Ироничный Сталкер на руинах смыслов

Книга Мансура Вахитова «Бумеранг» не просто сборник стихотворений, а довольно цельное по внутренней логике произведение — книга о памяти, времени, вине, смерти, историческом повторении и человеческой попытке оставить после себя след.
Ниже — глубокий литературоведческий разбор именно по текстам книги.
В художественной вселенной Вахитова время редко движется линейно. Оно петляет, совершает кульбиты и стремится к реверсу.
В «Заповедном прошлом» герой буквально мечтает перепрыгнуть турникет метро, чтобы вагон проскочил «анфиладой незримых порталов» и на «ускоренном реверсе» отмотал годы к началу. Здесь возникает фантастическая возможность буквально вернуться в прошлое, а история превращается в пространство, которое можно было бы переиграть.
Но самое важное — герой понимает, что одного знания недостаточно:
«у грядущего шанс наступить, совершившись иначе».
То есть история для Вахитова — не музей. Это незажившая рана, которая продолжает формировать настоящее.
Отсюда одна из центральных мыслей книги: человек обречён возвращаться к тому, что не сумел понять.
И здесь «Бумеранг» — очень точное название.
В «Septembribus» прошлое застывает в «темпоральном трансе», а привычный быт уподобляется «милосердной горроте», медленно казнящей человека.
Время у Вахитова так же стихия, которая «сливает» целые эпохи, веру и человеческие судьбы, словно воду из божественного коромысла.
Пространство в стихах жестко привязано к реальным топонимам (Уфа, Москва, Тула, Акмолинск, Нерюнгри, Тюратам), но все они превращаются в узловые точки личной и национальной трагедии.
Акмолинск стягивает к себе «трактовые пути» всей российской истории — от Петра I и Ленина до страшного морока АЛЖИРа.
Степной Тюратам (Байконур) в одноименном стихотворении предстает не парадным фасадом советской космонавтики, а изнуряющим, пахнущим махоркой и камамбером пространством, где «пуповину рвя», человечество устремляется в космос из «суглинков казахских», пока внизу «чумазый [ребенок] несётся: ";ни! ;ни!"».
Автор не занимается реконструкцией истории. Он делает другое: сталкивает разные эпохи лбами.
В «АЛЖИРе» историческая память превращается почти в физическое ощущение:
«а у меня под ложечкой предательски сосёт».
Это очень характерный для Вахитова приём: большая история переводится в телесное, бытовое, почти физиологическое ощущение. Историческая трагедия не просто осмысляется — она болит.
Именно поэтому его исторические тексты нельзя назвать исключительно гражданской лирикой. В них есть гораздо более сложная проблема: что происходит с человеком, когда история становится его личной памятью, даже если он сам её не пережил?
«Бумеранг» — стихотворение-программа всей книги
Самоимённое стихотворение необычно устроено. В нём бумеранг возникает как древнейший механизм человеческой воли, а затем превращается в метафору действия, которое после запуска невозможно отменить.
Очень важна финальная мысль:
«может быть, уже где-то в семнадцатом…
прошуршит за спиной ненавязчиво и зарядит
в затылок тебе».
Это практически формула всей книги.
Поступок может пережить своего автора.
Человек бросает в мир слово, идею, насилие, любовь, произведение искусства — и спустя десятилетия или столетия оно возвращается уже в совершенно другой исторической ситуации.
Поэтому бумеранг у Вахитова — это одновременно: историческая закономерность; моральная ответственность; память; причинно-следственная связь; искусство; судьба.
И, пожалуй, самое интересное: поэт сам является участником этого механизма. Он бросает в будущее свои стихи и не знает, куда они вернутся.
Автор существует одновременно в нескольких культурных эпохах.
Вахитов — поэт очень плотной культурной памяти.
В одном пространстве его текста встречаются: Данте; Маяковский; Гоголь; Вольтер; Альбинони; буддийские божества; Адам и Ева; Герострат; Моцарт; The Beatles; советский быт; советский космос; современная массовая культура.
Это не случайная эрудиция.
Автор создаёт интертекстуальную вселенную, где культура человечества становится единым разговором.
Например, в «Слушая Альбинони» XVIII век нужен не для исторического экскурса. Через музыку Вахитов размышляет о судьбе искусства: что останется от человека спустя двести лет? Может ли произведение пережить автора? Может ли случайно найденная рукопись вернуть имя из небытия?
То есть Альбинони здесь становится собеседником Вахитова.
Буддийские мантры и образы бодхисаттв («Мантра», где Амитабха, Ваджрасатва и Амогасиддхи становятся проводниками угасающей души).
