Триста метров свободы

(Текст 18+)

Этот подъем бесконечен.
- Бегом! - сипло орет в ухо задыхающийся сержант.
Да пошел ты, задница чертова! Молчу. Хочу закричать, но молчу. На Ебун-горе не до разговоров. Автомат висит на груди, как в фильмах про немцев, где они бредут неведомо куда. Можно только позавидовать, что они бредут, а не бегут. Гребанная железяка неудобна. Намокший вещмешок с не менее мокрой шинелью к нему притороченной, стремиться к земле, пригибает, в чем ему активно помогают противогаз, озк, подсумок с четверкой магазинов, фляга с водой и саперная лопатка. Болтающаяся на ремне шняга бьет по жопе, по бокам, словно подгоняет. Ремень каски трет под подбородком, а сама эта тяжеленная кастрюля все время норовит закрыть прекрасный вид на бегущего впереди. И вроде как примеривается сломать шею, как подходящий момент настанет. Только штык нож не мешает, поскольку теперь научился крепить его так, чтоб яйца не отбивал, сволочь. А подсумок для гранат остался дрыхнуть в оружейке и каждый раз вздрагиваю, не ощущая его, ибо привык. Потеря чего бы то ни было из вещей, за которые расписался - полная жопа приключений. Там он остался, в оружейке. И вовсе не во имя человеколюбия, конечно, он там, а потому что грузить нечем.
Воздух сипит, врываясь в горло, а мелкий вечный балтийский дождик проникает вслед за ним, от чего временами бьет кашель. И вроде бы прохладный, а жарко. Кажется иногда, что не дождик моросит, а брызги пота мелкие летают.
Каждый сапог весит десяток кило, глина и не думает слезать. Шаг в верх по склону - полшага назад. Впереди качается огромной каланчей чувак, бывший когда-то кем-то в московской Рок-лаборатории. По его словам, естественно, был, но тут часто верят и не в такое. А в сказки вообще очень хочется верить и слушателям, и сочинителям хоть в армии, хоть на гражданке. Теперь этот роклабух просто неуклюжее грязное хрипящее нечто, как и остальные увязшее в бессмысленных глиняных бегах.
Здесь не ставят деньги на чей-нибудь выигрыш или проигрыш. Среди неудачников победителей не бывает, просто лузеры тащат наряд.
- Бегом! - хрипом вылетает из глотки   сержанта.
Он где-то позади, но далеко ли, близко - не ясно. Среди тяжелого дыхания полусотни полутрупов и мерного плюханья по грязи доброй сотни уставших ног источник звука не определить. Кто-то поскальзывается и валится на обочину. Сержант на ходу отвешивает упавшему пинка. Свалившийся встает на карачки и какое-то время торчит раком - отдыхает. Я не вижу - знаю. Только так и выдираешь сладостные секунды отдыха из казенной бесконечной беспросветности. Свои секунды идут быстро, но за этом время мимо прошлепывают остальные проклятые души, которые придется догонять. Но это потом.
Продышись и вставай. Всем на тебя плевать, кроме сержантов. Они уже три набора так гоняли и мы - их последний. Все хотят в первую пачку уволится, в ноябре, а не под новый год, когда всех залуп выпихивают из части. Дембеля, мать их.
