Янка. Глава 7

С первой получки, как Янка и планировала, она выкупила у папаши мамину швейную машинку. Предок запросил сто рублей, сказав, что сейчас такие уже не делают, что этот «Зингер» ему дорог как память о любимой женушке, поэтому расстаться с ним тяжело и за миллион! Но так как они люди родные, то... Много он чего говорил, хныча и оценивающе поглядывая на Янку опухшими глазками. А ну как дочка кобениться начнёт и цену собьёт? Он бы, конечно, и за четвертной старьё отдал и даже за червонец, нутро-то горит, но чем чёрт не шутит! Дурная Янка вполне может и сотню отвались. Ишь, стоит, вылупилась, богатейку из себя строит!
   — На руки я семьдесят получаю. Вот тебе пятьдесят. Вторую часть отдам в следующем месяце. Договорились?
   — И минимум четвертной за еду! Хватит на моей шее кататься! Вот ты где у меня сидишь! — омерзительно облизывающийся, развеселившийся отец, не рассчитав силу, стукнул себя по загривку и охнул.
   — Сама продукты покупать буду. Хватит с тебя полтинника, — дерзко ответила Янка и, не давая отцу опомнится, подсунула ему бумагу на подпись.
   — «Договор купли-продажи», — прочитал папаша и притворно восхищённо выругался. — Ах, ... твою мать! Образованная какая стала! Да ещё и напечатано на бумажке! Ну ладно, смотри не обмани папку! — и дрожащей рукой расписался в самом низу.
   С договором подсказала Инесса, сказав, что у алкоголиков память короткая, послушная зову засушливой глотки, то есть портвейнозависимая, а бумажка — вот она — доказательство того, что машинку Янка не спёрла, а честно купила. Янка повиновалась совету (напечатала договор сама, конечно же), но, понимая, что это свидетельство не остановит папашу от притязаний на ценную вещь, всерьёз задумалась, как обезопасить первую серьёзную свою и крайне важную покупку. Думала Янка врезать в дверь своей комнаты замок, но папаша развопился, взъярился. Его, хозяина, в собственной хате будут ограничивать замками? Да не пошла бы ты... Дальше он долго, удручающе однообразно ругался и плевался. Думала Янка попросить бабу Фросю приютить память о маме, но соседка к тому времени умом ослабла, начала подозревать всех в желании отправить её на тот свет и прибрать к рукам ладную квартирку, поэтому когда Янка вежливо попросила об одолжении, бабка, как и папаша, пришла в бешенство и начала орать так громко, что Янка, испугавшись, как бы соседи не вызвали милицию, выскочила во двор и дала себе слово: больше к бабе Фросе не приходить. О том, чтобы попросить Инессу об одолжении, Янка даже не думала. Любой помощи есть предел, нужно и своей головой работать. Раскинула Янка мозгами (родни нет, друзей нет, кого просить?) и отправилась с поклоном к Танькиной бабке. Может быть войдёт в отчаянное Янкино положение?
   Как уже говорилось, Танькина бабка, то есть мачехина мать, была женщиной не злобной, возможно даже участливой. И помогала она Янке пусть и не слишком много и часто, зато от чистого сердца, не имея ни малейшей даже мысли об огромной сиротской благодарности и отработке трудом, вниманием или любовью старой одежды и нехитрой еды. Она бы, конечно, и больше могла помочь, весомее, но кто же всерьёз станет заботиться о чужом ребёнке, когда вот она, любимая внучка Танечка — надежда и опора в старости! Так думала Танькина бабушка, и попытки внучки вырваться из крепких объятий провинциального болота почитала за оскорбление и подлость.
   — У нас что, не жизнь? Такие же люди, такая же работа! Поступай в институт здесь! Куда ехать? И где жить? В общежитии? Будешь голодная на занятия бегать! А тут всё домашнее, свеженькое! И еда приготовлена, и вещи постираны, поглажены! И уборкой я тебя не нагружаю! А там, в чужом городе! Совсем одна! Что ты, внученька! И не думай даже! — так убеждала любящая бабушка строптивую внучку.
