Коран - литургия или метафора? О книге Люксенберга

Серию статей по разбору книги "Сиро-арамейское чтение Корана" Кристофа Люксенберга читайте по этой ссылке: http://proza.ru/avtor/esperrob&book=10#10

Книга «Сиро-арамейское прочтение Корана» человека под псевдонимом Кристоф Люксенберг, несомненно, имеет свою ценность. Главным образом — поиском внутренней логики и здравого смысла. Этого в его работе предостаточно. Но стоит ли считать ее истиной в последней инстанции? Ни в коем случае. Автор показал свою версию того, чем является Коран, со своей точки зрения. Автор попытался доказать, что Коран изначально был христианским литургическим текстом на смеси арабского и сирийского языков, однако ведущие западные исламоведы и семитологи (такие как Франсуа Дерош, Марейн ван Путтен, Стефан Вильд и Патрисия Крон) отнеслись к его работе крайне скептически. Основная проблема книги заключается в «лингвистической акробатике» и подгонке фактов под готовую теорию. Люксемберг исходит из верной предпосылки: сирийский язык действительно оказал огромное влияние на ранний ислам. Но то, как он это доказывает, нарушает все правила научной методологии. Он берет «сложные» места Корана, произвольно меняет в арабских словах диакритические точки (которых не было в ранних рукописях), а если это не помогает, меняет и сами буквы, пока не получится слово, похожее на сирийский корень. Противники метода справедливо отмечают: используя такие манипуляции, в древнем тексте можно «найти» абсолютно любой язык и смысл. Кроме того, автор полностью игнорирует доисламскую арабскую поэзию, считая ее поздней выдумкой.

Но в книге есть и сильные стороны. Прежде всего это то, что Коран невозможно изучать в отрыве от христианской сиро-арамейской культуры Ближнего Востока. Она дала мощный импульс исследованиям арамейских заимствований в исламской традиции. Люксемберг верно указал на то, что классические мусульманские комментаторы (муфассиры) спустя века после появления Корана сами порой не понимали значения некоторых редких слов и терминов, пытаясь объяснить их через позднюю логику. Также автор справедливо подчеркнул важность анализа первоначального текста без точек и огласовок.

Я считаю книгу этого автора очень занимательной. Она стоит своего внимания. Ее, на мой взгляд, должен иметь под рукой любой, кто занимается изучением Корана: будь он мусульманином, коранитом, критиком ислама, независимым исследователем или академическим ученым. При изучении Корана я теперь проверяю этимологию слов и по методологии Люксенберга, помимо других методов. Но не стоит переходить в другую крайность и считать его работу аксиомой. Эта книга ничего не доказывает, но и ничего не опровергает. Его работа – лишь гипотеза, о чем он сам неоднократно говорил в своих интервью и в комментариях.

Почему меня заинтересовала эта книга? Она перекликается с некоторыми моими гипотезами. Рассмотрим их подробнее:

1. Критика классического арабского языка. Как и я, Люксенберг отрицает исламскую языковую традицию, считая ее возникновение поздним новоделом, в отличие от языка Корана. Но как она появилась – у нас с ним мнения расходятся. Люксенберг считает, что арабы неверно трактовали сиро-арамейские слова и по этой причине изменили смысл слов в Коране. Я же считаю, что те, кто изменил смыслы слов, сделали это намеренно. Но и не отрицаю, что это могли сделать по незнанию. Хотя считаю это маловероятным по ряду причин. Люксенберг полностью отвергает доисламскую арабскую поэзию. Я же в этом вопросе не так радикален и считаю, что в ней можно найти много интересного касательно этимологии слов.

2. «Дефектное письмо». Люксенберг указывает на то, что самые ранние тексты Корана не имели диакритических знаков, огласовок и некоторых других знаков и букв, из-за чего арабские филологи расставляя их на «дефектном письме» и истолковывали неверно, искажая изначальный смысл. Я тоже придерживаюсь этого мнения, но, как уже упоминал выше, считаю это не ошибкой, а намеренным искажением.

3. «Темные» и нелогичные места в Коране. Люксенберг считает, что «неясные» места в Коране – это повод проверить их через сирийские корни. Аяты или слова, которые исламская традиция считает непонятными и понимаются ими только через метафору, Люксенберг предлагает объяснить через христианскую литургию. Также он обращает внимание на нелогичность некоторых мест и предлагает найти им наиболее убедительное объяснение через тот же сиро-арамейский язык и христианскую литургию. Я тоже обращаю на это все внимание и пытаюсь найти наиболее подходящее значение и смысл слов через этимологию слов, уделяя внимание в том числе контексту всего Корана. Также фокусируюсь на понимании того или иного слова в других семитских языках и на то, как оно понималось в быту и в иудо-христианской традиции.

