пришел не один, а вместе с Анной. Она, видимо, еще с утра растолковала ему, кто я и откуда.
— Вальдемар, о чем задумался? — благожелательно спросил епископ.
— Переносятся ли мои грехи из будущего в прошлое?
— Если Христос там тебя от них освободил, то и здесь ты свободен, — ответил Ульрих. — Жив ты или нет, Христос находится в тебе всегда. После того как Он вошел в тебя, ты стал уже другим человеком — новым, пусть и в старом теле.
— Кто же может освободить меня от этого тела смерти здесь? Я хочу уйти к Нему.
— Имеешь ли ты право Его торопить?
— А на что я вообще имею право?
— Тебе нужно переосмыслить понятия конечного бытия тела и бесконечного бытия души. Ты слишком жестко связал их напрямую, а нужно — через Христа. Ты когда к Нему в последний раз обращался?
— Ни разу...
— Твой ум всегда занят чем-то «противоестественным». А ведь пребывание в двух мирах одновременно — дело вполне естественное. Ты сам перегружаешь себя проблемами, Вальдемар. Ты умираешь сам для себя, а не для Него. Оставь дурные мысли. Насколько я понимаю, ты двигаешься, как и мы, но сразу в двух мирах. Так делает душа спящего человека. Не волнуйся, ты вернешься в свое время — именно в то, из которого вышел. Твое время там просто застыло. Ты можешь прожить здесь хоть десять лет, а твои часы там остановились. Они двинутся только тогда, когда ты сам доживешь до своего времени. Это не тот мир замер и ждет тебя, и не время ушло вперед — это ты сам замер в том мире. Ты думаешь, там прошло уже несколько дней, а я полагаю, что ты точно так же замер у зеркала лишь на мгновение. И это мгновение длится ровно столько, сколько ты живешь у нас. Так что живи хоть сто лет! Ты не двигаешься во времени, а лишь растягиваешь одну точку, словно сырую жилу.
— Спасибо, убедил, — улыбнулся я. — Ты случайно Массачусетский технологический институт не оканчивал? Силён в релятивизме!
— Нет, друг мой, я просто в обсерватории за телескопом ночи провожу, — хмыкнул Ульрих. — На небе всё написано, надо лишь уметь читать язык звезд.
У Эрны был небольшой, но очень чистый дом за крепостной стеной. В самой крепости дома облагались дополнительным побором, который ей был не по карману. Я решил провести эту ночь в ее жилище — подальше от зеркала, провоцировавшего меня на возврат в Нью-Йорк. Я понимал, что рано или поздно покину моих друзей, но только не в таком смятенном состоянии духа. Я хочу жить — именно жить по-человечески, а не умирать цивилизованным образом. В Нью-Йорке я просто медленно угасал — в этом загнивающем яблоке среди остальных червей, ожидавшем лишь момента, когда оно сорвется, рассыплется в труху, и Властелин мира сметет всех в компостную яму.
У Эрны было бодрое и душевное состояние, а я всё путался в чужом сюртуке человеческой морали, который в одном месте был мне велик, а в другом трещал по швам. Мораль XXI века невероятно далека от насущных потребностей простых тружеников и слишком пригнана под амбиции ущербных политиков, которых правосудие с завидной регулярностью отправляет за решетку — вне зависимости от их партийной принадлежности.
В доме Эрны стояла простая мебель, смотрели на улицу узкие, но кристально чистые окна. Могучая, тяжелая, окованная железом дверь, к которой вела лесенка из пяти ступеней, открывалась удивительно легко. Нынешние немцы унаследовали от тех предков добросовестность в делах и функциональность любых вещей, сделанных руками. С десяток подобных домов образовывали нечто вроде русской слободки; правда, она была не просто деревней, а первым оборонительным рубежом.
Племя хаттов медленно шло к цивилизации. Их первые поселения датировались еще палеолитом, ледниковый период пятьдесят тысяч лет назад они пережили успешно, а тринадцать тысяч лет назад уже жили вполне сформировавшимися племенами. Римские летописцы особо отмечали их стойкость в сопротивлении и полное отсутствие рабского духа. Это была крайне беспокойная провинция, где сбор дани неизменно сопровождался кровавыми стычками, и желающих служить там прокураторами народилось немного. Гессен совсем не походил на Иудею.
В доме Эрны я задержался на несколько дней. Жизнь текла спокойно и безмятежно — подобно течению реки Фульды под мостом между замком и городом, где вода плавно огибала небольшой островок сразу за мостом. Вокруг простирались луга, служившие пастбищами, и ухоженные поля. Лес подступал вплотную к слободке, не давая ветру разгуляться по улицам. Дома стояли каменные, под черепичными крышами, с такими же каменными дворовыми постройками. Скот, как и люди, охранялся от набегов — ведь он был главным кормильцем.
Какая замечательная, колоритная глава! В ней потрясающе переплетаются бытовые детали средневекового Гессена, светлая ностальгия по питерской юности, юмор и магия. Особенно трогательно смотрятся детали вроде Гамзатова, Дворцового моста на «Алые паруса» и мороженого за 48 копеек.
Я переписал седьмую главу, сохранив каждую вашу деталь, мысль и персонажа. Я отшлифовал язык, убрал мелкие опечатки, придавая сюжету еще больше динамики и поэтичности.
Название я немного изменил — сделал его чуть более атмосферным, как вы и разрешили, но если вам больше нравится прежнее («Письмо от Анны»), вы легко можете его вернуть!
Часть 7. Записка на латыни и мост над временем
Как-то Анна прислала мне записку. В тот момент я сидел на берегу и безмятежно любовался лилиями. Пасти овец — дело нехитрое, особенно если тебя страхует соседский парень, пока ты дремлешь под мостом, спустив ноги в воду и удя рыбу. В знак благодарности за подстраховку я показывал ему видео на планшете и включал перевод на современный немецкий, в котором он не понимал ни единого слова.
Больше часа в поле я всё равно провести не мог — начинала ноюще болеть спина, да и я элементарно боялся вырвать при прополке какое-нибудь полезное растение вместо сорняка. Короче говоря, в Тимирязевке я не учился, а о нелегком труде чабана знал разве что из поэзии Расула Гамзатова.
Записка графини была предельно лаконична:
«Quam sunt vobis?» — «Как ты там?»
Я достал карандаш и прямо на обороте набросал:
«Ego sum bene» — дескать, всё у меня хорошо.
Честно говоря, отвлекаться от самосозерцания мне не хотелось даже ради самых важных дел. Поставив Эрну в известность и показав ей ответ, я услышал строгий вердикт: нужно немедленно идти к графине. У Эрны в голове вообще отсутствовали понятия «хочу — не хочу» или «могу — не могу», если дело касалось распоряжений графини или епископа. Настоящий комиссар студенческого отряда на строительстве школы где-нибудь в Ленинградской области! Фронта работ нет, денег нет, стройматериалы не завезли, но ты обязан вышагивать на утреннем построении и выслушивать угрюмого прораба о том, что вчера бригады опять сорвали план. И все молчат, с нетерпением дожидаясь окончания линейки, чтобы рвануть в столовую за жидкой похлебкой, именуемой завтраком, а потом вяло поплестись на объект — успешно срывать следующий дневной план...
За эти дни Эрна полностью преобразила мой гардероб, сшив новую одежду по моим эскизам. На ноги — удобнейшие мокасины. Это вообще лучшая обувь из всех созданных человечеством! Украшения и защиту для щиколоток мы сделали из бисера: я нарезал его из тонких сухих веток и сам раскрасил. Куртку сшили свободного покроя, с вместительными внутренними и наружными карманами. Штаны кожаные, скроенные по фасону спортивных, тоже с врезными карманами и шлевками под ремень. Голову я повязал кожаной банданой, на которой Эрна по моей просьбе вышила золотой нитью несколько китайских иероглифов.