   Но Танька думала быстро, действовала решительно и, сказав, что она бабушку, конечно, очень любит, но тратить единственную жизнь на эту гнилую провинцию не готова, укатила покорять столицу. Бабка сначала озлилась, потом поостыла и опечалилась. Единственная родная душа упорхнула! Дочка осталась, конечно, но какая дочка! Пропитая, почерневшая, с дрожащими руками и потухшим взглядом. Как вернуть её в человеческий облик? Душа подсказывала: никак.
   Вот так Танькина бабушка (а звали её Елизавета Сергеевна) и осталась одна. В то, что внучка вернётся домой, она не верила (хотя и надеялась на чудо). Слишком уж горел в Татьяне жадный до жизни огонь. Такой или спалит ко всем чертям или прожжёт в чаще судьбы широкую и интересную дорогу. Огонь этот велик и требует простора, который родной город предоставить никак не может. Всё это Елизавета Сергеевна понимала, поэтому тосковала и заранее оплакивала своё одиночество...
   Впрочем, оно недолго продлилось. Всю пенсию она отправляла внучке, а сама устроилась на работу в поликлинику: карточки больным выдавала, жалобы выслушивала, от хамства отбрехивалась, да и сама не раз грубила. Работа нервная, дёрганная, как раз то, что надо, чтобы печальные мысли не гнили под спудом лёгкости и комфорта. Покрутишься, полаешься, утешишь, успокоишь, а самой-то и легче становится! Да и на людях постоянно, видишь, что жизнь бьёт болезненным (а каким ещё? поликлиника — это вам не санаторий) ключом и продолжается, кто бы куда бы не уезжал.
   Янке Елизавета Сергеевна обрадовалась, даже прослезилась. Схватила за руки, усадила за стол и ну расспрашивать, как там мачеха, как Янка живёт, чем занимается, может быть помощь нужна.
   — Только у меня с деньгами сейчас не очень, Яна! Танюше много отправляю, самой пшик остаётся, — печально сказала баба Лиза и шмыгнула носом беспомощно, как ребёнок.
   — А я с другим к вам пришла, — Янка, сама не понимая, почему ей так жалко чужую бабку, что она готова отдать ей всё, что есть, постаралась говорить уверенно и вложила в голос столько силы, что баба Лиза удивлённо на Янку глянула. — Можно у вас мамина швейная машинка побудет? Я её у отца выкупила, но, боюсь, всё равно пропить могут! Она и так чудом сохранилась.
   — Выкупила? Какая же ты молодец, Яночка! Привози, конечно привози, вон туда поставим, рядом с Танюшиной кроватью, —  баба Лиза быстро вытерла слёзы и начала суетиться. Надо же, как хорошо получается! Оказывается, она не совсем одна, у неё есть Янка. Пусть чужая, пусть страшная и ершистая, но человек, почти родной человек!
   Янка, чувствуя в себе неведомую доселе мощь и странную уверенность (оказывается, у неё есть и характер, и воля), перевезла старенький «Зингер» в квартиру бабы Лизы и пообещала приходить почаще и навещать и бабушку, и машинку.
   — Приходи, Яночка! Обязательно приходи! — баба Лиза, просительно вглядываясь в Янкино лицо, улыбалась печально (вот бы Танюша вернулась! вот бы она сейчас стояла на этом самом месте!) и душевно (хорошая она девочка, Янка! несчастливая, но это не её вина!).
***
   Жизнь наладилась так славно и вроде бы как сама собой, что Янке порой даже страшно делалось. Вдруг это всё сон? Вдруг она сейчас проснётся и окажется, что Инесса — лишь призрак, что Янка сейчас сидит в грязной, зловонной квартире и, давясь дешёвым пойлом и сигаретой, слушает пошлые, самодовольные папашины шуточки. В мгновения, когда к Янке вдруг являлись такие мысли, она легонько щипала себя за руку и строго убеждала себя в незыблемости и ясности бытия.