4. Связь с христианством. Люксенберг считает Коран сиро-арамейским христианским лекционарием. Изначально, считает он, это было пособие для проповеди христианских идей среди арабских племен, и к категории «священное писание» не имело никакого отношения. Христианские миссионеры, монахи или проповедники просто брали уже существовавшие христианские литургические тексты, псалмы и гимны (например, сирийского богослова IV века Ефрема Сирина) и переводили/перефразировали их на понятное местным жителям наречие. Эта идея в каком-то смысле мне близка, но и далека одновременно. Мое мнение: Коран – это действительно книга, собранная из предыдущих писаний. Не отрывками из различных текстов, а передача их смысла. Книга, собранная не религиозными людьми, а теми, кто выступал ревизионистами тех времен. Они не просто написали книгу на основе прежних писаний. Они их пересмотрели, переосмыслили, очистили от искажений и переписали по-новому. Религиозным людям это не понравилось, поэтому спустя время начался процесс переписывания, изменения значения и смысла слов, появились диакритические знаки, огласовки, толкования Корана, хадисы, «исламские ученые» и прочее.

Что касается гипотезы Люксенберга о Коране как о сиро-арамейском христианском лекционарии, здесь прослеживается общая проблема радикальной критики ислама. Она заключается в избирательном подходе: жесткий текстологический анализ применяется только к мусульманской традиции, тогда как христианские источники принимаются на веру как некий незыблемый эталон. У таких исследователей все искажения, неверные трактовки и подмены смыслов почему-то начинаются исключительно с ислама. Понятно, что Люксенберг решал узкую филологическую задачу, и критика христианства не входила в его планы. Тем не менее, подобная методологическая асимметрия создает у читателя ложную иллюзию, будто христианский фундамент исторически безупречен, а ислам является главным источником текстовых искажений и заблуждений.

Мой подход в этом вопросе более обширный. Все религии в той или иной степени подвергались и до сих пор подвергаются всяческим искажениям. Об этом говорят многие авторы. Взять хотя бы Роберта Прайса, который утверждает, что исторического Иисуса, возможно, вообще не существовало, а тексты Нового Завета — это аллегорические переложения иудейских пророчеств и переосмысление языческих мифов о спасителях (вроде Осириса или Митры). Или Исраэль Финкельштейн и Нил-Ашер Силберман, которые доказывают, что ключевые ветхозаветные истории (исход из Египта, завоевание Ханаана, великое царство Соломона) противоречат археологическим находкам и являются поздней пропагандой, написанной в VII веке до н.э. для объединения иудеев.

Арабы не первые, кто искажали и дописывали то, чего не было в первоисточнике. Они лишь продолжили эту «традицию». Но дело конкретно не в самих арабах, а в элите, которая использовала популярную идеологию, чтобы получить легитимность своей власти. Возможно, это началось со времен династии Омейядов, а возможно – раньше. Но такая тенденция на них не остановилась. Она продолжалась и продолжается до сих пор. К примеру, многие слова и терминология из Корана со временем изменили свое изначальное значение и смысл, превратившись из светского употребления в богословское. С развитием науки некоторые стихи из Корана стали подгонять под известные научные факты.

Но история появления Корана не заканчивается (точнее, не начинается) на христианском лекционарии и его неверном истолковании. В истории известно много случаев, когда какую-либо идеологию использовали влиятельные люди для личной выгоды. Рассмотрим некоторые примеры:

- Реформа фараона Эхнатона (XIV в. до н.э.): Аристократия во главе с фараоном отменила культы старых богов и ввела единобожие (культ Атона), чтобы отобрать власть и богатства у влиятельного жречества Амона.

- Император У-ди и конфуцианство (II в. до н.э.): Древнее философское учение о морали китайская элита превратила в жесткую государственную религию, которая оправдывала абсолютную власть императора и беспрекословное подчинение подданных.

- Свод законов Ману в Индии (II в. до н.э. — III в. н.э.): Каста брахманов (жрецов) зафиксировала в священных текстах кастовую систему, объявив её божественным порядком, чтобы навечно закрепить свое высшее положение в обществе.