В лесу среди отбеленных временем костей животных я отыскал две крепкие челюсти и велел закрепить их на особых крючках у себя на предплечьях — так, чтобы одним движением руки их можно было сдернуть для захвата. Из реки выловил кусок моренного бука и из двух нетолстых веток смастерил нунчаки, на концы которых кузнец по моему чертежу отлил чугунные набалдашники с шипами в виде когтей. Потом я выварил нунчаки в бараньем жиру и скрепил прочным сыромятным ремнем. Удар таким «инструментом» в лоб завалит добрую лошадь. Словом, я вовсю готовился к предстоящей поездке в Италию.
Вот в таком экзотическом виде мы и отправились в замок.
Подходим — а подъемный мост разведен. Не слишком-то вежливо, хотя, с другой стороны, о времени своего визита мы никого не извещали. Эрна отнеслась к разведенному мосту с полным равнодушием, лишь спокойно заметила:
— Видимо, видеть они хотят только тебя.
Я ее успокоил, ласково взял за руку и... представил перед глазами Дворцовый мост в Петербурге в ночь празднования «Алых парусов». Я показал ей великолепный город моей юности, белые ночи и разводные пролеты над Невой. Затем мост в моем imagination стал медленно сходиться, и сотни счастливых выпускников хлынули навстречу друг другу.
Эрна уже почувствовала твердь под ногами, услышала радостные возгласы бывших школьников, и мы вместе с ней двинулись им навстречу. Мы обнимались и целовались со встречными ребятами, кружились в вальсе прямо среди прохожих... И вот так, легко пройдя по воздуху и сквозь закрытые тяжелые ворота, мы очутились прямо на замковой площади.
Опешившая прислуга и стража замерли изумленной толпой.
Эрна повернулась ко мне и прошептала с детским восторгом, что больше всего на свете ей хотелось бы сейчас съесть то самое эскимо — мороженое за сорок восемь копеек в толстом шоколаде. Она, кстати, невероятно быстро усвоила не только названия и цены, но и достоинства советских денежных знаков.
— Прижмись ко мне, закрой глаза — и получишь то, чего желаешь, — улыбнулся я.
Через мгновение у нее в руках оказалось искомое лакомство в фольге.
Анна наблювала за нашим «представлением» с высокого балкона, а Барбела, не выдержав, сбежала по лестнице и подскочила к нам. Эрна щедро предложила ей попробовать невиданное угощение, и мулатка чуть не задохнулась от чистого восторга.
Тогда я попросил принести две чаши с простой водой и предложил обеим девушкам закрыть глаза и представить, как вода в чашах начинает искриться и пениться: в одной чаше она становится нежно-розовой, а в другой — ярко-лимонной. Фокус удался на славу: через секунду девчонки с хохотом пили из граненых стаканов ледяную газировку с сиропом.
Часть 8. Осколки дикости и нежности
Девчонки быстро и доходчиво объяснили собравшимся, что именно нужно предписать своему воображению, и уже через минуту огромная бочка с обычной водой превратилась в бочку с шипящей лимонной газировкой. Анна с балкона радовалась происходящему, словно дитя.
Но среди толпы обязательно должен был найтись тот, кто испортит всё праздник. Кто-то гаркнул слово «дьявол!» и указал на меня костлявым пальцем. Обнажив короткий широковатый нож, этот смутьян стал наступать. И людская толпа мгновенно качнулась от восторга к слепому гневу: мгновение назад они смеялись, а теперь искренне возненавидели и меня, и девчонок, жаждя нашей крови. Я был удивлен бесконечно. Наверное, сказывалось полное отсутствие у них какого-либо образования и вековая привычка искать во всем происки нечистого. На отчаянные крики графини с балкона толпа не реагировала: народ-то здесь свободный, подчиняется по доброму согласию, а не из страха.
К месту кинулась личная охрана Анны, но я жестом попросил их не вмешиваться. Сдернув с предплечий челюсти диких зверей, я быстро закрепил их на мокасинах, а из глубоких карманов куртки извлек нунчаки — проваренные в жиру буковые палки, которые перед их тяжелыми мечами и ножами смотрелись безобидной детской игрушкой. Тем временем из толпы вышли еще двое ревностных «хранителей веры». Пришлось снять с груди еще и заточенный олений рог, расписанный цветными египетскими иероглифами: подобные «магические» атрибуты отлично отвлекают внимание дикарей. А то, что передо мной стояли самые настоящие дикари, я ничуть не сомневался.
Первый нападающий сделал резкий выпад мечом. Мои пропитанные жиром палки выдержали удар стали, а сыромятный ремень намертво обвился вокруг лезвия. Нападающий на секунду замер в немом изумлении — но этой секунды мне с лихвой хватило: хлестким ударом ноги в мокасине с закрепленной звериной челюстью я буквально разорвал ему лицо до самых костей.
Люди в шестнадцатом веке были мелковаты: серебряный пенни казался в два раза шире тонкого пальчика Анны, да и ростом они походили на малайцев — не выше полутора метров. Однако двое оставшихся «героев» не струсили и стали наступать грамотно — один спереди, второй заходил со спины. Толпа азартно болела за своих. Уличные бойцы не учли главного: длина моих рук превосходила их собственную почти на целую кисть, а разлет палок нунчаку с чугунными набалдашниками давал мне преимущество по дистанции еще на добрый метр. Их короткие ножи даже близко не могли достать до моего тела. Четыре стремительно вращающиеся палочки создавали вокруг меня непроницаемую защитную сферу — попади в нее, и тут же получишь проломленный череп. Фильмов Акиры Куросавы эти ревнивцы, понятное дело, не видели, а я отрабатывал эту технику еще с третьего курса института, когда в Союзе даже караэ находилось под строжайшим запретом.
Я уже изрядно проголодался, и эта возня мне окончательно надоела. Сделав три шага назад, я свел вращение палок под углом в сорок пять градусов. Дурни опрометчиво кинулись вперед. Я сделал разлет нунчаку вдоль плеч, провоцируя их на атаку, и они попались. Обе шеи в ту же секунду оказались намертво перехвачены прочным ремнем. Они замерли, просто ожидая, когда хрустнут их горловые хрящи. Я дал им несколько секунд на раскаяние, но временем они не воспользовались — и горло каждого хрустнуло. Как только шеи обмякли, я резкими движениями ног с когтями на мокасинах изорвал их лица. Индейцы племени сиу знали толк в ближнем бою.
Моей злобе не было предела. Всю эту орущую, бесновавшуюся толпу я стал сжимать пространственными стенами с трех сторон. Люди бледнели, в истерике бились о воздух, который стал тверже гранитного массива. На площади образовался прозрачный параллелепипед, набитый людьми так же густо, как банка рижскими шпротами. Я подошел вплотную и стал молча вглядываться в их глаза. Тот, кто осознавал грех и признавал власть, выпадал из толпы прямо на колени. Под конец осталось лишь пятеро самых упорствующих, которых я без сожаления разрешил сожрать замковым сторожевым собакам.
Вскоре опустили мост, и на площадь въехал епископ Ульрих.
— Что здесь произошло? — нахмурился он.
— Эти пятеро отказались подчиниться слову Анны, и я их наказал, — спокойно ответил я.
— А это что за трупы?
— Честный рукопашный бой одного воина сиу с тремя воинами хаттов.
— Отдай их собакам тоже, — отрезал епископ.
— Слушаюсь, ваше преосвященство, — я слегка поклонился человеку, который совсем недавно так тонко объяснил мне мои душевные метания.