Цитаты и отсылки к классикам — от Данте Алигьери до Гоголя (в стихотворении «Никоша» личная трагедия автора рифмуется со всесожжением второго тома «Мёртвых душ»).
Массовую культуру: от песен The Beatles («Michelle») в стихотворении «А на правом плече ангел...» до кинематографа в «Форрестгампном» и «Пингвинах мистера Поппера». Поп-культура здесь — это не упрощение, а новый способ говорить о вечном дефиците любви и тепла.
Поэт часто заглядывает за край человеческого существования.
Самая сильная тема — страх исчезновения.
Мне кажется, это один из глубинных пластов книги. Внешне стихи очень разные. Но снова и снова появляется одна мысль: человек смертен, а память ненадёжна.
Очень точно это звучит в «Бесёдке». Автор ищет фамилию человека на кладбище исчезнувшего села. От человека осталась фамилия, но даже она почти растворилась. А вслед за человеком исчезло целое пространство:
«Пять дворов пустых».
И затем появляется страшная формула:
«Изъятые историей страны,
как щепки на заброшенных делянках
пропавшие — забыты без затей».
Это уже не просто стихотворение о заброшенной деревне. Это онтологический страх небытия: что если исчезнет не только человек, но и память о том, что он вообще существовал?
Отсюда понятен и интерес автора к Маяковскому, Гоголю, Герострату, музыке XVIII века.
Все они — разные варианты ответа на один вопрос: что сильнее — смерть или память?
Интересно рассматривать парадокс Герострата в одном из концептуально важных стихотворений — «Герострат не исчез».
Парадокс в том, что храм исчез, цивилизация исчезла, эпоха исчезла — а человек, который хотел остаться в истории благодаря разрушению, остался.
Получается страшная инверсия: красота исчезает, разрушитель остаётся.
И это напрямую связано с названием книги.
Герострат — тоже своеобразный «бумеранг»: поступок, совершённый в прошлом, возвращается через века и продолжает работать в настоящем.
Но здесь Вахитов задаёт ещё более неприятный вопрос:
а не награждает ли сама память зло тем, что сохраняет его?
Поэт у Вахитова — не пророк, а свидетель
Это важное отличие его лирики от традиционной гражданской поэзии. Он не становится над историей и не говорит: «я знаю истину». Наоборот, герой часто оказывается растерянным, ироничным, сомневающимся.
В «Молитве бестолковых» человек обращается к Богу почти с бытовой интонацией: «Господи, скажите Слово мне!»
Но одновременно современный человек уже прошёл через телескопы, ракеты, научное знание и неверие. Он хочет доказательства Бога, но понимает абсурдность собственного требования.
Получается характерный для книги конфликт: разум знает слишком много, чтобы верить просто; душа знает слишком мало, чтобы не верить.
Еще одна очень сильна тема Бога, но Бог здесь не догма.
Вахитов постоянно разговаривает с Богом. Однако его Бог не похож на абстрактного церковного Бога.
В «Ночи на небесех» Бог буквально лепит человека из глины, устаёт, спорит со Светоносцем, устраивает почти домашнюю сцену. Возникает даже юмор.
Но за этим юмором находится серьёзная философская проблема:
а действительно ли человеческое счастье возможно в раю?
Светоносец шепчет людям о человеческом счастье, и оказывается, что даже вечность может стать мучительной.
Это очень неожиданная мысль: вечность без возможности выбора может оказаться разновидностью ада.
Рай и ад у Вахитова находятся не там, где мы привыкли их искать. Эта тема развивается и в «Мантре».
Там смерть становится не окончанием, а переходом. Тело постепенно исчезает, а душа проходит через цветные, почти космические состояния.
Очень важно, что автор не ограничивается православной или христианской образностью. Он обращается к буддийской системе — Авалокитешвара, Вайрочана, Ваджрасатва, Ратнасамбхава, Амитабха, Амогасиддхи.
То есть мировоззрение книги синкретично.
Вахитов словно говорит:
человечество придумало множество языков для разговора со смертью — но сама смерть остаётся общей.
Поразительно соседствуют высокая философия и бытовой абсурд. Это, пожалуй, одна из самых узнаваемых черт авторского почерка. Рядом существуют: Данте — Маяковский — Гоголь — буддизм — Альбинони
и одновременно: оргазм — пуделёк — пингвины — револьвер — рынок — пьянка — бытовые разговоры.