- Французская революция и Наполеон (XVIII–XIX вв.): Лозунги о «Свободе, равенстве и братстве» были переписаны Наполеоном Бонапартом для создания новой личной империи, военной диктатуры и легитимации новой французской буржуазии.

Современное христианство – это тоже своего рода профанация и синкретизм. Его исказили и опошлили не так сильно, как ислам, но все равно оно ушло далеко от первоисточника.

Тут нужно уточнить, что я понимаю под первоисточником. Считаю, что все Священные Писания (в том числе и Коран) написаны аллегорическим языком. Все так называемые предписания – это не совершение каких-то обрядов, или духовное самосовершенствование. Это изменение самой системы, в которой живет человек. Не верой, не любовью, не обрядами, не усмирением нафса (эго). А прежде всего изменением правящего класса (метафора: «мужчины» - это власть). Расклад простой: не скрывать (куфр). Что: истину, материальные ценности. Первое: это не обманывать народ (метафора: «женщина» - народ), не скрывать от него правду. Второе: это все, что власть может и должна дать своему народу (природные ресурсы, жилье, пища, одежда и т.д.). В Коране это называется разными терминами: закят, садака и т.д. Иными словами, не простой народ раздает имущество, а власть должна этим заниматься. «Му’мины» - это не верующие, а «дающие безопасность/надежность». Это тоже про власть, а не про простых людей. Это основная идея всех Писаний, и это на мой взгляд – первоисточник. Такая идея не выгодна прежде всего для власти. Ведь скрывание истины – это главная идеология большинства стран мира. Зачем простому человеку знать, на чьи деньги местный чиновник приобрел себе яхту на Канарах? Или почему убийство человека простым гражданином – это преступление, а уничтожение чужой страны правящим классом (например, нацистской Германией) – это «защита угнетенного населения»? Не настаиваю именно на таком понимании. Может быть, я ошибаюсь. Всегда готов пересмотреть свои взгляды, если найдутся какие-то новые данные.

Возможно, Коран имеет отношение к этой самой христианской литургии. А возможно и нет. Это лишь гипотеза. Этого никто не доказал. Я вполне себе допускаю такую возможность. Но какое именно это было христианство? Если принять официальную версию, то христианство тогда было расколото на три враждующих лагеря: дифизиты, миафизиты и мелькититы. Есть много современных исследователей, которые относятся критически к традиционной истории раннего христианства. Говорят, например, что не было ритуалов, священных обрядов, культов, храмов (Николай Афанасьев, Эндрю Магкоуэн). Некоторые исследователи утверждают, что Иисус и его первые последователи вели борьбу не просто за абстрактные религиозные догмы, а бросали прямой вызов тоталитарной системе Римской империи и коррумпированной религиозно-политической элите Иудеи (Фридрих Энгельс, Карл Каутский, Ирина Свенцицкая). Современные западные ученые часто используют метод «антиимперской критики», доказывая, что тексты Нового Завета зашифровали в себе политический протест (Ричард Хорсли, Джон Доминик Кроссан, Н. Т. Райт). Существует пласт мыслителей, которые считают, что христианство направлено против любых систем принуждения вообще (Лев Толстой). Коран, если и брал что-то из христианства, то брал не ту традицию, которая сформировалась спустя много лет с ее обрядами и борьбой с внутренними демонами, а изначальную, бунтарскую идею. Либо, если христианство тех времен все же пошло в сторону религии, а не бунтарства, то Коран – это очищение от религиозного догматизма и возвращение «священного писания» к истокам. Я больше придерживаюсь именно этого варианта.

Теперь давайте пройдемся по тем местам в его книге, где он анализирует отдельные слова и аяты, а также по разбору некоторой аргументации.

Точки над буквами

В изначальном «дефектном письме» не было точек над буквами. Люксенберг считает, что многие слова в Коране могли неверно понять, так как перепутали буквы со схожими, так как в них отсутствовали точки. Например, «т-б-с», «с-ш», «х-хь-дж», «р-з», «з-т1» и так далее. Сам я особо не пытался очистить слова от точек и найти слова со схожим написанием с другой расстановкой точек. Если честно, особой необходимости в этом не видел, так как находил более или менее похожее значение в том виде, в каком Коран существует с точками. Прав ли Люксенберг, что это могут быть другие слова? Отчасти – совершенно точно прав. Полностью это никто не отрицает. Иногда встречается такое мнение среди алимов, что слово могло произойти от другого корня, имеющее такое же написание, но с другими точками. Чаще подобное объясняется тем, что арабы из-за такого сходства играли словами, понимая какой-либо корень двояко из-за его сходства с похожим корнем. Я, конечно, в своих будущих статьях буду стараться обращать на это внимание. Раньше это технически было сложно проверить. Сейчас же с помощью нейросетей можно сделать это за несколько кликов.