Ненависть к горе, к глине, к серому небу, к дождику, к командирам, ко всему сущему... Пусть она притупилась еще в первый месяц, но не ушла. Бежишь, потому что кому-то что-то должен по рождению. Какая глупость! Нет у меня долгов. Жалованье в три рубля шестьдесят копеек? Так это примерно день работы уборщика. А я пол мыл - неделе-километрами исчисляется. Платятся эти гроши вне зависимости от количества затраченных усилий и долгом служить ну никак не могут. Может, Родине что должен, как тут везде плакатики ноют? Оставьте это патриотическое дерьмо для тех, кто раздает повестки. За что я задолжал? За учебу в школе, смахивающей на казарму? За нищенскую зарплату родителей-инженеров? За четвертные, что щедро платились отцу за авторские? Да черта лысого я Родине должен, шиш. Нет и не было никакой иной цели у воинской повинности, кроме как развитие покорности через боль и страх. Потому-то Родина здесь целиком представлена Уставом и его толкователями всех мастей. Офицеры, мать их, отцы родные. Они жрут белый хлеб, у них чай на чай похож и не усираются они по полной программе от тухлятины, что иногда попадает в наш котел. Я видел в наряде по столовке их жрачку. А не хотите ли на погоны, товарищи офицеры, хлебушка пополам со жмыхом? Серые эти отходы, слегка пропеченые и смахивающие на замазку? От них изжогой страдает каждый первый, но все равно все ныкают ломти по карманам, чтобы потом втихую сжевать. А сечку, залитую тухлым свиным жиром не желаете? Да не верю я, что в офицерском училище офицерье кормилось таким же дерьмом, как мы. И ужин им жены готовят. И постели погреют, и ноги раздвинут по первой просьбе, а то и без. И не только перед мужьями.
Хлеб... Пытаюсь сунуть в карман руку, но этот трюк на бегу и с полной выкладкой не получается. Хлопаю ладонью по карману и он хлюпает не хуже грязи под ногами. Хлопаю по другому - там тоже каша, но табачная, получившаяся из пачки "Примы".
Сохатый впереди спотыкается. Я каким-то чудом ухитряюсь его перепрыгнуть. Не останавливаюсь, не помогаю. Сейчас задние валяться кучей и помощника запросто замесят в грязь вместе с упавшим. Да черт бы с ними со всеми, форму-то мне стирать. Ее и так фиг ототрешь, так еще и добавить не хватало. А если рок-н-лось еще и ногу себе вывихнул, то его, везунчика, придется тащить, скооперировавшись с таким же соседом-неудачником. Нет, бежать, бежать, не подбирать отстающих. Гляжу влево - никто не оборачивается. Как и всегда, все глядят только вперед, рвутся к "перевалу". К месту, коего пока за дождичком и не разглядеть. Там, за этим "перевалом" - короткий спуск: метров триста отчаянного торможения, которое ничуть не легче бега. А там рукой подать до родного стойла, что воняет в конце асфальтовой дороги. 
В следующий раз попробую откосить от марш-броска. Это искусство мы, солобоны и духи, только-только начали постигать, потому не всегда все выходит. Косить, прикидываться шлангом, тупить... Тут надо проявить выдумку, изворотливость, ясность ума и даже театральные таланты. Весь мир, как говаривал классик, театр, а в армии - так самый настоящий театр абсурда. До меня косили тысячи, а значит надо как следует подготовиться, чтоб без сучка все пролетело. Валятся на том, что повторяют прошлые схемы. Надо свою строить, искать путь, тропинку. Пусть и непроста эта наука, но освою обязательно, поскольку  шлангование - самый главный навык в армии, если, конечно, хочешь в своем уме и относительно здоровым человеком когда-нибудь вернуться домой. Армия построена на страхе, мате и вранье. Это ее фундамент, а вовсе не оружие, воинская доблесть и всякая иная околопатриотическая чушь, которой пичкает замполит. Он, кстати, та еще сволочь. Любит, падла, говорить по душам, чтобы ты выложил ему самое заветное. Все ему хочется сделать кого-нибудь стукачем. Инстинкт выживания пытается разорвать флер порядочности, но едва наметится прореха, сам же все тормозит, наткнувшись на простую истину: казарменный быт я делю еще с полусотней рыл, которые пусть и не отпинают, однако вполне способны подкинуть дровишек под мой персональный котел в этом аду.  Кстати, подозреваю, что большинство потенциальных осведомителей все тот же страх сдерживает, а не порядочность. Вообще, страх - универсальное такое лекарство от ума и человечности. Он тут всюду обитает, даже в кровати. Попробуй, не отбей кант плашками - сразу угодишь в наряд. А там, четыре часа сна и километровые заплывы на пенке коридора. Такой дополнительный штрафной котельчик в аду. Боишься? Выполняй положенное. Потому-то любой, прошедший срочку - забавная в своем дрожании сволочь. И я таким стану обязательно, если сломаюсь, не спрячу себя прошлого за толстенной бронированной дверью в глубине души. Куда спрятал нормальную речь, заменив ее потоком матерщины. Правда иногда одолевают сомнения: а может и не стоит прятать, потому как в великой Стране дураков ценятся не ум и порядочность, а именно способность ныкаться и мимикрировать? Что толку, если я вернусь в себя прежнего, в нонконформиста и бунтаря, нежно любящего и страстно ненавидящего, не понимающего полутонов и уважающего чужую свободу? Ведь живущие по правилам своего стада животные всегда при корме и им многое прощается за патриотичную приверженность догматам их вожаков. Они, в своем вечном страхе потерять все, счастливы куда более счастливы, нежели любой правдолюб. Во всяком случае до тех пор, пока сами кормом не начинают становиться. Вот тогда они жаждут правды и справедливости.