И это не разрушает книгу. Наоборот, создаёт её особую температуру. Автор принципиально не разделяет высокое и низкое. Для него человеческое существование состоит одновременно из метафизики и физиологии.
Человек может рассуждать о Боге и тут же думать о теле. Может помнить историю и одновременно говорить языком бытового анекдота.
Это очень русская традиция — от Гоголя до Булгакова, но у Вахитова она получает современную, постмодернистскую форму.
Постмодернистская природа книги.
Я бы определила «Бумеранг» как интеллектуальную постмодернистскую поэзию с сильным экзистенциальным ядром. Почему?
Потому что автор постоянно: цитирует; переиначивает; сталкивает культурные эпохи; использует чужие персонажи; играет с жанрами; смешивает высокий и низкий стили; вводит иностранные языки; использует научную и историческую терминологию; превращает известные культурные образы в собственные метафоры.
Например, «Никоша» — это одновременно Гоголь, его биография, Рим, Via Margutta, мотив смерти и авторское самоотождествление с другим писателем.
Это уже не просто стихотворение о Гоголе. Это разговор одного писателя с другим через границу смерти.
Очень важно отметить черту — интеллектуальная игра.
Вахитов любит демонстрировать, что язык способен делать неожиданные повороты.
У него возникают: «Форрестгампное», «Septembribus», «WM», «Никоша», «Тюратам».
Названия сами становятся частью художественной игры.
Особенно интересно «Форрестгампное»: название отсылает к популярной культуре, а внутри — совершенно философское стихотворение о человеке, который пытается убежать от себя и догнать себя одновременно.
Это характерный приём автора: массовая культура становится дверью в метафизику.
Но за всей интеллектуальностью скрывается очень человеческая тоска
И это, на мой взгляд, самое ценное.
Если убрать Данте, Альбинони, Герострата, буддизм, Маяковского, космос и исторические аллюзии, останется человек, который боится: быть забытым; не успеть; прожить не свою жизнь; потерять любовь; не понять Бога; умереть; оказаться нелюбимым; оказаться ненужным.
В стихотворении «не быть» смерть вообще подана почти буднично:
«Жизнь, не цепляясь, просто отпустила: ей всё равно, что я могу “не быть”».
Это очень сильная формула. Не смерть страшна сама по себе. Страшнее мысль, что жизнь может спокойно продолжиться без тебя.
Любовная лирика тоже оказывается философской.
«Неудавшаяся “Валентинка”» на поверхности — история измены.
Но финальный вопрос:
«если моей милой хорошо,
то почему должно быть плохо мне?»
переводит стихотворение совершенно в другую плоскость.
Что такое любовь? Обладание? Верность? Самоотречение? Способность желать счастья другому независимо от себя?
Автор доходит до почти невозможного нравственного максимума:
«обожествить, не замечая грязь».
Но тут же возникает сомнение: возможно ли это для обычного человека?
Именно поэтому любовная тема в книге не изолирована от философской. Она продолжает главный вопрос сборника:
может ли человек выйти за пределы собственного эго?
Самая неожиданная линия — тема милосердия.
«Пингвины мистера Поппера» на первый взгляд кажется почти абсурдной фантазией. Но смысл там очень серьёзный. Человеку предлагается:
«Заведите собаку, кошку, хоть крысу белую,
даже женщину, ежели сердце вместит её».
То есть забота о другом существе становится способом спасти собственную одичавшую душу.
И здесь снова появляется бумеранг:
ты спасаешь другого — а на самом деле спасаешь себя.
Это, пожалуй, одна из самых светлых идей книги.
«Тюратам» — одно из ключевых стихотворений книги.
Потому что здесь личная биография соединяется с историей огромной страны.
Поезд, Казахстан, степь, комсомолка Лиличка, отец-пилот, космос, Байконур — всё это оказывается частью личной истории.
И финал:
«Мне пылить ещё голыми пятками, истирая
суглинки казахские,
прежде чем обернусь ликом к звёздочкам,
осознавая себя».
Это уже не просто воспоминание. Это миф о рождении личности.
Человек сначала принадлежит земле, роду, матери, степи — и только потом начинает осознавать себя как отдельное существо.
Природа у Вахитова — это метафизический механизм
Особенно показателен «Ветер Фён».
Сначала сад находится в состоянии мёрзлого сна. Затем приходит тёплый ветер, начинает таять лёд, рушится прежняя устойчивость.
На бытовом уровне это просто природный образ. Но символически это образ перемен, которые одновременно спасают и уничтожают.
Тепло оказывается опасным. Солнце — не только жизнь, но и ожог. Оттепель — не только освобождение, но и разрушение корней.