Что касается остальных символов (дополнительных алиф, вав, йа, огласовок, шадды, сукуна, хамзы и т.д.) – я с ним полностью согласен. Достаточно добавить лишь один символ в слово – и оно полностью поменяет свой смысл. Понять такой подлог достаточно просто: контекст, сравнение с другими версиями Корана, грамматические и логические ошибки, возникающие из-за этого символа и прочее.

Семь чтений Корана

Люксенберг отвергает исламскую концепцию «семи чтений». Он считает, что семь разных чтений Корана связаны не с диалектами арабского языка, а с тем, что арабы тех времен не знали как правильно понимать сиро-арамейские тексты, поэтому написали их в семи разных (а может и в большем количестве) версиях. Ведь по версии Люксенберга между изначальным сиро-арамейским текстом и Усманским Кораном прошло около 150-200 лет. У меня сразу возникает к такому утверждению вопрос: неужели арабы, по его мнению, были настолько глупы, что не понимали написанного? Неужели не у кого было спросить? Неужели не осталось хотя бы устных комментариев относительно понимания того или иного слова? Неужели нельзя было спросить у тех же христиан? Или они все вымерли и не у кого было спросить? Эта версия для меня выглядит довольно туманной. Если ты утверждаешь, что арабы все записали неверно из-за того, что ничего не поняли спустя 300 лет и все перевернули с ног на голову, надо было как-то раскрыть эту тему. Арабы славились тем, что хорошо сохраняли информацию через цепочку передатчиков. Так они сохранили и поэзию. Но, по его мнению, поэзию придумали позже, приписав ее несуществующим авторам, жившим несколько сот лет назад. А не допускает ли он мысли, что и эту грамматику с точками и огласовками придумали также, как и поэзию? То есть, не по глупости, а осознанно?

Что говорит по этому поводу современная академическая наука? Чтений Корана существовало десятки. Но Ибн Муджахид выбрал число семь из соображений религиозной символики, чтобы связать авторитетных чтецов своего времени с древним хадисом, хотя изначально понятия ахруф (диалекты/формы) и кырааты (системы чтения) не были тождественны. Относительно появления версий Корана ученые разделились на два лагеря:

- Умеренно-критическое: они признают, что за кыраатами стоит реальная устная традиция, восходящая к раннему исламу. Они не считают чтения «выдумкой», но рассматривают их как развитие живых арабских диалектов (Хиджаза, Куфы, Басры), которые постепенно кристаллизовались в фиксированные школы чтения.

- Радикально-критическое (ревизионистское): они утверждают, что традиция семи чтений — это чисто филологический конструкт Аббасидской эпохи. Они считают, что поздние мусульманские филологи просто «изобретали» чтения, пытаясь расшифровать древние манускрипты, истинный смысл которых к X веку был частично подзабыт.

Как эту ситуацию вижу я? Не буду ни отрицать чью-либо позицию, ни подтверждать. Что мы имеем? У нас две категории Корана: это один текст с «дефектным письмом» и разные версии текста с точками и огласовками. Первый вариант – это, смею предположить, первоисточник. Чей? Сиро-арамейский? Может, и так. А может и нет. Не думаю, что люди могли подзабыть так быстро книгу через 150-200 лет, если только те, кто написали ее и те, кто следовали ей, не исчезли с лица земли. Далее появляются версии Корана с точками и огласовками, но отличающихся друг от друга по написанию этих точек и огласовок. Причин появления этих версий Корана могло быть несколько. Я выделю две основные причины:

1. Религия на службе власти. Религия, как я уже говорил, - это отличный инструмент для манипуляции людьми. Элита могла придумать те версии Корана, которая отвечала их интересам: оправдание войн, рабов, наложниц, пленниц, ранних браков и т.д. Возможно, у разных правителей было свое мнение того, как и что должно пониматься в Коране, поэтому и версий могло быть много. Не думаю, что эти версии появились одномоментно. Это могло произойти в разное время. Официально принято считать, что это произошло примерно в одно и то же время, но этому нет подтверждения, так как не сохранилось оригиналов этих версий.