Я искренне отдавал должное уму этого священника. Иных же служителей культа — от римских пап до восточных патриархов — я в грош не ставил. Ульрих мне действительно нравился, и я с удовольствием слушал его наставления в христианском учении. Король погиб на поле боя, и остался только этот епископ, способный и обязанный вести народ на защиту родной земли. Захватнических войн Ульрих не любил, но и отдавать свое без боя никому не собирался.
В этот раз епископ пробыл в замке два дня. Пообщаться с ним тет-а-тет мне, увы, так и не удалось: всё время они с Анной сидели у камина и вдумчиво обсуждали государственные дела. Ульрих был чем-то глубоко озабочен. Анна же держалась спокойно — беседовала без чисто женской эмоциональности, но и не равнодушно. Она была старше Ульриха и заметно мудрее в житейских вопросах; временами в ее тоне проскальзывали теплые материнские нотки, когда она пыталась его успокоить.
Зачем мы с Эрной понадобились в замке, мы так и не поняли. Мы часто уходили в парк, где Эрна устраивалась у моих ног и просто молчала, положив голову мне на колено. Когда ей становилось скучно, она брала лютню и тихо играла, а я под ее аккомпанемент пел песни, которые сами приходили на ум:
Много звезд в далеких мирах,
Но в них нет запаха полыни.
Иногда меня охватывает страх,
Но спасает твое милое имя.
Ты моя, и имя твое — мое.
Я твой, пусть и не венчанный.
Взгляд твой — в сердце мое острие,
Но он по-девичьи ласковый, застенчивый.
В сердце твоем любовь не увянет,
И в моем будет биться огонь.
Нежность губ твоих меня не обманет
И не покинет, как дикий конь.
У времени много быстрых крыл,
Но Земля у нас на двоих одна.
Если б мог, я б у Бога просил
Дать выпить любви бокал до дна.
Эрна была счастлива и молчалива, временами — по-особому деловита и настороже. Когда я прижимал ее к себе, она замирала неподвижно, лишь изредка устраиваясь поудобнее, и казалось, будто она дремлет. Она уже полностью освоила «язык призраков» — понимала меня без единого слова, исполняла всё необходимое, а на мои тихие слова благодарности лишь слегка улыбалась:
— Не стоит слов, Вальдемар. Я и так всё знаю наперед.
Когда я вставал спозаранку и уходил к пруду — поплавать и позаниматься тайчи или йогой, Эрна тут же просыпалась и звала прислугу. Ее первым вопросом всегда было:
— Где Вальдемар?
Узнав, что я у воды, она мгновенно одевалась и спешила ко мне. Подбегала, ласково прижималась, а потом... неожиданно делала мне подножку и валила прямо на траву! Я научил ее нескольким простым приемам самбо, и она испытывала огромное девичье удовольствие, одерживая победы на этом зеленом ковре. Она была невероятно сильной и выносливой: если уж ухватила руку, то за секунду заводила ее за спину, делала бросок через бедро и проводила контрольный удар локтем в висок. Ударяла она, конечно, чисто символически, но ломать сухие доски руками и ногами я ее научил на совесть.
Часть 9. Законы учителей и черное небо
За завтраком в замке шла неторопливая беседа на богословские темы. Я в нее не вмешивался — люди вокруг искренне во что-то верили. Они не спорили, а скорее развивали какую-то не совсем понятную мне концепцию; впрочем, у них на то были свои основания, которых я не знал.
Пение гимнов меня никогда особо не привлекало. Церковная концепция вообще подразумевает коллективность, а я еще со времен Леонида Ильича считаю любые коллективные начала явным ущемлением индивидуального восприятия. И абсолютно неважно, о чем идет речь — об идеях научного коммунизма, о христианстве или об уроках нравственности. Под последними я понимаю преподавание словесности, живописи и даже ремесло создания домашней утвари. Для всего этого должен быть Учитель. А Учителю нужно доверить самого себя.
В этом во мне говорить отголосок восточной крови. Если учитель говорит тебе, что ворон — белый, ты должен безоговорочно воспринимать его белым, иначе ничему не научишься. Эта идея абсолютного единения идет еще со времен Мори Мотонари — эпохи самоидентификации Японии, так ярко переданной Акирой Куросавой в фильме «Ран». Это понятие эпическое, а не соглашательское. Оно создает настоящие узы родства между учеником и учителем. Не пройдя этой ступени полного открытия себя, ты ничего не познаешь, и учитель просто откажется от тебя — какие бы деньги за обучение ты ни предлагал.
После завтрака Ульрих пригласил меня в собор — посмотреть, послушать, а может, и найти свое место в вере. Я согласился. Эрна пошла со мной и по дороге тихонько давала пояснения к тому, что казалось ей важным. Учась у людей, нужно сохранять смирение и внимательность — а я шел туда именно учиться.
Собор был классической готической постройки, каких я за свою жизнь видел немало. Тяжелые двери стояли настежь, но внутри почти никого не было. Я присел с краю в центре зала, в тени высоких колонн, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Для местных жителей я оставался человеком непонятным, противоречивым и в какой-то мере опасным.
Эрна принесла толстую книгу на латыни и принялась тихо читать мне вслух. Сначала я не всматривался в смысл, но её напевная, мягкая декламация постепенно настроила меня на восприятие её чувств. Пожалуй, именно её чувств, а не сухой буквы текста: священные тексты звучат для всех одинаково, а вот воспринимаются каждым по-своему.
— Et in his quae didicisti et credita sunt tibi sciens a quo didiceris... — тихо шептала она.
А чему, собственно, научен я и кем? У меня ведь нет живого наставника и никогда не было. Я всегда учился по книгам мертвых — тех, кто умер много веков назад. «Не избирай учителя, имя которого лишь льстит твоему слуху...» — правильное замечание.
В этот момент к нам бесшумно подошел Ульрих, и Эрна мгновенно затихла. Епископ мягко произнес: — Иисус спас нас не по праведным делам нашим. Их у нас, Вальдемар, попросту не было... И я даже не представляю, как в наше жесткое время жить абсолютно праведно, поверь мне. Но одно я усвоил твердо: Он спас нас по своей великой милости. — Он спас и тех, кто искренне этого желал, и тех, кто даже не слышал о самой возможности спасения? Я правильно тебя понял? — именно так, — кивнул епископ. — Не каждому дано уразуметь Его слово, но приобщаться к добрым делам — хорошо и полезно для человеческой души. — Разумно, — согласился я. — На эту тему написано множество умных книг, и многим людям они действительно помогли. Представь себе: некоторые, умирая от тяжелейших болезней, благодаря этой вере уходили с улыбкой на лице... Но скажи мне, Ульрих: то утешение, которое я почувствовал прямо сейчас — оно пришло от Него через тебя, или ты сам, как человек, которому я открыл душу, смог меня утешить?
Ульрих задумчиво помолчал, смотря куда-то сквозь колонны, а потом ответил: — Не знаю... Ты имел полное право отрубить мне голову при первой встрече, но сохранил мне жизнь, глубоко меня почитаешь и совершенно не держишь зла в сердце. Анна говорит, что ты ценишь мой труд гораздо выше труда других людей в нашей земле. А ведь я хотел убить тебя, хоть и знаю древние книги наизусть... В ком же из нас больше от Него — в тебе или во мне?
С этими словами он слегка откланялся и отошел. Я склонил голову — в знак почтения к его священному сану и в знак уважения к его редкой свободе мышления.