Поэтому природные образы в книге почти всегда амбивалентны: то, что спасает, одновременно может погубить.
В книге очень много смерти, но это не книга о смерти.
Парадоксально, но я бы именно так сформулировала. Это книга о желании продолжаться. Через: память, слово, детей, любовь, историю, искусство, Бога, культуру, потомков.
Поэтому герой постоянно ищет способ не исчезнуть окончательно.
И здесь особенно значимо стихотворение «Слушая Альбинони»: музыкант XVIII века может спустя двести лет снова заговорить через музыку.
Получается: искусство — это один из способов победить время.
Не физическую смерть. Но забвение. А для этой книги именно забвение страшнее смерти.
Язык: плотный, многослойный, иногда намеренно перегруженный.
Стилистически Вахитов — автор не минималистический.
Он любит сложные синтаксические конструкции, неожиданные метафоры, культурные аллюзии, терминологию, архаизмы, иностранные слова, разговорную лексику, грубоватую речь, каламбуры, резкие стилевые скачки.
Иногда это создаёт ощущение словесного избытка. Но этот избыток является частью авторской эстетики: мир для него сам по себе переполнен информацией, историей, голосами, культурой.
Поэт не очищает реальность до простоты. Он, наоборот, запихивает в стихотворение как можно больше мира.
Главный художественный конфликт книги.
Если свести всю книгу к одному противостоянию, я бы сформулировала его так:
ЧЕЛОВЕК VS ВРЕМЯ
Но внутри него существуют ещё несколько конфликтов:
память — забвение — память
вера — неверие — вера
любовь — эгоизм — любовь
искусство — смерть — искусство
история — человек — история
свобода — судьба — свобода
разум — тайна — разум
вечность — конечность — вечность
И практически каждых из конфликтов в стихотворениях работает по принципу реверса.
И всё-таки почему «Бумеранг»?
Потому что в этой книге ничего не заканчивается окончательно. Умерший возвращается в стихотворении. Забытое село возвращается через фамилию Пантюхова. Гоголь возвращается через «Никошу». Маяковский возвращается через голос современника. Герострат возвращается через память о разрушении. Альбинони возвращается через музыку. Детство возвращается через пространство города. Прошлое возвращается в настоящем. А настоящее неизбежно становится прошлым.
И даже любовь после своего окончания продолжает существовать в памяти.
Вот почему название книги оказывается не просто названием одного стихотворения, а её философской формулой.
Человек с «ампутированным» будущим. Его взгляд почти всегда направлен назад или внутрь себя. Будущее для него — это либо «курорт на ПМЖ» с небесными пижамами из бязи (метафора смерти), либо повторение былых ошибок. Он бежит не «за деньгами, не за именем», а пытается «убежать себя и догнать себя».
Поэзия Мансура Вахитова — это плач по несбывшемуся, зафиксированный невероятно богатым, метафоричным языком. Его стихи похожи на тот самый «музыкальный ящик» из его сонета: они звучат вопреки наступающей глухоте мира, связывая в один узел космос, окоченевший уфимский туман, трагедию ГУЛАГа и вечную, неизбывную тоску по человеческому теплу.
Отдельно хочется отметить обложку сборника «Бумеранг» Мансура Вахитова — это сильнейший визуальный камертон, который идеально рифмуется с горькой, индустриальной и экзистенциальной природой его стихов.
На ней изображен заброшенный, ржавеющий железнодорожный состав на фоне бесконечного пустынного горизонта под мирным, но безучастным небом. В этот образ заложено сразу несколько глубоких метафорических пластов, отсылающих непосредственно к содержанию книги:
Время на вечном приколе и «ускоренный реверс».
Поезда и рельсы — классический символ неумолимо летящего вперед времени, прогресса и жизненного пути. Однако здесь этот поезд намертво застыл и превратился в прах.
Это визуальное воплощение излюбленного мотива автора — «темпорального транса», остановки жизненного бега, заброшенных делянок истории.
Разрушенный состав отсылает к стихотворению «Заповедное прошлое», где герой мечтает о метафизической катастрофе в метро, чтобы сорвавшийся с эстакады вагон отмотал годы назад, к началу. На обложке мы видим финал этого крушения — время остановилось, железо устало.
Призрак Тюратама и советский миф. Ржавый скелет локомотива посреди выжженной степи рождает прямую ассоциацию со стихотворением «Тюратам» (Байконур).