Нога попала в ямку, но проклятый рефлекс успевает уберечь меня от падения и страстно желанного вывиха. А то и вожделенного перелома. Нет, ну хоть бы какая случайность, способная подарить волшебный отдых в санчасти! Там и свиданка возможна. Родоки приедут с нормальной жратвой. Да если не приедут, то там, по слухам, хавка хорошая. И спишь много, и даже книжку почитать время найдется.
Читать! Господи, как хочется забиться в какую-нибудь расселину, спрятаться в складке пространства-времени и читать! Хоть "Войну и мир", хоть "Буратино", но чтоб один и долго-долго. Лежа, с полной пепельницей окурков у кровати. То время, которое в учебке называют личным, не имеет никакого отношения к свободному. В этот промежуток втиснуто огромное количество бытовых дел. Хорошо, что хоть учить матчасть не требуют, потому как литература вся помечена ДСП и ее вместе с конспектами надо после каждого занятия сдавать. На кой черт тогда записывать-то все? "Чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона."
Еще один плюхнулся, уже сосед. Хоть на левом фланге рухнул, но так удачно, что грязная каша плюхает мне в лицо. Бегу вслепую, вытираю лицо рукавом, тыльной стороной ладони, отплевываюсь. Бесполезно, с каски все течет и течет грязь. Один глаз ничего, второй не могу толком открыть. Теплится робкая надежда: может с каким конъюктивитом повезет? Сейчас мне и одного глаза хватает, чтоб обозреть горизонт - качающийся из стороны в сторону вещмешок со скаткой впереди бегущего и торчащую над ним зеленую кастрюлю.
На зубах хрустит мелкая каменная хрень, мельче песка. После хлеба с мусором - не страшно. Последний раз, помню, на присяге ел домашнее. И родителей своих не пускал, пока не проверил пропуска и не сверил их с паспортами. Замполит, скотина, рядом был и следил за четким исполнением инструкций. Отец посмотрел на меня с жалостью, мать почему-то со страхом. Даже лейтехе стало не по себе и он дал пять минут на поболтать. Отец с горькой усмешкой цитирует Швейка: "Помни о присяге! Даже если бы здесь лежал твой отец или родной брат...". Швейк всегда у него выходит смешно и грустно. Но я смеюсь, ибо мне не было ни капельки не стыдно, поскольку отец не служил, только в конце института проходил сборы. Потому наверное здесь я больше вспоминаю "На Западном фронте без перемен".
За пеленой дождика вижу что-то белое. Или голубоватое. То ли просвет, то ли плакат, то ли вообще мусор какой - не важно. Сквозь пелену дождя цвет этот плывет и временами становится как у дашкиного платья. Того, прозрачно-голубоватого, которое так головокружительно и фантастино было снимать с нее в недалеком от дач лесочке. Черт, как с ней получалось все так по-свински, не по-людски, неправильно? Ведь мы вместе потеряли девственность, в одну летнюю ночь. Потеряли, отбросив все предрассудки и колебания. Но тут потеряли - ключевое слово, поскольку ничего не обрели. Не родилось из страсти любви. Ладно, пусть так, но почему я, скот, ее на проводы в армию пригласил? Не помню, забыл напрочь причину, вот совсем из башки выдуло. Может потому, что перед друзьями стыдно было признаться? Да ну к чертям, глупо было бы что-то скрывать от тех, кто нас видел гуляющими в обнимку. Что-то тут другое случилось... А, не важно, все равно свинья я свинская, пускай и не помню почему.