Повернувшись к Эрне, я погладил ее по мягким волосам, поцеловал ладонь и попросил прочесть что-нибудь из псалмов. Она развернула страницы и тихо запела: — «Помилуй меня, Господи, ибо тесно мне; иссохло от горести око мое, душа моя и утроба моя. Истощилась в печали жизнь моя и лета мои в стенаниях; изнемогла от грехов моих сила моя, и кости мои иссохли. От всех врагов моих я сделался поношением, даже у соседей моих, и страшилищем для знакомых моих; видящие меня на улице бегут от меня. Я забыт в сердцах, как мертвый; я — как сосуд разбитый. Ибо слышу злоречие многих; отовсюду ужас, когда они сговариваются против меня, умышляют исторгнуть душу мою. А я на Тебя, Господи, уповаю; я говорю: Ты — мой Бог...»
— Спасибо, радость моя, спасибо... — тихо прошептал я. — Лишь одно меня искренне волнует: если я уйду или умру здесь, эта толпа тут же поднимет руки на тебя, на твою невинную душу. А как избежать этого зла, я пока не знаю. Так что прости меня, Эрна, за тот грех и бремя, которые я возложил на тебя по твоему же неразумению...
После этих слов Эрна медленно опустилась на бархатную подушечку и положила голову мне на колени. Подошедший Ульрих застал эту совершенно безрассудную для строгого храма, но наполненную чистейшими чувствами сцену. Эрна даже не заметила епископа и тихо произнесла слова Иакова: — «С печалью я сойду к сыну моему в преисподнюю...»
Я бережно приподнял ее за плечи и прижал к себе. Ульрих подал голос — теплый, полный доброты и глубокого удивления: — Вальдемар... Она любит тебя невероятно красиво. Среди нашего народа не было таких чувств до твоего прихода.
К вечеру следующего дня Анна сообщила, что не сможет составить нам компанию в поездке по Италии. Возникли неприятные трения с соседями — ничего смертельного, но ее личное присутствие было необходимо.
— Появился спорный водопой для скота, — объяснила она. — Хотя ранее был четкий договор, что в эту нейтральную зону никто не вступает. — Чья это земля? — уточнил я. — Их. — А чьим является исток, из которого пополняется этот колодец? — Моим. — Отодвинь воду в другое русло, да и все дела. — Но там уже поселились люди, Вальдемар. Без воды они просто умрут. — А что для них лучше: отойти на свои старые земли из-за нехватки воды или умереть в кровавом сражении за чужую воду на своей земле? — Это вопрос к Ульриху, — вздохнула Анна. — Так спроси его. Что молчишь? — Он гуманист. Скажет, что вода дана Богом для всех. — А небо кем дано? Не Богом ли? — Им самым. И тоже для всех. — Какой цвет неба тебе больше нравится? — Голубой. — Отлично. А им я до нашего возвращения из Италии оставлю черный. Пусть поспят. — Ты жестокий, — качнула головой графиня. — Произнеси эту фразу правильно, Анна. — Ты упрямый, — улыбнулась она. — Вот за это я тебя и люблю — за то, что видишь истинную разницу в мотивировках мужчины. У них не будет ни солнца, ни луны, ни дождя, ни ветра — только сплошной непроницаемый черный туман. Но это потом. А когда тень от башни разрешит нам отправляться в Тоскану? — Завтра вечером, как только тень коснется статуи у фонтана. — А что сказать Ульриху по поводу воды? — Скажи: «Знамение свыше». А уж от какого пророка и по какому случаю — он сам прекрасно вспомнит.
В условленный час я стоял в замковом саду возле фонтана. Любопытных зевак вокруг собралось предостаточно. Не было только Эрны. Днем она куда-то ускользнула — и концы в воду. Дома ее не оказалось, в соборе тоже, в замке искали — безрезультатно. Я спросил у Анны, но та лишь сочувственно скривила губы и пожала плечами: мол, сам заварил эту кашу с поездкой, сам и расхлебывай.
Буквально за две минуты до назначенного срока в сад запыхавшаяся вбежала Эрна. В руках она сжимала увесистый узелок на дорогу: там были свежие ягоды, орехи, сытные пшеничные лепешки, кувшинчик вина и родниковая вода. Запыхавшись, она замерла.
Тень от башни уже практически касалась подножия статуи. Эрна смело сделала шаг ко мне — и собравшаяся толпа ахнула!
Но... ничего не произошло.
И не могло произойти, потому что я намеренно не включал стробоскоп на своем планшете. Я стоял и широко, во весь рот улыбался. Анна знала секрет строба и молча ждала, а остальные зеваки уже начали откровенно посмеиваться: мол, отличная шутка вышгородского чародея удалась!
— Дамы и господа! — громко произнес я, обведя взглядом толпу. — Я просто ждал Эрну. И вот теперь мы отправляемся в путешествие.
Я достал из куртки планшет и нажал кнопку запуска.
Прекрасный, глубокий и невероятно живописный фрагмент! Я аккуратно отредактировал текст: выверил пунктуацию, ритмику фразы, абзацы и оформление диалогов, сохранив в абсолютной неприкосновенности ваш авторский голос, поэтические строфы и тонкую философию Вальдемара.
Часть 10. Тоскана
Тоскана!.. Как красива она поздним вечером. В мерцании звёзд и при свете Луны вы не определите цвет оливок. Подует ветер, нагонит тучи — и плоды станут синими; разгонит тучи — и они засеребрятся. Цвет спелой оливки на дереве и на пожухлой осенней траве совершенно разный, а когда возьмёшь её в руки, он меняется на глубокий фиолетовый. Цвет оливок меняется так же быстро, как цвет любви в Северной Италии. Любовь может быть блестящей, томной, почти выжатой или сияющей в каплях тёплого дождя.
Мы шли по саду — огромному, словно лес, переходя с одной террасы на другую. Мы слушали, о чём говорят оливковые деревья, в том числе и о нас с Эрной. Под звёздным небом мы кружились и смеялись, радуясь своей свободе, и, конечно же, заблудились. Впрочем, «заблудились» — не то слово: мы потерялись среди запахов и шорохов сада, среди скользящих между листьями лучей звёзд. Нам некуда было идти и некуда спешить — это было время оливковой любви.
Мы уснули, крепко прижавшись друг к другу, как дети. Наш сон потревожили только первые лучи утреннего солнца. Эрна развязала свой узелок, и мы стали завтракать. Не успело солнце ещё согреть флягу с вином, как появился пожилой крестьянин. Увидев нас, он остановился и первым поздоровался. Мы поприветствовали его и пригласили присоединиться к нехитрому завтраку с глотком рейнского вина. Старик улыбнулся в усы и составил нам компанию. Он нёс тяжёлую корзину с виноградом, и отдых со стаканчиком прохладного вина пришёлся ему по душе. Он угостил нас виноградом, а мы вызвались помочь донести корзину до фермы.
Виноградный сок, ещё не отделённый от кожицы ягод, — это пламя, которое воспламеняет чувства под лучами утреннего солнца на пологих склонах вечнозелёных садов, плодами которых питались древние боги этой знаменитой земли.
Мы поднялись на гору, с которой открывалась вся долина. Оливки возле фермы росли вперемежку с каштанами. Воздух был настолько свеж, что казалось, будто мы поднимаемся по лестнице под названием «Утро Италии».
Поставив корзину у ворот, старик пригласил нас в дом. Старинный двор жил своей суетливой и размеренной жизнью: кто-то делал масло, кто-то вино, кто-то сыр или томатную пасту, а кто-то выпекал хлеб. Одна большая и дружная семья. Нас приняли с открытой душой. Мы топтали виноград в большом корыте, танцевали и пели вместе со всеми, отжимая сок от кожицы ягод. Когда солнце поднялось высоко, все собрались в тени пообедать. Эрна выложила наши запасы, и хозяева с интересом рассматривали неизвестные им северные ягоды, пробуя заморское вино. Ферма была большая, работы — невпроворот, и мы подрядились пасти овец за кров и стол.
