Заключительная встреча князя Мышкина с Рогожиным

Князь Мышкин приехал вслед за Парфеном Рогожиным и Настасьей Филипповной искать её в Петербурге. Он начал свой поиск с учительши, у которой Настасья Филипповна останавливалась и жила, возвратившись еще прежде из Павловска, но там ее обнаружить не удалось. Впрочем, учительша обещалась помочь и, в конце концов, это сыграло немалую роль. Ходил Лев Николаевич и в дом Рогожина, но тот ему не открыл. Было положено дожидаться до вечера, а потом снова попробовать застать Рогожина дома.

Как себя чувствовал князь теперь, когда его невеста сбежала из-под венца вместе с Рогожиным? О, многие чувства одолевали его. Когда он уже возвратился в номер гостиницы при трактире, то «решил отдохнуть немного и потом идти опять к Рогожину, как советовали, сел на диван, облокотился обоими локтями на стол и задумался. Бог знает, сколько времени, и Бог знает, о чем он думал. Многого он боялся и чувствовал, больно и мучительно, что боится ужасно». В последнем из пришедших ему в голову воспоминаний были глаза Рогожина, занесшего над ним нож, «глаза его теперь ему вспоминались, глаза, смотревшие тогда в темноте. Он вздрогнул: давешняя напрашивавшаяся мысль вдруг вошла ему теперь в голову. Она состояла в том, что если Рогожин в Петербурге, то хотя бы он и скрывался на время, а все-таки непременно кончит тем, что придет к нему с добрым или с дурным намерением. По крайней мере, если бы Рогожину почему-нибудь понадобилось прийти, то ему некуда больше идти, как сюда, опять в этот же коридор. Адреса он не знает; стало быть, очень может подумать, что князь в прежнем трактире остановился; по крайней мере попробует здесь поискать… если уж очень понадобится. А почем знать, может быть, ему и очень понадобится?»

И эта мысль всё-таки оправдалась. Как только князь обо всём размыслил, он сорвался с места и двинулся в сторону дома Рогожина. Стоило ему выйти на первый перекресток в сторону Гороховой, как из «толпы народа, высыпавшего с закатом солнца на улицу» кто-то «вдруг тронул его за локоть и вполголоса проговорил над самым ухом: «Лев Николаевич, ступай, брат, за мной, надоть». Это был Рогожин. Он был неразговорчив и предложил до дома двигаться противоположными дорожками, по разным сторонам улицы. Князь «подошел к дому с противоположного тротуара; Рогожин же с своего тротуара ступил на крыльцо и махал ему рукой. Князь перешел к нему на крыльцо. «Пойдем, — произнес он шепотом. Он еще с тротуара на Литейной заговорил шепотом. Несмотря на всё свое наружное спокойствие, он был в какой-то глубокой внутренней тревоге».

Они вошли в залу, пред самым кабинетом, когда Рогожин рассказывал, что видел приходившего к нему недавно князя  через окно, князь выговорил задыхаясь: «Где же… Настасья Филипповна?» — «Она… здесь, — медленно проговорил Рогожин, как бы капельку выждав ответить». — «Где же?». Рогожин поднял глаза на князя и пристально посмотрел на него: «Пойдем…». Он всё говорил «шепотом и не торопясь, медленно и по-прежнему как-то странно задумчиво». Вошли в кабинет.
«В этой комнате, с тех пор как был в ней князь, произошла некоторая перемена: через всю комнату протянута была зеленая, штофная, шелковая занавеска, с двумя входами по обоим концам, и отделяла от кабинета альков, в котором устроена была постель Рогожина. Тяжелая занавеска была спущена и входы закрыты. Но в комнате было очень темно; летние «белые» петербургские ночи начинали темнеть, и если бы не полная луна, то в темных комнатах Рогожина, с опущенными сторами, трудно было бы что-нибудь разглядеть. Правда, можно было еще различать лица, хотя очень неотчетливо. Лицо Рогожина было бледно, по обыкновению; глаза смотрели на князя пристально, с сильным блеском, но как-то неподвижно». «Садись, посидим пока! — сказал он, словно уговаривая посидеть. С минуту молчали…».

Рогожин всё пытался отвести тему куда-нибудь подальше, заговорил об учительше, но князь ему: «Рогожин! Где Настасья Филипповна?» — прошептал вдруг и встал, дрожа всеми членами. Поднялся и Рогожин. — «Там, — шепнул он, кивнув головой на занавеску». — «Спит? — шепнул князь». Опять Рогожин посмотрел на него пристально, как давеча: «Аль уж пойдем!.. Только ты… ну, да пойдем!» Он приподнял портьеру, остановился и оборотился опять к князю. «Входи! — кивал он за портьеру, приглашая проходить вперед». Князь прошел. «Тут темно, — сказал он». — «Видать! — пробормотал Рогожин». — «Я чуть вижу… кровать». — «Подойди ближе-то, — тихо предложил Рогожин». Князь «шагнул еще ближе, шаг, другой, и остановился. Он стоял и всматривался минуту или две; оба, во всё время, у кровати ничего не выговорили; у князя билось сердце так, что, казалось, слышно было в комнате, при мертвом молчании комнаты. Но он уже пригляделся, так что мог различать всю постель; на ней кто-то спал, совершенно неподвижным сном; не слышно было ни малейшего шелеста, ни малейшего дыхания. Спавший был закрыт с головой белою простыней, но члены как-то неясно обозначались; видно только было, по возвышению, что лежит протянувшись человек. Кругом в беспорядке, на постели, в ногах, у самой кровати на креслах, на полу даже, разбросана была снятая одежда, богатое белое шелковое платье, цветы, ленты. На маленьком столике, у изголовья, блистали снятые и разбросанные бриллианты. В ногах сбиты были в комок какие-то кружева, и на белевших кружевах, выглядывая из-под простыни, обозначался кончик обнаженной ноги; он казался как бы выточенным из мрамора и ужасно был неподвижен. Князь глядел и чувствовал, что, чем больше он глядит, тем еще мертвее и тише становится в комнате. Вдруг зажужжала проснувшаяся муха, пронеслась над кроватью и затихла у изголовья». Князь вздрогнул. «Выйдем, — тронул его за руку Рогожин».