Мыслишка о том, чтоб письмецо ей накатать змеей проскальзывает под каску. Ну, типа, вот сейчас бы приехала на свиданку, денек покувыркались бы в местном "отеле" в минус две звезды. Зло хлопаю ладонью по металлу, снова сдвигая каску на затылок и мерзкая змейка падает в глину, прямо под ноги бегущих за мной бедолаг. И все же не удерживаюсь, тестирую мелководье сознания на тему хотел бы я с Дашкой сейчас запереться в сарайчике каком-никаком? Ну или не ней, а с кем другим? Оказалось, что полный ноль - ничего не хочу. Когда ноги месят глину, а завтрак уже собрал все свои остатки в единый комок, чтоб вырваться обратно на свободу, воображение работает на тяжелом топливе ненависти и отчаяния, где никакой страсти гореть просто негде. Это уже в казарме и то ночью... Там даже разнокалиберный храп не мешает вспоминать те времена, когда я стягивал ее нежно-голубое платье. Не, не так: она грациозно выскальзывала из придерживаемого мною платья и краснела, ложась на траву. Она всегда стеснялась, скрещивала руки на груди, стоило только упасть лифчику и еще она каждый раз слегка придерживала трусики за резинку, словно опять грозило ей то неведомое, болезненное и все же, как мне казалось, желанное. А стоило только  легонько коснуться груди и провести ладонью по животу, как Дашка тут же сдавалась. Пальцы бессильно разжимались, смущение отступало. Я обнимал ее, а она обнимала меня. Сперва робко и опасливо, а затем крепко прижимаясь. Вздрагивала в первый момент, а затем еле слышным полувздохом-полустоном шептала:
- Нет, милый, не надо...
Но сама плавно, белой мягкой волной двигалась мне навстречу, больно впиваясь ногтями в мою спину.
А после лежали, глядя сквозь кроны деревьев на облака. Отдыхали, молчали. Она мало говорила, но в совершенстве владела языком тела. Не составляло труда понять то, что она хотела сказать. И тогда я, легонько проведя ладонью по темному треугольнику мягких  волос, вновь целовал Дашку в припухлые губы, целовал ее грудь и слышал:
- Нет, милый, не надо...
Кто ходил дневальным, тот помнит ночные палатки. Одеяла не просто так поднимались на центральной опоре. Норма, если молодой парень желает провести ночь с подружкой, а не в казарме. Фанатичный любитель казенщины, устава и армейской карьеры - клиент психиатра;  маньяк или импотент. Наверное, не всем так повезло, как мне и кому-то голые женщины являлись только в мечтах. Не у кого узнать статистику. Некоторые не хвастаются никогда, но кто-то просто со смаком обсасывает подробности своих любовных похождений. Почему-то мне кажется, что именно они впали из той жизни в эту абсолютными девственниками. Вот, например, тот задротного вида крендель. К нему прям в учебку, придерживая огромный  живот, приехала его пассия, которой отчего-то срочно приспичило выйти замуж. Он ведь тоже никогда ничего не говорил про свои похождения. Может, моя теория и верна.