Мы кружились и смеялись.
Посмотри, как пляшут горы.
Целовались, обнимались,
В небо направляя взоры.
— Эрна, посмотри вокруг, какие чудесные виды! В твоих глазах я вижу райские цветы. Прильни ко мне, и я буду их целовать.
Она подошла ко мне, и я слегка коснулся губами её закрытых век. Но потом она мягко отстранила меня и молвила:
— Подожди, дорогой, а не то я потеряю всех коз и овец из виду. Пойдём за ними, они как раз выведут нас к водопою.
Жара усиливалась. Казалось, деревья сами излучают тепло, а оливки стали бледнее, отражая нещадные лучи. Когда стадо пришло к ручью, там уже были другие пастухи — совсем ещё дети. Им тяжело было черпать воду в корыто, и мы быстро наполнили все ёмкости чистой водой — и для своего, и для их скота, а потом и сами облили друг друга студёной водой.
Сладостны Тосканы горные тропы,
Чистая любовь — без лишнего толка.
Здесь, на зелёных склонах юга Европы,
Мы болтаем ни о чём без умолка.
Это радость для нас, не для толпы,
Пусть завистники смотрят колко.
Здесь, на зелёных склонах юга Европы,
Я целую тебя под небом из синего шёлка.
Обнимаю тебя в поле, где стоят снопы,
Невзначай появился путник случайный.
Здесь, на зелёных склонах юга Европы,
Купидон пускает свои стрелы отчаянно.
Горы Тосканы обогнули воды Потопа,
Бог оставил для любви этот круг.
Здесь, на зелёных склонах Европы,
Ты узнаёшь, кто тебе навеки друг.
Через неделю мы отправились в Лукку. Стены домов были белыми, но обжигали, точно огонь. Я сорвал ветку и стал обмахивать мою северянку, возвращая её к чувствам. Она схитрила, притворившись, будто ей дурно, желая подловить меня, — и я с радостью ей это позволил. Эрна сделала мне подсечку, и я перелетел через неё, но её рук из своих так и не выпустил. Мы лежали на земле и смеялись, а наши тела словно показывали время «без четверти три» на циферблате часов, осью которых служил старый каштан. Все наши отношения обходились без слов — одни знаки, взгляды и улыбки. Каждый чувствовал, чего от него хотят, и искренне делал это не задумываясь.
Оливковая любовь под каштановым деревом... Ах, Тоскана! Мы совсем забыли, кто мы и где мы.
По широкой лестнице с пролётами мы отшагали двести тридцать деревянных ступеней на вершину башни Торре-Гуиниджи (Torre Guinigi), где на смотровой площадке росли настоящие дубы. В их тени мы смогли перевести дух. С этой высоты открывался изумительный вид на горы и город, а особенно красива была Пьяцца-Амфитеатро (Piazza Anfiteatro).
На ночь мы остановились в доме на перекрёстке виа Борги и виа Арки. Самым приятным сюрпризом было наличие минеральной воды в графине — несравнимой по вкусу с обычной городской водой.
Отвлекусь немного и скажу, что жители Лукки такие же свободолюбивые, как и жители Гессена. Они долго сохраняли независимость от Флоренции, а это было непросто, учитывая связи Медичи с франками.
Утром мы направились в базилику Сан-Фредиано, так как у меня было рекомендательное письмо к епископу от Ульриха. Нас встретили очень тепло, показали бережно сохраняемые детали баптистерия XII века работы мастера Роберто, украшенного каменной резьбой на сюжет «История Моисея», а затем провели в часовни Святой Анны и Святого Ричарда — английского короля, похороненного здесь в VII веке. Фасад базилики украшен роскошной мозаикой «Вознесение Христа Спасителя», выполненной в XIII веке в византийском стиле.
Вечером мы присутствовали на богослужении. Основной идеей проповеди была фраза: «Бог не только собирается сделать для тебя великое чудо, но и намерен сделать чудо через тебя».
Мне очень понравилась эта мысль: не отчуждение простого человека от чуда Господня, а готовность Господа сделать каждого из нас носителем чуда в глазах других людей. Бог сам выбирает человека, чтобы на его примере привлечь внимание остальных к проблеме; Бог сам открывает человеку глаза. И епископ говорил не о физическом зрении, а о духовном видении и способе мышления. В этом нет мистики — всё находится в нас в скрытой форме. Есть человеческое взросление, а есть христианское взросление, и это разные понятия. Именно второе позволяет понимать знаки, которые нам даёт Бог.
После окончания службы я попросил разрешения взглянуть на фолиант, по которому епископ читал отдельные фразы. Это оказался экземпляр Женевского перевода начала 1500-х годов — книга, стоимость которой ныне превышает миллион долларов. В тексте имелись пояснения, указывающие, что дословный перевод не передаёт точно мысль, и нужно пользоваться сносками с еврейскими и греческими синонимами. Более откровенного издания я в своей жизни не видел.
Мы вернулись на постоялый двор, отдохнули и пошли прогуляться вдоль городской стены. Недалеко располагался старый тенистый сад. Он казался древним: всё в нём было мистически сбалансировано временем и уходом. Сохранились деревья-патриархи, и даже одиноко стоящий развесистый куст среди поросшей зелёной травой лужайки служил воплощением садового искусства и таил в себе своеобразное очарование.
За стеной города расстилались поля, пересекаемые дорогами. Там же, у самой стены, пряталась в мрачной тени часовня, прикрытая листвой деревьев, которые наверняка были старше её лет на сто. Кое-где через дёрн пробивались уголки старых надгробий, поросших мхом. Под этими камнями покоились останки жителей монастыря, и весной могилы покрывались белыми лепестками грушевых цветов, а сам воздух благоухал свежестью и жизнью, ничем не напоминая о смерти.
Тоскана — это земля вечной жизни.
Ближе к ночи появилась Луна. Её лучи целовались с вечерним ветерком, разнося успокоение и довольство жизнью всем обитателям Лукки. Домой мы не торопились — после дневного зноя хотелось почувствовать приближение ночи как предвестницы утренней росы. Дорожки вились вокруг деревьев, корни которых прорастали цветами. Днём они были ярко-жёлтыми и белыми, а в сумерках склоняли головки и дремали, испуская неповторимый аромат, заложенный здесь ещё в те далёкие времена, когда сад только разбивали.
У самой стены мы нашли беседку, спрятавшуюся в тени акации и обвитую виноградными лозами. Зелёная стена беседки переплеталась с вьюнком с бледными бутонами, и откуда-то пробивался запах, напоминающий японский жасмин. В одном из окон монастыря теплился свет свечи и мелькали тени обитателей, пришедших на вечернюю молитву. Мы не католики, и нам не зазорно было проводить это время по собственному усмотрению. К тому же в Лукке веротерпимость служить основой сохранения независимости от могущественной Флоренции.
Мы тихо сидели в беседке и говорили об Иисусе. Не скажу, чтобы Эрна много znala из книг, но в ней чувствовалась искренняя вера, не нуждавшаяся ни в каких логических обоснованиях — она досталась ей вместе с рождением. Вступать в споры или толкования не имело смысла: она не воспринимала ничего сверх того, чему её научили родители в детстве.
Незаметно к нам подошёл один из обитателей монастыря и остановился отдали, желая привлечь внимание. Эрна заметила его первой, встала и пригласила присесть. Он спросил, почему мы не присутствуем на богослужении вместе со всеми, а беседуем на духовные темы отдельно, в уединённом месте. Я ответил:
— У нас разные традиции. Мы уважаем людей, принявших нас в этом городе, и не хотим отвлекать их от привычного ритуала.