«Они вышли, уселись опять в тех же стульях, опять один против другого. Князь дрожал всё сильнее и сильнее и не спускал своего вопросительного взгляда с лица Рогожина. «Ты вот, я замечаю, Лев Николаевич, дрожишь, — проговорил наконец Рогожин, — почти так, как когда с тобой бывает твое расстройство, помнишь, в Москве было? Или как раз было перед припадком. И не придумаю, что теперь с тобой буду делать…». Князь «вслушивался, напрягая все силы, чтобы понять, и всё спрашивая взглядом». «Это ты? — выговорил он наконец, кивнув головой на портьеру». — «Это… я… — прошептал Рогожин и потупился». Помолчали минут пять…

Узнав, что Рогожин убил Настасью Филипповну тем самым ножом, который князь, еще в первый раз быв у Парфена, порывался забрать из этого места, страх и ужасная тоска стали томить его сердце. Лев Николаевич оставался при Парфене до конца, пока по наводке учительши, не ворвались в комнату полицейские. Он утешал и успокаивал в горячке безумствовавшего Рогожина, сам потихоньку сходя с ума. «Когда Рогожин затих (а он вдруг затих), князь тихо нагнулся к нему, уселся с ним рядом и с сильно бьющимся сердцем, тяжело дыша, стал его рассматривать. Рогожин не поворачивал к нему головы и как бы даже и забыл о нем. Князь смотрел и ждал; время шло, начинало светать. Рогожин изредка и вдруг начинал иногда бормотать, громко, резко и бессвязно; начинал вскрикивать и смеяться; князь протягивал к нему тогда свою дрожащую руку и тихо дотрагивался до его головы, до его волос, гладил их и гладил его щеки… больше он ничего не мог сделать! Он сам опять начал дрожать, и опять как бы вдруг отнялись его ноги. Какое-то совсем новое ощущение томило его сердце бесконечною тоской. Между тем совсем рассвело; наконец он прилег на подушку, как бы совсем уже в бессилии и в отчаянии, и прижался своим лицом к бледному и неподвижному лицу Рогожина; слезы текли из его глаз на щеки Рогожина, но, может быть, он уж и не слыхал тогда своих собственных слез и уже не знал ничего о них…».

«По крайней мере, когда, уже после многих часов, отворилась дверь и вошли люди, то они застали убийцу в полном беспамятстве и горячке. Князь сидел подле него неподвижно на подстилке и тихо, каждый раз при взрывах крика или бреда больного, спешил провесть дрожащею рукой по его волосам и щекам, как бы лаская и унимая его. Но он уже ничего не понимал, о чем его спрашивали, и не узнавал вошедших и окруживших его людей. И если бы сам Шнейдер явился теперь из Швейцарии взглянуть на своего бывшего ученика и пациента, то и он, припомнив то состояние, в котором бывал иногда князь в первый год лечения своего в Швейцарии, махнул бы теперь рукой и сказал бы, как тогда: «Идиот!».

Такой была завершающая встреча князя Мышкина с Парфеном Рогожиным и Настасьей Филипповной. Встреча роковая, сломившая что-то безповоротно в нем. Попечением Евгения Павловича князь был устроен на лечение к прежде лечившему его доктору Шнейдеру в Швейцарию. Князь потерял рассудок, непосильной вестью для него явилась смерть Настасьи Филипповны, которую он с такой болью предчувствовал, которой боялся и от которой желал ее спасти. Рогожин «спас» Настасью Филипповну по-своему. Оказалось, что у Парфена было воспаление мозга на почве тяжелых огорчений. И после лечения он отбывал свой срок каторги. Епанчины и Евгений Павлович навестили князя в лечебнице доктора Шнейдера и нашли своего больного друга в уничиженном состоянии ума. Когда Евгений Павлович бывал у князя и разговаривал с доктором, то «Шнейдер всё более и более хмурился и качал головой; он намекал на совершенное повреждение умственных органов; он не говорил еще утвердительно о неизлечимости, но позволял себе самые грустные намеки». Вероятно, так Господь спас его ум от рассуждений, но что творилось в этом надломленном сердце и душе? Так безнадежно тоскующей той болью, от которой у других наворачиваются слезы…