   «Я работаю секретаршей на кафедре культурологии, — говорила самой себе Янка, чтобы гвоздями слов закрепить именно эту реальность, — уже закончила курсы машинописи, получила «корочку», и когда Юлечка вернётся из декрета, я легко найду себе другую работу! Вон, хотя бы в той же поликлинике, где баба Лиза работает!» При мысли о бабе Лизе в груди у Янки теплело так сильно, словно Янка на картину Джотто смотрела. «И живу я сейчас как нормальный человек! В чистоте и покое! И бабушка меня всегда ждёт!» Янка понимала, что баба Лиза пригласила её к себе пожить от безысходности, от тоски по Таньке (внучка в институт не поступила, но домой и не думала возвращаться, устроилась куда-то на работу и продолжала упорно «прожигать» себе дорогу в интересную жизнь), что как только Танька засобирается домой, Янку выпрут из уютной квартирки (тут она была не права, баба Лиза в то время и подумать не могла о подобном), что Янка и баба Лиза друг другу никто, и что лишь жизненные обстоятельства свели их вместе.
   «Но всё равно! Пока у меня есть и бабушка, и жильё, и работа, и... — Янка замирала от восторга и мысленно считала рубли в своей заначке, — и... деньги! Мои собственные! Пусть и совсем немного». Эта мысль приводила её в такой восторг, что Янкино дыхание сбивалось и, чтобы не спятить от этого волшебного чувства, она начинала медленно, шаг за шагом вспоминать, как она пришла к жизни такой, и раздумывать, что эта самая жизнь готовит ей в будущем.
***
   На кафедре Янку встретили прохладно. Ещё бы! Инессина протеже (Инессу не любили за злобный, колкий язык, поэтому в бой нос к носу не лезли, а вот подгадить тайно, исподтишка, обожали), а потому лакомый объект для гадостей и насмешек. Инесса Янке это всё заранее понятно объяснила и посоветовала ни на что не обращать внимания, а ещё лучше притворится наивной идиоткой и разреветься от первого же гнусного намёка или события, тем самым показав свою жалкость и беззащитность. Янка же, запомнив мудрые слова, решила играть роль недалёкой простофили, которая даже не понимает, что её обижают или унижают; всё принимает за чистую монету, а ещё почти не разговаривает. Мебель она, а не человек! Вот так! Янка росла одиночкой, и потребности в бестолковых разговорах по душам не испытывала, скорее, ей нравилось, что её вскоре оставили в покое (кафедральные дамы, слегка плюнув в новенькую застоявшимся ядом (Инесса оказалась права: кафедра была скучной, никому не интересной и интрижки в коллективе затевались хилые, чуть ли не детские), видимо всё-таки проверили её на вшивость, то есть на склонность к доносам, обмусолив в Янкином присутствии мелкие сплетни. А когда эти самые сплетни не полетели дальше, ещё больше уверились, что новенькая глупа и неразговорчива, а, значит, не интересна и безобидна и её можно оставить в покое, пусть себе занимается тем, что делать умеет, пусть усердно стучит по клавишам) и она спокойно может печатать бесконечные статьи, методические указания и прочие нудные вещи.
   Печатать! Как же Инесса верно с этим угадала! Вот оно, Янкино призвание! Янка, поначалу печатая медленно и не уверенно, была внимательна к каждой буковке и запятой, как юный сыщик на первом задании. «Никогда не бойся показаться смешной! Не бывает глупых вопросов, когда дело касается твоего ремесла! Не бойся переспросить, какое именно слово нацарапала тупая кафедральная курица в никому не нужной статье!» — так строго сказала Инесса, и Янка послушалась: подчёркивала непонятно написанные слова, внимательно относилась к любой неясности и так тщательно работала с рукописью, что понемногу её начали уважать за подобный педантизм (Юлечка им не страдала, приучив всю кафедру к неряшливым страницам). А уж когда поняли, что медлительная Янка выдаёт идеально выполненные странички, то тут же простили ей близкое знакомство с Инессой и уже очень скоро выстроились в очередь со своими диссертациями и статьями, так что шабашками (а, значит, и дополнительным заработком) Янка была обеспечена на несколько месяцев вперёд.