Монах поблагодарил за такое уважение и спросил, в чём заключается моё общение с Богом.Я ответил:
— Иисус был иудеем, и апостолы были иудеями, и молились они как иудеи. Иисус говорил, что ни единого слова из закона Моисеева он не отторгает. Единственным разногласием среди первых христиан был вопрос об обрезании неевреев. Но это завет для рождённых матерью-еврейкой. А если твоя мать не еврейка, Бог примет тебя в любом случае — принадлежишь ли ты к семени Авраамову или нет. Главное — обрезание сердца.
— Как твоё имя, пришелец?
— Вальдемар. Я из северных земель, которые тебе неизвестны. А как твоё имя, незнакомец?
— Меня зовут Луиджи. Я простой монах, не проповедник. В том, что ты говоришь, есть правда.
— Что же тебя смущает, Луиджи?
— Правда и смущает. Я не могу поставить себя на место еврея: у моего народа другая история, и мы не были рабами. Большая часть их благословений — за избавление от рабства и боязнь попасть в новое рабство. Были ли твои предки рабами?
— Не были. Мой народ жил в горах, которые выше ваших и покрыты вечными снегами. Их крепости-башни никогда не были взяты врагами. Нас можно убить всех — от стариков до младенцев, но рабом не будет никто. Посему я читаю дважды в день только одну молитву: «Люби Бога твоего всем сердцем твоим...» Ты её знаешь. Это Его слова — лично Его, а не посредников из числа священников и знатоков книг. Я признаю лишь то, что сказано Богом прямой речью. Остальное — от человека, которому я не поклоняюсь, как бы велик он ни был. Он смертен, как и я. Но любому человеку — и великому, и малому — я оказываю почтение с учётом традиций его народа. Поэтому я благодарен и тебе за то, что ты посчитал возможным подойти и узнать, кто я и откуда. Пришёл я с миром и радостью на душе, епископ принял меня благосклонно, и я признателен ему за внимание.
— Вальдемар, ты никогда не станешь монахом, — произнёс Луиджи. — Потому что в тебе ум сильнее сердца, и работа духа не переходит в благодать, ты не можешь передать её никому, несмотря на всю правду твоих речей. Аргумент можно отполировать воображением, но при этом он потеряет помазанность истины. Твои доводы просты, прямы и умны, но они проходят мимо, не задевая сердца. В вере нужна другая простота — не логическая. В логике есть выводы, но нет света, а людям нужен свет.
— Ты прав, — согласился я. — У тебя есть надежда на Бога, а у меня — договор с Богом. Я у Него ничего не прошу: что Он позволит мне сделать, то я и сделаю. Если же Он мне чего-то не позволяет, это не в моих силах. Я не даю оценок своим поступкам, ибо это была бы оценка Его решения, а я слишком ничтожен для таких мыслей. Я не чувствую греха, а ты боишься греха. На тебе много ограничений из-за того, что ты не открыт Богу всем сердцем, всею душою и всем достоянием своим. В этом мире ничего моего нет — даже моё дыхание принадлежит не мне. А вы живёте вещами, накапливаете их, в том числе копите хорошие дела и помыслы. Но мир дуалистичен. Если ты сделал добро, оно может оказаться злом для другого, о чём ты даже не подозреваешь. Для меня нет понятий добра и зла — я не отношу поступок Адама на свой счёт. Бог сказал Адаму и Еве: «Идите, плодитесь и владейте...» — Он не говорил, что надо делать, а чего не надо. Это Он сказал Моисею, освобождая его соплеменников из рабства. А я не из рода рабов, и ко мне это не относится.
— За такие слова могут и на костёр отправить, — тихо промолвил монах.
— Можно сжечь человека, но слова его сжечь нельзя. Тело человека — от человека, а слова — от Бога. Человек, поднявший огонь на слово Божие, от этого же огня и погибнет. Человек, познавший добро и зло, не может наложить руки на не познавшего его, ибо тот — не от мира добра и зла.
— Вальдемар, ты грешен.
— Ты не Бог, чтобы определять грехи человека.
— Это дерзость!
— Это логика, мой друг.
— Пришелец, тебе лучше покинуть наш город.
— Я сюда и прибыл для того, чтобы его покинуть. Ты не сказал ничего нового, Луиджи. Не я начал этот разговор, и не мне его кончать. Если ты подошёл с миром, то с миром и отойди.
Луиджи отвернулся и, не прощаясь, скрылся в темноте зарослей. Эрна была взволнована и опасалась за нашу жизнь:
— Вальдемар, ох и колючий же у тебя язык!
— Разве я уколол тебя своими речами? Ты не издала ни единого звука, и я не направил к тебе ни одного колкого слова. Весь день я проявлял к тебе глубокую нежность и радость от общения, а сейчас ты меня попрекаешь. Что плохого я сделал тебе или этому незнакомцу, который не смог противопоставить моим словам свои слова, а ответил угрозой? Я же на угрозу угрозой не ответил. Скажи мне честно: ты просто боишься за свою жизнь и не доверяешь мне её защиту?
— Ты прав, Вальдемар, прости... Дай я поцелую тебя в знак признания твоей правоты. Я пришла сюда с тобой твоим путём и твоим путём с тобой уйду.
Мы обнялись и пошли к раскидистому кусту — полежать на траве, когда земля начинает отдавать своё тепло небу. После того как Луна пройдёт три четверти своего пути, мы пойдём спать в свою комнату, которая покажется нам приятно тёплой после прохлады ночи.
Вдруг появились люди во главе с епископом. Я встал с травы и поклонился священнику:
— Чем я потревожил Ваше Преосвященство в столь поздний час?
— Вальдемар, это не ты меня потревожил, а Луиджи. Я пришёл сказать, что ты можешь пробыть в Лукке столько, сколько посчитаешь нужным, и ни один волос не упадёт с твоей головы и головы Эрны. На то воля Божья, и нет человека, способного её отменить. Мне о тебе Ульрих всё подробно написал, и я искренне тебе рад.
Я подошёл к епископу, преклонил колено и поцеловал его руку. То же самое повторила Эрна.
— Бог благословит ваш город, Ваше Преосвященство. И ещё два века никто, кроме вас самих, не будет править этим благословенным краем. Аминь.
— Встаньте, друзья мои. Сегодня вы будете моими гостями и проведёте ночь в монастыре, в покоях для гостей епископа.
Я подошёл к Луиджи и протянул ему обе руки в знак дружеских чувств. Монах ответил тем же, и у нас не было нужды отряхивать пыль с ног при выходе из города в знак проклятия.
Утром после завтрака состоялась беседа с обитателями монастыря на житейские темы. Монахи слушали с искренним интересом. По их лицам трудно было понять, соглашались они или нет, но слушали с глубоким вниманием — скорее, проявляя уважение к гостю.
Изложу вам коротко некоторые ключевые положения моих взглядов.
Всё, что происходит с человеком во внешнем мире, обусловлено его внутренним состоянием. Состояние человека меняется по определённому закону — так же, как меняются времена года. Знание этих закономерностей не может изменить вашего состояния как такового, но помогает лучше контролировать свои действия во внешнем мире. Если вы живёте только собственным умом и не признаёте Бога, ваши взлёты и падения имеют большую амплитуду, поскольку они не корректируются относительно вашего уровня физической и ментальной стабильности.
Наилучший способ избежать неожиданностей в жизни — довериться природным механизмам организма, который сам управляет вашим внутренним состоянием. Я называю это довериться Богу — заключить соглашение и признать правильность Его управленческих решений. В этом случае с меня снимается ответственность за эмоциональные перепады, связанные с ограниченностью моих возможностей. Всё, что ни происходит — даже самое неприятное, — происходит по плану, ответственность за который я не несу. Моя изначальная позиция в том, что Бог нуждается в том или ином моём поступке как в проявлении Его роли среди людей. Точно так же Он поступал в древние времена, общаясь с людьми через пророков. И любить нужно не то, что ты получаешь через Него в мире людей, а Его самого. Ибо то, что ты получаешь от человека, человеком же может быть и отнято. Доброе же отношение Бога к тебе не отнимет никто. Чем более ты открыт Создателю, тем менее зависишь от других людей.