2. Конфессиональное искажение. До прихода ислама Аравийский полуостров и соседние арабские земли были настоящим котлом культур, религий и многочисленных конфессий. Это христианство с его течениями (несторианство, монофизитство, мелькиты, маркиониты и коллиридиане), иудазим (иудеи Хиджаза, Йеменский иудаизм, самаритяне и караимы), язычество (культ племенных богов, культ камней) и другие верования (зороастризм, манихейство и маздакизм). Каждая из этих конфессий могла подгонять Коран под свои убеждения и верования. Таким же путем могли появиться некоторые хадисы и толкования Корана.

В общем, никакой целесообразной пользы в этих версиях Корана не было. Они появились позже, с течением времени.

Язык Корана

По мнению Люксенберга, большая часть языка Корана – сиро-арамейский. Он присутствует в нем потому, что Коран – это изначально сиро-арамейский лекционарий (корень «к-р-н» от сиро-арамейского «керйана» - «лекционарий»), и к арабскому языку эта книга не имела никакого отношения. В этом я с ним согласен лишь отчасти. Стандартизация и кодификация арабского языка появляется ровно тогда, когда появляются хадисы и толкования Корана. Да и версии Корана спустя некоторое время, а возможно и одновременно с этим. Слова в Коране начинают приобретать другие смыслы. Почему такой большой разрыв между появлением Корана и дальнейшей работой над ним и его языком? Уже является фактом, что классический арабский язык — это более поздний, искусственно систематизированный конструкт. При его создании филологи VIII–IX веков взяли за основу язык Корана, но «докрутили», усложнили и изменили его, чтобы подогнать под строгие логические рамки. Западные ученые говорят, что они использовали язык кочевых поэтов-бедуинов Неджда. У меня две версии того, на каком языке был написан Коран:

1. Доисламский арабский. Это самая предпочтительная для меня версия. Коран написан на арабском языке. Но он мало имеет отношение к классическому арабскому, тому самому, который появился после стандартизации и кодификации в VIII – IX веках. Язык, по сути, переписали по-новому. Многие слова изменили свое значение, либо пополнились другими, а третьи – выдумали.
 
2. Арабы использовали уже существующее писание на каком-то другом языке (тут в том числе подходит версия Люксенберга), который как раз похож на «дефектное письмо», и присвоили его себе. До прихода ислама на территории Аравийского полуострова и соседних регионов царила крайняя языковая раздробленность. Территорию населяли самые разные племена и народы. Создание нового единого языка, которому придали статус святого, могло стать мощным толчком для объединения населения под единым руководством. Арабский стал своего рода lingua franca для населения тех времен.

И в первом, и во втором случаях за основу брали предыдущие писания, которые были проанализированы и переосмыслены, а затем написали новую книгу - Коран. Так, на мой взгляд, писались и предыдущие «боговдохновенные» писания. Если в первом случае в этом процессе участвовали носители языка, то во втором они не имели к этому никакого отношения. Это не отменяет того факта, что в обоих случаях в Коране могли присутствовать сиро-арамейские слова. Ведь арабы – по сути родственники арамейцев.

Если кому-то покажется версия о создании нового языка не очень убедительной, можно вспомнить о воссоздании евреями мертвого языка, на котором они не говорили 1700 лет. До сих пор на нем молились, читали Тору, писали книги и юридические документы. Произошло это за 40 лет (период с 1880-х по 1922 год). Появились также новые слова для современных вещей. Когда в 1948 году было создано государство Израиль, иврит уже был полноценным, развитым языком, на котором говорило несколько поколений местных жителей.

Согласен с его мнением, что слово «арабийа» в контексте раннего Корана означало не этническую или языковую принадлежность, а переводилось как «ясный», «понятный», «переведенный» или «изложенный доступным языком».