Бесконечность впереди, огромная, мокрая, потная, слепая бесконечность. Каждый раз даю себе слово подсчитать шаги и каждый раз сбиваюсь на второй сотне. Не потому, что разучился счету, а просто пропадает интерес к такой мелочевке. Ни одна дорога не станет короче от того, что ты знаешь ее длину. Может даже и наоборот. Дождь, смешавшись с потом, давно наполнил сапоги. Теперь и не понять: портянки внутри хлюпают или все та же осточертевшая глина. Кирзачи неподъемные, автомат весит тонну, вещмешок будто набит кирпичами. Но это уже неотъемлемое, части тела, с которыми надо перевалить через холм. А вот  скоро будет поворот к дальнему полигону, где лыбится шрамами окопов тактическое поле. Если бегущий впереди сержант свернет, то образовавшаяся в результате реальность станет быть еще более невыносимой. На Поле чудес придется падать ногами к ядерному взрыву и ползти в направлении леса. И это, что обидно, вовсе не помогает отдохнуть от бега, поскольку просто так лежать не дают. Нас заставляют ползти в довольно высоком темпе. А тем, кто движется медленно, сержанты помогают стимулирующими пинками. Да и не только тем, кто медленно, а еще и тем, кто много залупается. Мне, например, достается периодически, хотя я и не выбиваюсь из серединки. Расплата за свободолюбие в этой стране всегда болезненна. Мне хочется встать и вмазать в харю пацану с лычками, но наказание за это - дизель, дисбат. А такой пинок в борьбе за свою честь - за пределами моего болевого порога. Говорят, сейчас очень жестко стали пресекать неуставщину, поскольку кто-то где-то обидчиков-таки укокошил. Вот раньше бывало, что подразделение могло запросто двигаться к столовой ползком. Тогда, говорят, и в рыло сержанту зарядить - как два пальца. Ночная ответка, безусловно, прилетит, так после нее недельку-две поваляешься в санчасти и, если не сдохнешь, снова чист. Дисбат же слишком высокая плата, я не потяну. Вряд ли про него просто страшная сказка.
Свернули. Е...ть ту Люсю! Значит, предстоит сушка болота. Эдак потом под настроение и бег в гандонах могут устроить, если, конечно, времени хватит. В гандонах - это, в смысле, в резиновом ОЗК. И хорошо если в виде плаща, а не комбеза. Хотя... Хрюкающие слоники в серо-зеленой вонючей резине - отличное зрелище для того, кому так одеваться нет нужды. Зато внутри понимаешь, что во время химической или ядерной атаки уж лучше будет насладиться последними минутами жизни без тошнотворной вони и потной жары. А горящая резина вряд ли облегчит последние минуты жизни, даже если вогнать в себя все химикаты из оранжевой аптечки.
- Вспышка с тыла! - орет задыхающийся после бега сержант и мы дружно падаем в огромную лужу, которая чудесным образом возникает на тактическом поле всякий раз после даже самого мелкого дождика. 
Пока загораем кверху жопами, сержанты собрались в кружок и закуривают. Они бежали с нами там, по ебун-горе, только потому, что ожидали подвоха от комроты. Не зря, кстати: капитан - большой любитель нежданных проверок. Здесь же у них отдых. У них, но не у нас. Мы обязаны шуршать и подыхать. Пользуясь короткой передышкой, я окунаю морду в лужу и трясу башкой, чтобы хоть немного остыть и умыться. Наблюдаю как в воде расплывается облачко грязи. С каски ли, с лица - поди, угадай. Травинки щекочут кожу - успокаивают. Всегда окунаюсь в озеро, когда оно есть, с первой сушки болота традиция у меня такая пошла. Вспоминаю, как тогда мы по первому разу плюхнулись. И все - грудью на  автоматы, поскольку никто не понял, куда нас пригнали и зачем. И, естественно, не  удосужился снять калаши с шеи и перебросить за спину. Наивные духи, мы тогда еще не предполагали подлости, не ожидали, что может последовать команда лечь. А сержанты знали и ничего не сказали. Учеба, она такая. Теперь мы, конечно усвоили урок, успеваем перебросить оружие за спину до команды падать.
Сержанты еще не докурили, а уже отдали команда ползти. Значит, времени в обрез; значит, ОЗК сегодня мимо. Мы ползем, сжимая брезентовые ремни своих автоматов ближе к цевью. Мокрый мешок качается, сползает, норовит стать  каким-то плавучим якорем.
