Под крыльями, дома

  Я дома у Алевтины. Многокомнатная квартира, где они живут семьей — она с мужем, её сестра, мама, — вмещает всех. Алевтина показывает мне махровый халат лазурного цвета и с восторгом говорит: «Утром у меня настроение пить тропический коктейль». Я понимаю, когда у неё такое настроение, она надевает лазурный халат, выпивает коктейль, отмечая праздник жизни. Семья Алевтины выделила мне комнату. Чтобы не мешать Алевтине в утренних хлопотах, оставляю её. Направляюсь по коридору к себе, подмечаю, что в их доме есть всякая мелочь. Зная её маму, как женщину не многословную, предприимчивую, я восхищаюсь, насколько обжит их дом — любая комната наполнена мебелью, одеждой, игрушками, даже мне нашлось место. Войдя к себе, чувствую душевный покой — добрые люди взяли меня под крыло. Окна в комнате выходят на солнечный город, заметно движение ветра — несутся белые облака, качается листва. По улицам бодрым шагом идут люди. Я смотрю на яркое небо, светлые фасады и вспоминаю себя: «Когда они радовались, как сейчас в своем доме, пронизанные семейными узами, человеческим теплом и общением, где-то за их окнами, у себя, я жила одна, страдала одна, пережидала тяготы.» На этом воспоминании я испытываю искреннее сострадание к себе. Данные мысли через чувства пытаются унести меня в прошлое, но ощущение присутствия в семье Алевтины, под их кровом, реальнее и весомее.
———Конец сновидения——

— Алевтина — это ваша коллега?
— Да.
— Помнится, в другом сновидении, вы сами брали человека «под крыло», — говорит психиатр.
— Свою пациентку, — уточняю, — Обличенную другом Васей. Николай, кажется, я знаю, о чем вы спросите.
 Он поднимает прямые черные брови, полуулыбкой приглашая меня сказать это самой.
— Что-то изменилось во мне, — говорю я, ощущаю смутную, утверждающую, ещё не доказанную себе уверенность, — бывает, что я готова довериться другому человеку.
  Он продолжает смотреть на меня глазами цвета моря, излучающими тепло, как если бы открывал мне двери своего дома, жестом руки приглашая входить, входить, входить, словно бы всем видом, через движение сердца, говорил: гость мне дорог.
— Я съездила в Самару к подруге.
— Редко встречаетесь? — спрашивает Николай-психиатр. Улыбка остается на его лице, он меняет наклон головы и охватывает ладонью подлокотник кресла.
— Впервые за пять лет. — Его брови удивлённо приподнимаются, — Мы общались в соцсетях, —  продолжаю о подруге, — все эти годы мало помалу я чувствовала, что наша связь не слабеет, интерес не угасает, подруга не преминула трижды сказать, что ждёт меня, что Самара красивый город, и она покажет его.
— Как поездка? Вы доверились другому человеку?

  К удивлению, не чувствую к нему благоговение и восторг, как это случалось в первые полгода моих встреч с ним. Если бы в тот период времени он вернул меня к исходный мысли, не дал отвлечься в повествование, я бы воспевала его за умение держать беседу «в своих руках», соединяла бы обожание его глаз и жестов с превознесением, чуть ли не обожествлением его профессионализма.
 Помню, как пропал Николай. На замену ему пришёл человек в халате. Я думала, что такое практикуется в психиатрических больницах, но не на платном приеме в кабинете в стиле бохо и с дорогим декором. Надо ли говорить, что я была потрясена, шокирована?
«Где мой специалист? Что с Николаем?»
«Сам не знаю.»
 «А вы кто?»
«Психиатр, психотерапевт, Всеволод Генрихович.»
 Молчание.
«Это какая-то шутка? Метод в терапии?»
«Хм. Метод в терапии — пожалуй. Не запланированный, думаю, вам полезный. Насчёт шутки — нет. У меня с Николаем договорённость: если он не вышел на связь, не подтвердил, что будет на приеме за двое суток, то вести его пациентов — мне, дабы не были брошены.»
 Страх, паника, душа упала. Погиб? Умер? Что с ним? Я люблю его!
«А вы не волнуйтесь так. Поерзайте в кресле, пройдитесь по комнате.»
 Вскакиваю, кидаюсь к его полкам, диплому на стене, цветам на полу, не решаюсь дотронуться: я не хочу прощаться! Мечусь по комнате, Генрихович наблюдает за мной с состраданием на лице с места Николая — дорогого для меня места!
«Он мог бы отправить смс, позвонить.»
«Не отправил. Его отпуск закончился два назад, сами недоумеваем с коллегами.» — Поджал губы, задумался, — «Клара, Николай обсуждал с вами условия контракта пациент-психотерапевт?»
«Да», — успокоившись, сажусь на краешек своего кресла, — «Понимаю, о чем вы. Психотерапевт не гарантирует пациенту свою жизнь. Я не так представляла себе завершение.»
 Плачу.
«Ну, ну», — нежно говорит Генрихович. Вид у него, словно дела ему нет до своего вида: пальцы запачканы ручкой, волосы всклокоченные, халат мятый (хорошо, что чистый), невнятная, растянутая, выцветшая одежда под ним. Нос картошкой, жидкие светлые брови, а глаза живые, искренние. — «Берите салфетку.»
 Беру её, вытираю лицо, из глаз текут слёзы.
«Не стану спрашивать вас, первый ли это случай у Николая.»
 Боюсь услышать и хочу услышать ответ. Мучение.
 «Не спрашивайте.»
 Пауза в две минуты.
«Что вы чувствуете к нему сейчас?»
 «Признательность. Доверие… остальное — моё, простите.»
Кивает.
«Где это находится в теле? Что там?»
«Здесь и здесь», — провожу ладонью по гортани, грудине, показываю места под ключицами, — «Там сжимает, давит и лопается, словно набухает и взрывается раскаленная пена.»

— Доверилась.
 Вспоминаю не подругу, которая, выпив вина, начала ласкать меня на балконе, а сессию с Генриховичем. Я доверилась неряшливому психиатру с искренними глазами, не ушла от него. Мы говорили о чувствах в той мере, в которой я могла позволить себе сказать о живом человеке, поселившимся у меня в сердце. На другую сессию пришёл Николай с сожалениями о том, что был пойман в снежную ловушку в горах. Цел и невредим, ничего не сломал, лицо и кисти его рук покрылись загаром. Мое обожание к нему сменилось на ощущение связи, преклонение заменилось на уважение, томление перешло в интерес. Я начала подумывать о другом мужчине, с кем могла бы заниматься сексом, глупо болтать, прикасаться и не думать о глубинном. Что-то появилось в душе, какое-то место, где уставшая, измученная часть ее может из окна взглянуть на белые облака, выпить коктейль, надеть халат, ощущая себя под крыльями дома.


10.08.2026, Москва.