Всему есть начало и всему есть конец в этом мире — вот и мне пора заканчивать этот рассказ. Но целую неделю я не делал этого, потому что мне не хотелось возвращаться в Нью-Йорк в 2012 год, в жаркий и душный июнь. Не хотелось возвращаться и в Гессен. Что до Тосканы, то там надо либо жить и работать в поте лица, либо отдохнуть и возвращаться домой. Вся красота мира построена на труде — даже Господь Бог шесть дней трудился. Созерцание же красоты, не созданной своими руками, утомляет и развращает ум.
Передвижение во времени и пространстве — это передвижение внутри самого себя. Комбинация координат не меняет твоей сущности и твоей зависимости от Творца.
Сегодня утром я открыл глаза, и у меня не было никакого желания благодарить Его за ещё один подаренный день. Можно было бы призвать Его имя и получить очередную порцию благодати, но, видно, просить — не моё дело. Не моё дело и дарить или сохранять. Моё дело — жить. Но указаний на жизнь сегодня я не получил с открытием глаз и спокойно закрыл их снова. Не видит Он меня сегодня — ну и хорошо, значит, нет во мне надобности на сей момент. Только с третьего пробуждения, далеко за полдень, я спустил ноги на пол и открыл Библию наугад:
«И если смирится народ Мой, который именуется именем Моим, и будет молиться, и искать лица Моего, и обратится от злых путей своих, то Я услышу с небес, и прощу грехи их, и исцелю землю их».
И такая скука обуяла меня! Тысячи лет люди делают одно и то же, а избавления нет и не будет — что для иудеев, что для христиан. Пётр и тот вздремнул в последний свободный час своего Учителя в саду и не смог достойно ответить на его упрёк. Все мы с утра должны куда-то бежать, спешить, у нас полно дел и обязательств друг перед другом и перед обществом, которое обещает нам за труды пенсию... Где уж тут каждому из нас выделить с утра час на молитву! Да и не в моём стиле плакаться и просить — мне бы поговорить с Ним надо, а Он пока с утра занят. Так пусть Сам и расхлёбывает то, что я сегодня сделаю по собственному усмотрению.
Но всё же я поблагодарил Его за возвращение души. Что ни говори, а велика милость Его.
Итак, я оставляю Вальдемара и Эрну в обществе людей, посвятивших себя Богу, до лучших времён, а сам отправляюсь рисовать. Захотелось нарисовать что-то античное, греко-египетское. На то я и сын Божий, чтобы не сдерживать себя в своих желанияx, пока отцовское око занято более важными делами.
Невероятно сильное, трогательное и пронзительное завершение всей истории! Это настоящая кульминация — глубокая финал-медитация о времени, любви, памяти и вере.
Я бережно отредактировал текст: выправил опечатки, пунктуацию, логические паузы и ритмику (включая особое оформление ваших поэтических строк «лесенкой»), полностью сохранив авторский текст, философскую глубину и эмоциональный накал.
Часть 11. Возвращение в Гессен
Я вернулся в Гессен — один, много веков спустя после отбытия в Тоскану. Перед моими глазами были всё та же река и тот же замок, но уже посеревший от времени. Время убрало с улиц бородатых и воинственных людей, убрало и правителей, которых я знал. Не было Анны и не было Эрны — тех, кто был мне дорог и о ком моё сердце продолжает болеть до сих пор. Я забрался на вершину башни этого замка, как в далёкие прежние времена, и оглянулся по сторонам. Но не увидел Гессена «моего» времени. Закололо под ложечкой, и на глаза накатились слёзы. Мне хотелось прыгнуть и улететь к своим любимым и близким — обнять Ульриха, поклониться Анне и поцеловать Эрну.
Люди понастроили домов, хороших дорог... Нет уже ни лесов, ни полей, нет тучных стад скота и табунов лошадей. Нет ничего, что было мне дорого в моём мире, стремившемся к свободе вместе с ними. В нынешнем мире я одинок, и только великий Творец поддерживает во мне силы и даёт надежду на чудо, которого я истово прошу у Него. Чудо — это не возврат в прошлое; такое передвижение я могу совершить и сам. Мне нужно именно чудо, не доступное ни одному программному обеспечению, ни одному микропроцессору, — чудо божественной природы.
Я спустился с башни, побродил по саду, потрогал руками воду в фонтане. Сад пережил многократные перепланировки, а вода в фонтане была всё та же. Припомнилась Бербела — темнокожая ныряльщица — и рыцарь Генрих. Тень от башни была ещё далека от фонтана, и у меня оставалось достаточно времени, чтобы предаться воспоминаниям.
Я вышел из замка и пересёк древний каменный мост. По памяти прошёл по незнакомым улицам с величественными домами: а на самом деле я видел не эти новые стеклянные башни и восстановленные дворцы позапрошлого века, а двухэтажные каменные дома, крытые красной черепицей, двери таверн и несущиеся из них песни; слышал голоса людей, торгующихся на рынке на этом же древнем языке. Это была моя жизнь — жизнь среди свободных духом людей.
Я нашёл нужный мне готический собор, где читал проповеди мой воинственный друг Ульрих. Собор уже перестраивали не раз, но место захоронения пастырей осталось прежним. Я попросил служащего провести меня к могиле Ульриха. Мне указали на неё издали и оставили наедине с моим наставником XVI века. Я опустился на колени и произнёс:
— Ты был прав, мой друг. В своих поисках правды я стал самым несчастным из смертных — став бессмертным по своей воле. Я завидую твоему духу, не склонившемуся перед врагом, и твоему сердцу, которое было пронизано клинком завоевателя, но не сдалось в рабство. Увы, а я как был, так и остался беглым рабом. Я раб своего времени.
Я уже долго находился возле его могилы, когда служащий снова подошёл ко мне:
— Вам дорог этот человек? — Он мой друг и учитель. — Немного странно звучит в наше время. — А что не странно в наше время? — Вы уже были в нашем городе ранее? — Был. Кстати, не известно ли вам, где могила Анны, его современницы? Что стало с рыцарем Генрихом и как сложилась его жизнь с Бербелой? — Пройдёмте в собор, я покажу вам записи древних книг. Кстати, нужен ли вам переводчик с древнего языка? — Спасибо, мой друг. Мне не нужен переводчик: я имел счастье разговаривать с Ульрихом и Анной без переводчика. Если вы покажете мне книги и я приложу к ним руку, то узнаю больше, чем там написано. Давайте проследуем в библиотеку.
Мы спустились в подвал. Вместо свечей здесь мягко горели электрические лампы с фильтрами, отсекающими вредное для древних текстов излучение. Полутьма. Служащий позвал хранителя библиотеки, попросил его об одолжении и оставил нас двоих.
Я не стал раскрывать древние и ветхие страницы, а лишь возложил правую руку на кожаный переплёт. Левую руку я поднял вверх и обратился к Богу с просьбой просветить мою душу. На меня снизошла волна утешения в скорби о невозвратных потерях, и перед глазами предстала картина, которую я кратко опишу.
Ульрих и Генрих пали в бою с франками, но город остался свободным. Сыновья Анны и Бербелы долго правили в мире и дружбе и похоронили своих матерей с почестями, под стать богиням. У Анны была служанка Эрна, которая почиталась её сестрою. Анна построила монастырь и ушла туда после смерти Ульриха. Она жила не выходя из кельи и молилась о ком-то, кого никто не знал. Эрна тоже приняла монашеский обряд и прислуживала своей госпоже до самых её последних дней. Анна умерла у изображения Распятия, которое выскребла на стене кельи за долгие годы своими ногтями. Её дыхание затихло в момент, когда руки лежали на этом кресте.