Направление дали на три сосны. Это лучше, чем до леса, потому что ближе, но хуже в принципе, потому что какой-то урок по химзащите все же будет - к гадалке не ходи. Опять вскипает вопрос: да нахрена эта химзащита кому? Родина-мать хочет, чтобы мы прожили подольше вовсе не потому, что хочет возвращения сынов живыми и невредимыми. Не потому, что любит без памяти, а чтобы в оставшиеся минуты жизни отправить на тот свет побольше бедолаг, так же блюющих в свои противогазы. Только тут, в армии, в полной мере начинаешь осознавать, что настоящие враги не там, а здесь. Это они сейчас мне приказывают. Они заставляют драить полы и сортиры, чистить от жира кастрюли, грузить кирпичи, выгребать на подхозе свиное дерьмо и перекидывать пыльное сено в бесконечном амбаре подшефного колхоза. Именно они заставляют меня жрать помои и умирать от усталости, а вовсе не потенциальный противник. Поэтому, если врагам приспичило  непременно меня убить - пусть убивают. Если заградотряды начнут стрелять - шагу вперед не сделаю: что так умирать, что так. Тем более, лучше прям на месте сдохнуть, чем после войны без рук-ног задыхаться от водки и безысходности. У меня нет врагов ни в одной стране мира, кроме родной. А если будут, то ни мытье полов и сортиров, ни уборка говна подхозных  свиней, ни дурацкие эти марш-броски никак не помогут в войне с супостатом.
Справа от трех сосен - блиндаж и окопы. Туда лучше не сваливаться: недавно здесь  проводили учения, а сильные ветра сюда не заглядывают. Слезоточивый газ мирно себе спит в низинах и без противогаза лучше в блиндаж не соваться. Сержанты бредут рядом с нами, ползущими. Курят, харкают, подбадривают, ржут, как и положено тыловым унтерам от века. 
- Ниже жопу, курсант! Тогда и стираться не придется, само отшкрябается об травку-то. - весело им.
Кому конкретно говорят - не знаю, но на всякий прижимаюсь, практически скребу членом по земле. Все же, наверное, говорили не мне, поскольку пинка не последовало. А про стирку - знатная шутка. Уж лучше б по глине ползти - она легко оттирается, а вот травяная зелень - хренушки: попотеешь ее отстирывать. Каждый раз, когда отдираешь следы флоры, вспомнаются "Три минуты молчания" Владимова. Там главный герой, матрос Шалай, рассказывал, как  обвязывал одежку веревкой и бросал за борт. Вроде как если корабль движется, то все отстирывается к утру, они, мол, так делали, когда тянули мореманами на военке. "Есть многое на свете, друг Горацио", Закрадывается мыслт, что может и впрямь три года морфлота лучше двух сухопутных. Черт его разберет. Пожалуй, что и вряд поскольку  везде все, что с вояками связано, воняет сортиром, а то и трупами. Вдобавок я качку не переношу вовсе - блюю и подыхаю, так что два в сапогах мне впору, коль скоро не сумел отвертеться.
- Рота, газы!
Пробовали вытащить и напялить противогаз из положения "лежа в луже"? И не просто напялить, но и уложиться в норматив? При этом снятая каска черпает воду.
- Отставить!
Ясен пень, кто-то не успел. Возвращаю статус кво. Ну, почти. Вода из каски течет по голове и возвращается в озеро. Да черт с ней, так даже лучше. Пихаю маску в промокшее ее жилище. Сержанты и офицеры утверждают, что команда отставить выполняется в два раза быстрее. Возможно оно и так, но мне кажется, что это отсебятина какая-то. Хотя явная глупость в армии чаще всего является истиной.
Запихать влажный громоздкий презерватив в мокрую сумку, особенно когда сам лежишь в луже, занятие далеко не простое. Поэтому отставляем мы медленнее, чем выполняем команду. К тому же противогаз остается у всех в состоянии полуготовности: маска почти целиком снаружи, а ремешки подбородочные ослаблены.
- Газы!
Еще раз пять так развлекаемся. Я вроде бы даже смыл весь пот. Сержантам кажется, что медлительность наша демонстративна, что мы бунтуем или нечто в этом роде. Хотя может быть им просто нравится сам процесс "воспитания" воинов.
- Встать!
Болото заколыхалось, неохотно выпуская мокрое воинство из своих объятий.
- Теперь просушимся. Десять кругов по рокаде. Бегом марш!