Сгусток крови

Люксенберг разбирает слово «’алакъ» в суре 96 и утверждает, что слова «Читай во имя Господа твоего, Который сотворил — сотворил человека из сгустка крови» неверно переведены. Он говорит, что в Книге Бытия и богословских комментариях это слово использовалось для обозначения «липкой глины», «влажного праха» или «грязи». Я полностью согласен с этими значениями, о чем говорил в своих работах. Но понимать это слово, на мой взгляд, нужно не буквально, а символически. Суннитские ученые вам скажут, что этот аят понимается буквально. Его даже пытались подогнать под научные данные, говоря, что в глине присутствуют практически все те же элементы, что и в человеке. Христианские же богословы считают, что это метафора. По их мнению, этот образ подчеркивает слабость и смертность человеческого тела перед лицом Творца. Хотя в христианской среде существует и такое мнение, что вода означает божественное знание, мудрость, а земля – это образ бесплодного невежества. К этому же мнению я пришел, изучая аяты Корана, о чем рассказал в своей статье «Земля в Коране». Земля, прах символизируют отсутствие знаний, пустой сосуд. Влажная земля – это сосуд, наполненный знаниями. Бог наполнил человека знаниями. Вот о чем речь.

Оставленное Аллахом

Особый интерес у меня вызвал разбор слова «бакийя». В аяте 11:86 в традиции это слово понимается как «дозволенная прибыль». Но Люксенберг считает, оставленное в этом аяте относится к религиозным реликвиям. А конкретно – к Ковчегу Завета, который встречается также в аяте 2:248.  Здесь я с ним согласен лишь отчасти. Да, это относится и к ковчегу. Но словом «ковчег» обозначается не только сундук, но и корабль. Вообще, под ковчегом понимается «вместилище для сохранения самого ценного». Я разбирал аяты о ковчеге в статье «Ковчег Нуха» и пришел к выводу, что «корабль» и «сундук» — это сам Закон, а не физический объект. Также это может быть книга с этими законами. Смысл в том, что Бог оставил людям не религиозные реликвии, а Закон, оставленный «Мусой и родом Харуна». В комментариях к переводу аята 2:248, в котором говорится о сундуке, уточняют, что в ковчеге лежали Тора, посох Мусы и осколки оставшихся скрижалей. Посох – это не физический объект, благодаря которому Муса совершал чудеса. Посох – это опора, книга, на которую опирался Муса. Другими словами, в этом сундуке лежали книги предыдущих поколений. «Сундук», или «ковчег», - это собрание книг. Как и ковчег Нуха, в котором были собраны «семь животных» (ср. «Мы ниспослали вам семь повторяющихся», «Мы создали семь небес и земель»). А животные в Коране символизируют Закон.

Райские гурии

Разбирая аяты про Рай, Люксенберг заметил, что многие слова, якобы относящиеся к описанию райских дев, неверно переведены. Слово «хур», что в традиции обычно переводят как «гурия», хотя по тем же данным в оригинале оно имеет значение «белые», «чистейшие», и как бы относится к «белым глазам», по мнению Люксенберга в те времена поэтами понималось как «белый виноград», а словом «аль-байда» («белая») в Таифе называли элитный сорт белого винограда с исключительно крупными ягодами. Слово «’ин» (в традиции – «большеглазые»), которое часто встречается в аятах с описанием «гурий», означает не только глаз, но и «внешний вид», «цвет», «блеск», «сияние», «качество» или «эквивалент ценности». Слово «завджа», что в арабском понимается как «бракосочетание», он переводит как «давать отдых», «успокаивать», «освежать». «Атраб» комментаторы перевели как «ровестницы», но слово не имеет отношение к биологическому возрасту. Сиро-арамейский корень «тарба» переводится как «жир», «тучность», а применительно к фруктам и овощам (тарбана, триба) означает «мякоть плода», «сочность», «мясистость». В результате получается такой перевод этих аятов:

Традиционный перевод: «Для них там — чистые супруги [чистые жены]...» (2:25)
Перевод Люксенберга: «Для них там — всевозможные виды изысканных [чистых] плодов» (2:25).

Традиционный перевод: «Рядом с ними будут девы, потупляющие взоры, большеглазые. Они подобны оберегаемым яйцам» (37:48-49).
Перевод Люксенберга: «В их распоряжении будут низко свисающие ветви с плодами, подобные драгоценным камням, словно они укрытый, нетронутый жемчуг (37:48-49).

Традиционный перевод: «...в то время как у них будут девы, потупляющие взоры, сверстницы» (38:52).
Перевод Люксенберга: «Среди них будут сочные плоды, свисающие низко» (38:52).

И так далее.