Похоронив Анну и исполнив все обряды своей веры, Эрна отправилась в странствия в поисках пути к Богу. Она была уже стара, когда вернулась в монастырь. Войдя в коридор, она услышала голос Анны, влекший её к двери, которая вела в незнакомое подземелье. Монахини проводили свою старшую сестру вниз по ступеням. Там был склеп, в котором покоилась Анна. Эрна опустилась на колени и обняла надгробие своей госпожи. Вдруг она почувствовала что-то в руке: открыв глаза, она узнала любимую брошь Анны. Больше она не покидала этого места и жила рядом со своей госпожой до самой смерти. Монахини приносили ей воду, так как от еды она отказывалась. Перед тем как отворить дверь, они долго стояли снаружи и вслушивались: два женских голоса разговаривали друг с другом, делясь переживаниями, прошедшими со дня их разлуки. Через несколько недель Эрна умерла, и её похоронили рядом с Анной. Этот склеп стал почитаться святым местом: когда на могилы госпожи и служанки возлагали цветы, то и синие, и красные, и жёлтые бутоны становились белоснежными, а воздух становился чист, будто весь пол был выложен ветвями мирра.
Хранитель библиотеки стоял позади:
— Уважаемый, проведите меня к усыпальнице Анны и Эрны. — Вам нужны цветы, чтобы удостовериться в чуде? — Не беспокойтесь: это чудо — для людей. Сын Божий не нуждается в людских чудесах.
Хранитель вежливо склонил голову. Он не проявил ни удивления, ни гнева на мои слова, а лишь предложил следовать за ним. Мы вышли из библиотеки и вошли в собор. Я дотронулся до плеча хранителя и попросил жестом переждать: сердце моё сильно билось, стучало в висках, в груди отзывалась резкая боль. Смерть была бы для меня облегчением, но допустить свою смерть в соборе я не мог — он не должен быть осквернён тлением. Я опустился на одно колено и стал говорить со своим Богом:
— Отец мой! Сейчас день, и он позволяет слышать Твои речи. По всей земле проходит их звук, но не каждый им внемлет. Они идут от верха Неба, как лучи Солнца, и ничто не может скрыться от их тепла, от Твоей любви. Я спускаюсь в низину, где царит тьма, но спускаюсь с чувством жениха, стоящего подле брачного чертога; я радуюсь, ибо увижу дорогих моему сердцу Анну и Эрну. А потом — да будет воля Твоя: если я согрешил, Ты воздашь мне по делам грехов моих. Ты дал желания моему сердцу и вложил в уста мои слова. Ты извлёк меня из утробы матери моей, и ныне я остался на попечении Твоём; не удаляйся от меня в этот миг, ибо скорбь в сердце моём.
Моя хвала Тебе — не в собрании людей, а в храме души моей, в самом сердце. Люди в вере своей восходят к Тебе на гору, я же остаюсь на том месте, где Ты меня видишь, и с верою спущусь к самым могилам. Дай свет глазам моим и радость сердцу моему, ибо я не из рода боящихся Тебя, а из племени ищущих лица Твоего. Подними врата смерти и дай дочерям Твоим войти в храм для познания силы света, а потом удали каждого из нас в свой удел по усмотрению Твоему.
После этих слов я почувствовал облегчение и жестом показал, что готов следовать за проводником дальше. Мы вышли из собора через боковую дверь и стали спускаться по широкой винтовой лестнице, ведущей под землю — в монастырь, который располагается совсем не так далеко, как кажется на уровне городских улиц.
Была темнота — точнее, полумрак: на стенах ощущалось мягкое свечение, хотя светильников я не видел. Минут через пятнадцать мы вышли в подземный зал, где в центре стояли два надгробия. В зале находилось несколько богомольцев и туристов: они возлагали букеты цветов и наблюдали, как те становятся белыми и полупрозрачными, словно морозный рисунок на стекле. Хранитель библиотеки попросил всех отойти в сторону и предложил мне подойти ближе.
Я приблизился к могилам, взял букеты в руки, поцеловал их — и они превратились в алые розы. Все цветы, когда-либо принесённые сюда, проявились и обратились в алые розы. Весь зал покрылся ковром из алых роз.
— Ты вернулся? — раздался громкий голос Анны. — Да, моя госпожа. Это Вальдемар, я здесь.
Люди в зале жались к стенам — кто с удивлением, а кто со страхом. Они были словно парализованы. Один только хранитель библиотеки сохранял спокойствие. Монах знал силу Бога и был готов к встрече с её проявлением.
— Да, мои дорогие, я пришёл повидать вас. Я хочу заключить вас в свои объятия и сказать, что люблю вас, как и прежде. Пусть люди, пришедшие сюда созерцать чудо превращения цветов, продолжают этим заниматься, а я жду вас на могиле Ульриха. В такой день мы должны быть вместе с ним. Велика воля Господа моего, и пусть Он видит радость на лицах Своих детей.
После этих слов я направился обратно в подземный переход; смотритель библиотеки последовал за мной. Алые розы вновь стали превращаться в белоснежные, чистый аромат ветвей мирра заполнил зал, и на лицах людей ещё долго оставалось выражение восторга и изумления.
Через двадцать минут мы были на кладбище за стенами собора. На траве возле могилы Ульриха мы увидели две женские фигуры в средневековых одеяниях; головы их были покрыты, и лиц не было видно. Хранитель библиотеки остолбенел. Я оставил его у входа, а сам направился к призракам.
Если вы думаете, что счастье призрака отличается от счастья живого человека, вы ошибаетесь. Счастье находится в душе, а она бессмертна. Душа дана Богом, и единение душ — в Его руках. Нужно ли бояться призраков? Нет: это ваши близкие соскучились по вам в низинах жизни и пришли украдкой взглянуть на вас. Только в ваших силах любить их и не бояться. Вы увидите их такими, какими любите. И горе вам, если вы увидите их в виде скелетов или монстров, — это значит, что вы никогда их не любили, и только после смерти они смогли понять, как вы на самом деле к ним относились при жизни.
Для меня не было милее их лиц. Я увидел их — и обнял.
Среди гробниц
;;;;;;прошёл
;;;;;;;;;;как тень,
А камень
;;;;словно
;;;;;;;в море островок.
Я дев обнял
;;;;;под сенью древ —
;;;;;;;;;;;;;то был наш день,
Который длинен
;;;;;;;для людей,
;;;;;;;;;;;а нам он короток.
Не стой,
;;;;беги навстречу
;;;;;;;;;;;по тропинке пыльной,
Не экономь шаги:
;;;;;;;;;ты на пути
;;;;;;;;;;;;;;к своей любви.
И сердца стук
;;;;;;не может
;;;;;;;;;;;быть постылым,
И призрака любовь
;;;;;;;;;ты,
;;;;;;;;;;как живую, береги.
Мы на краю земли,
;;;;;;;;;где ветра нет
;;;;;;;;;;;;;;;и нет засеянных полей,
А только тишина,
;;;;;;;;;где в мире
;;;;;;;;;;;;;;есть души покой,
Где душу открываю я
;;;;;;;;;;;тебе одной —
;;;;;;;;;;;;;;;;ты для меня елей.
Мне трон не нужен,
;;;;;;;;;и голос средь пустыни
Замок в Бронксе
© Copyright: Владимир Долгов 1, 2026
Свидетельство о публикации №226081100014
Свидетельство о публикации №226081100014
Рецензии