Рокадой сержанты называют грунтовку, идущую вдоль линии окопов, сворачивающую около вышки к перелеску и плавно разворачивающуюся снова к соснам. Здесь бег полегче, поскольку рокада эта используется по назначению редко и колеи подзаросли травкой. Минус - вода, но глина отпала и теперь кажется, что бежишь в кроссовках. Прикидываю, что после десятого круга наверняка тут будет непролазное месиво. Впрочем, и к концу первого забега воинство уже настолько вымоталось, что глаза бессмысленностью своей стали походить на стекляшки. Мне начинает казаться, что до десятого круга дойдут не все. Но тут следует команда.
- На месте!
Останавливаемся, налетая друг на друга и послушно топчемся. Почти не отрывая подошв от грунта, рота месит грязь, усиленно делая вид, что бежит на месте.
- Рота, газы! - Командует мелкий вредный жук Василенко и ржет.
Натягиваем маски.
- Бегом!
Если раньше казалось, что воздуха вокруг очень мало, то теперь его нет совсем. Но мы ученые: на ходу, с первых шагов, откручиваем "пятачки" и вытаскиваем переговорные мембраны. Главное такую не потерять, а то в нарядах нашуршишься по самое горлышко. Кто так сделал - дышит. Кто нет - умирает. Ну или очень близок к этому состоянию. Среди нас честных дураков не бывает. И вообще, без сержантских стимулирующих пинком мы не бежим - бредем, активно покачивая плечами, как при беге. Сержантов нет рядом и шланговать получается больше половины пути. Стекла в проклятом противогазе запотели - ни черта не видно. Сталкиваемся, падаем, встаем. Даже не потому, что на нас одинаковые серые морды с хоботами, мы просто уже не личности, не бойцы, не подразделение, не люди, а опарыши с простейшими инстинктами.
На "подбеге" завинчиваем мембраны. На ощупь это очень непросто и не знаешь, насколько все получается ровно. Пальцы скользят, но вроде бы "пятачок" идет по резьбе. Но если честно - пофигу, что там получается.
- На месте!
Топчемся, заваливаясь друг на друга. Перед глазами плывут красные круги, какой-то призрачный серый свет дробиться, пытается пробиться сквозь туман на стеклах. И сразу вспоминаю тот момент, когда едва не утонул в речушке, где воды было едва по колено. Хотел тихонько посидеть поудить рыбу, а берег вдруг ушел из под ног. Равновесие на неровном дне удержать не удалось и я упал в воду. Течение уволокло под корягу, голова во что-то уперлась. Очень уютное место, закрытое со всех сторон. Я открыл глаза и сквозь ветки увидел дробившуюся в воде мирную картинку: склоненные над водой деревья, небо, облака. Я схватился за корягу и ногами вперед двинулся против течения. Потом не раз приходила мне в головуу мысль, что я там и умер. Нашли мой разложившийся труп, похоронили, поплакали. А потом, когда Вселенная очередной раз завершилась и снова бахнул Большой взрыв, новорожденный мир решил, что надо чуть изменить мою судьбу. И вообще, может статься, что я уже не раз умирал и каждая моя смерть - состоявшийся много миллиардов лет назад факт. Очень возможно. Слишком уж много тоненьких ломких жердочек, переброшенных над небытием, пришлось мне преодолеть неизвестно зачем. Вселенная мне не сообщала, по какой причине я рождался вновь и вновь.
- Рота, стой!
Мы встали, раскачиваясь как березки под порывами ветра.
- Через блиндаж, по одному, правое плечо вперед, бегом марш!
Скоты! Они же знают, что там газ скопился. Слабенькая концентрация, но сейчас такого количества вполне хватит, чтобы проверить противогазы. Прыгаю в окоп, забегаю и стараюсь при этом задержать дыхание. Толку от попыток ровно ноль: после бега ничего в легких задерживаться дольше чем на секунду не хочет. Но вроде бы в горле не першит. Выбегаю, делаю из рук ступеньку, помогая выбраться из окопа предыдущему. Идущий следом помогает так же мне.