Я тоже разбирал эти аяты и рассказывал о них в статье «Райские гурии – миф». Статья написана относительно давно, и в ней есть неточности. Что касается слова «хури» я полностью согласен с мнением Люксенберга. Но с понятием «завджа» у меня свое мнение. Я не отрицаю значения «сочетать браком». Такое значение в Коране есть, но понимается исключительно как метафора. Подобная метафора есть и в Библии, но, в отличие от исламских алимов, христианские богословы понимают термин «брачный союз» в переносном смысле. Так, человек, признающий Христа, «сочетается с ним браком». А тот, кто изменяет ему, называется прелюбодеем. В Коране такой же смысл. У слова «хури» может быть точно такой же смысл. Вполне возможно, слово изначально понималось и как «белый», и как «дева», и как «виноград». Но речь не о каких-то физических существах. Опять-таки, это метафора. Белый ассоциируется с чем-то хорошим, с ясным, понятным, добрым. Не важно, дева это или виноград. Важно то, что они «чистые» («для них там – чистые супруги»). Завджа – это не только супруг/супруга. Слово также переводится как «вид», «подобие». Этим словом называют тех, кто следует Корану, точно так же, как и те, к кому обращен Коран. Муслимы/му’мины = завджи. Этим же словом называют предыдущие писания. Если Мухаммад (а не имя человека) – это сам Коран, то его жены – это предыдущие писания.

Мекка и Медина

Люксенберг указывает на то, что слова «мекка/бекка» и «медина» не имеют отношения к географическим местам. «Мекка» он переводит как «давить», «сражаться», «схлестнуться». Аят 48:24 вместо «Бог удержал их руки от вас в долине Мекки» Люксенберг переводит как: «Бог удержал их руки от вас в самой гуще схватки (в самый разгар боя) В слове «бакка» допущена орфографическая ошибка, и оно происходит либо от корня «т-м-к» («огораживать»), либо от «б-н-к» («основывать»). Аят 3:96 «Первый дом, который был воздвигнут для людей, — тот, который в Бакке (Мекке)...» он переводит так: «Первый дом, который был воздвигнут для людей — это дом, который Он огородил (или основал) как благословенное святилище». «Мдина/Мадина» по его мнению имело юридическо-религиозное значение: «территория подсудности», «судебный округ» или «место, где правит закон/суд».

Полностью с ним согласен относительно названий географических мест. Я как-то разбирал эти моменты и находил значения этим словам, но особо не углублялся в эту тему. Никак не могу прокомментировать то, как именно Люксенберг их переводит. Надо все перепроверить самому.

Заключение

Есть еще моменты, которые меня заинтересовали. Я был уверен, что где-то об этом уже писал. Но поскольку не нашел своих материалов, то и не стал об этом говорить. Все остальное следует перепроверить самостоятельно, чем, возможно, займусь в будущем.

Что в итоге можно сказать о книге Люксенберга? Для меня это не доказательство того, что Коран является сиро-арамейским христианским лекционарием, а прежде всего интересная попытка посмотреть на текст под другим углом. С некоторыми его выводами я согласен, с некоторыми — нет. Где-то его этимология действительно заставляет задуматься и искать другой смысл слова, а где-то, на мой взгляд, он слишком сильно привязывает Коран к сиро-арамейскому языку и христианской литургии.

При этом между нашим подходом есть принципиальное различие. Люксенберг понимает текст Корана в основном буквально и пытается восстановить его первоначальный смысл через сиро-арамейский язык и христианскую литургию. Для него Коран — это прежде всего литургические тексты, обряды и религиозные представления. Я же считаю, что значительная часть Корана написана языком метафор. Рай, ад, мужчины и женщины, земля, вода, животные, брак, ковчег и многие другие образы могут обозначать совершенно не то, что предполагает их буквальное прочтение. Поэтому мне важно не просто найти другое значение слова, а понять, какую идею через него пытался передать текст.

В этом смысле Люксенберг для меня — не конечный ответ, а один из инструментов исследования. Его подход показывает, что некоторые места Корана действительно можно прочитать иначе, чем это принято в классической исламской традиции. Но сиро-арамейская этимология сама по себе еще не объясняет весь текст. Ее необходимо проверять контекстом, другими семитскими языками и общей системой образов Корана. Поэтому книгу Люксенберга я считаю очень интересной и заслуживающей внимания, но не аксиомой. Он пытается восстановить буквальный смысл текста через язык и литургию. Я же пытаюсь увидеть за буквальными словами метафоры и идеи о власти, обществе, законе, знании и человеческом поведении.

Для Люксенберга Коран — это прежде всего литургия и религиозная традиция. Для меня — борьба с системой, выраженная через метафоры.