Поезд, уползающий вглубь Азии через казахские суглинки, — это образ советской цивилизации, которая рвалась к звездам («покорители неба»), ломая человеческие судьбы.
Обложка показывает оборотную сторону этого триумфа: великие технологические прорывы прошлого неизбежно превращаются в памятники человеческому тщеславию, осыпаясь ржавчиной под азиатским солнцем. Это «бумеранг» истории — то, что создавалось с колоссальным надрывом, брошено в пустыне.
Экзистенциальное «Небытие» и тупик путей.
Дорога на фотографии никуда не ведет, пути занесены песком или солью. Для поэтики Вахитова, где «человек просто не существует» или «канет в безвозвратном процессе», этот ржавый остов — символ опустошенной человеческой души.
Это памятник ушедшей эпохе и ушедшим людям (как в «Бесёдке»), от которых не осталось даже имён, только «ржавые таблички» и покинутый металл. Настоящая «корочка и сухарь», в которые ужался мир.
Контраст неба и земли.
Обратила внимание на композиционный раскол: мрачная, мертвая, разрушающаяся земля противопоставлена живому, объемному, высокому небу с бегущими облаками.
Это чистая иллюстрация к «Молитве бестолковых» и «Ночи на небесех»: внизу люди строят империи, пускают ракеты и ломают жизни, а вверху Творец «блаженно курит в небесах и стряхивает пепел», оставаясь равнодушным к земному распаду.
Обложка буквально кричит о неотвратимости закона бумеранга: всё материальное, техногенное, грозное и амбициозное (будь то поезда, империи или человеческие амбиции) в конце концов возвращается в землю и растворяется в индифферентном пространстве, оставляя поэта наедине с пустыней и собственной памятью.
Ещё мне открылась крайне любопытная техническая и художественная изнанка сборника – это иллюстрации. Мансур Вахитов буквально конструировал визуальный ряд своей книги, и этот метод идеально созвучен его поэтическому почерку.
Можно выделить несколько ключевых аспектов, характеризующих систему иллюстраций в контексте его стихов:
1. Метод коллажа: синтез готового и личного
Согласно примечанию внизу страницы, иллюстрации созданы автором на основе «личных фотографий и фотографий, выложенных в свободном доступе» (с фотохостингов Pixabay и Pexels), обработанных в графических редакторах.
Это техническое решение абсолютно тождественно его поэтическому методу. Как в текстах Вахитов берет готовые культурные маркеры (песню The Beatles, цитату из Данте, образ киногероя Форреста Гампа) и переплавляет их в личную исповедь, так и в визуальном ряду он берет универсальные стоковые образы («Музыкальная шкатулка», «Ступени», «Терраса», «Луна») и через редакторы (наложение текстур, графические эффекты, контрасты) превращает их в часть своего мрачноватого, экзистенциального мира.
2. Прямые визуальные метафоры к сквозным темам.
Многие иллюстрации, судя по названиям, выступают буквальными или метафорическими камертонами к конкретным стихотворениям:
«Кладбище» к стихотворению «Заповедное прошлое» (стр. 6) — сразу задает мотив увядания, стирания памяти и заброшенности, созвучный также стихотворению «Бесёдка».
«Музыкальная шкатулка» к стихотворению «Сонет +» (стр. 13) — напрямую иллюстрирует метафору из текста («Мир этот — чей-то музыкальный ящик, / наказываемый порой молчаньем»).
Фото из архива автора к стихотворению «Тюратам» (стр. 45) — появление сугубо личного архивного кадра в финале цикла подчеркивает глубокую автобиографичность текста, где через призму советского космического мифа поэт осмысляет факт собственного рождения и фигуру отца.

Подытожу. Я бы определила творчество М. Вахитова в этой книге как интеллектуально-экзистенциальную поэзию памяти, в которой историческое, философское, личное и бытовое постоянно переходят друг в друга. При этом автор не боится иронии.
Сильнейшая сторона автора — масштаб мышления. Он не боится брать огромные темы: Бог, смерть, история, культура, время, цивилизация — и помещать их в конкретную человеческую ситуацию.
Ещё сильнее то, что он не стремится дать окончательный ответ.
Вахитов вообще не столько отвечает, сколько заставляет читателя продолжить мысль после последней строки.
И в этом смысле его книга действительно работает как бумеранг:
стихотворение заканчивается — а мысль возвращается.
Причём возвращается уже к самому читателю.
И, пожалуй, главный вопрос, который остаётся после книги:
что из того, что мы сегодня бросаем в мир — словом, поступком, любовью, равнодушием, творчеством, — однажды вернётся к нам?