Строимся. По команде снимаем маски. У троих глаза покраснели и кашляют. Значит, сегодня меня наряд миновал. Обойдется без меня этот гребанный пол, где плитка с меандром в сечении. Канавки идут поперек коридора и каждую надо вымыть. Никогда не задумывался сколько в этом коридоре метров, но в конце третьей промывки, особенно когда после одолевшей гору роты, нет ни малейших сомнений, что километр. Мыльная пенка густая, глина вязкая, ночь долгая. Каждую канавку только пальчиками прочистить и можно. И полдела выковырять  грязь, куда сложнее вымыть из канавок мыло. Чистой водой за два раза получается. Каждый проход - восемь семи миллиметровых каньонов за раз: ровно по количеству тех пальцев, что могут добраться до дна. Штык-нож все время сползает и противно скрежещет по полу, а на тумбочке дремлет напарник. А еще кажется, что до половины дежурства, после которого есть четыре часа благословенного сна, бесконечно много времени. Мигом пролетают часы счастья и покоя, а минуты унылой бестолковой работы тянутся невероятно долго. Теория относительности
Все, с газами покончили. Снова бег, и снова гора, и снова скользит глина, налипшая на подошвы кирзачей. Хлюп, хлюп...
- ...высокое звание советского солдата...
Особист. Морда гебешная, слащаво-угрожающая. Мой радиоприемник лежит перед ним.
- ... военнослужащему не положено иметь радиоприемник...
Ты, сука, меня имеешь, как хочешь. И рожа - в неделю не обосрешь. Мне плевать, что ты там бормочешь. Заберешь? Да хоть в жопу себе затолкай. Ведь садист ты и мазохист, на морде твоей гебешной читается все. И ничегошеньки тебе не грозит, если даже пристрелишь меня: ты тут власть, царь, бог и все, что хочешь. Гебешная мразь. Я помню бабушкин фотоальбом, где у многих людей были на карточках стерты лица. Твои, подонок-гепеушник, твои предшественники заставили их исчезнуть. Там где вы - всегда кровь, страх и трупы. Но вы смердите не мертвечиной, не так, как вся эта погононосная армейская сволочь. От вас иная вонь: это гной, слезы и кровь. Пытками и безумием о вас несет за версту.
Бежим. За серой дымкой обозначилась вершина. Ремень автомата, болтающегося на груди, натер шею, но я не буду его заправлять под воротник. Вдруг там кровавый мозоль образуется и тогда - санчасть. Ненадолго, но для перевести дух - вполне. А там чистка оружия, обед... Как же хочется забросить калаш, эту железную кочергу, подальше в какую-нибудь глубокую канаву, чтобы на веки вечные утонул он в грязи. Ему там самое место. Нельзя, не получится. Это оружие привязано ко мне своими номерами крепче, чем самым прочным канатом. Мои номера, нарисованные хлоркой на каждой вещи из моего тутошнего гардероба, навеки связаны с этим железным уродом. В каком-нибудь архиве мы навсегда запечатлены парой. И нож этот дурацкий, что ниже пояса выше колен болтается - тоже мой до гроба. Нас повенчала армия без нашего согласия, но брак все равно действителен.
Спуск! Всем уже наплевать, что и как впереди. Толпа, набирая скорость, бежит вниз по склону, чтобы побыстрее очутиться на асфальтовой дороге. Люди скользят, падают, встают. Они сейчас не солдаты, а личности, потому что впервые с начала маршброска  чувствуют себя свободными. Потому что им плевать на устав и окрики сержантов. Им плевать на грязь. Падают, скользят, встают, бегут... Перед ними ясная цель и они вольны выбирать способ ее достижения.
Внизу ждет капитан. Судя по всему, он указал сержантам время, на которое мы погрузимся в жижу ебун-горы. Сам, понятно, где-то шланговал до последнего. Косил, хотя вроде как обязан был бежать с нами. Грязные и усталые, сбиваемся в колонну. Сержанты, пригнав отставших, занимают свои места сбоку от своих отделений. Дышим, ждем. Грязь стекает на растрескавшийся асфальт. Становится зябко и неприятно. Сейчас капитан скомандует и мы пойдем прямо в часть строевым шагом, с песней. Так, как положено винтикам армейской машины, как нравится дурачку нашему буратинообразному, мы будем уговаривать девчонку не плакать и ждать. Пока дождь не прекратился, мы шагаем в наше беспросветное будущее.