   — Уважай свой труд! Никогда ничего не делай даром, это не ценят и быстро начинают почитать доброту за твою обязанность! Есть такса, её и придерживайся. Не проси лишнего, но и не преуменьшай ценность своих без ошибочных страниц! Деньги не транжирь! Реши, что тебе действительно нужно. О чём мечтаешь? — строго спросила Инесса однажды после факультатива, на котором, как и почти всегда, студентов было совсем мало (Янка же продолжала ходить на Инессины лекции и, к своему изумлению, поняла, что очень многое ей становится ясным, что нить, соединяющая абсолютно все эпохи и страны, события и судьбы действительно существует, как и утверждала Инесса).
   — О чём мечтаю? — Янка не знала, стоит ли доверять сокровенные мысли Инессе, не поднимет ли она Янку на смех.
   — Неужели о вечной любви? — усмехнулась Инесса.
   — Нет, какая любовь! Я страшная, на меня никто и не смотрит, — смутилась Янка. Она действительно считала себя уродиной, обречённой на вечное одиночество, и если вдруг ловила на себе внимательный взгляд, тут же выпускала иголки и клыки и чуть ли не шипела в сторону заинтересовавшегося.
   — Вот глупости! Во-первых, не страшная, во-вторых, красота — не гарантия любви и счастья!
   — Вот ещё! Гарантия! И талант гарантия!
   — Ох, дурная ты ещё! Да ладно, жизнь наверное тебя научит. Так о чём мечтаешь? Уточню: о чём материальном? 
   Янка вздохнула и решилась:
   — Хочу побывать в Париже и в Падуе! — и даже глаза закрыла, чтобы не видеть ехидной Инессиной улыбки.
   — Европа? — судя по голосу Инесса совсем не была удивлена. — Что ж, тогда копи деньги. Это дорого и очень сложно, но, как сама догадываешься, оно того стоит!
   И Янка начала копить, то есть экономить на всём, да так рьяно, что нарвалась на очередную Инессину нотацию.
   — Я же велела тебе купить новые сапоги! В чём ты ходишь? Что это за убогое, даже не старое, а старинное рваньё? — грозно спросила Инесса Янку. — И не надо мне петь, что нету ничего приличного! Ты в «Универмаг» заходишь? А в наш обувной?
   Янка покраснела. Сапоги выходили слишком весомо для кошелька, лучше она эти деньги придержит, а то до Падуи (то есть до фресок Джотто) очень уж далеко. Хотелось Янке что-нибудь соврать, но знала: Инесса не поверит в жалостливую историю и заставит сказать правду.
   — Не захожу. Я экономлю, сами же сказали!
   — Я тебе также сказала не выглядеть нищей с помойки! Отпрашивайся у кафедрального и марш по магазинам!
   В простенький Инессин секрет Янка сначала не поверила, думая, что та нагло врёт, а сама покупает красивые вещи только у спекулянтов, у которых есть всё, но так дорого, что простому человеку в этот рай путь заказан. Так в основном оно и было, но и элементарная хитрость присутствовала.
   — Если прошвырнуться по магазинам в разгар дня, когда все на работе, иногда можно найти что-нибудь приличное и в нашей дыре, магазинам ведь план нужно делать, вот и выкидывают дефицит, — так однажды сказала Янке Инесса, объявила Павлу Ивановичу, что Янка должна проводить её к врачу, а потом вернётся на работу и не уйдёт, пока не допечатает всё, что нужно, и потащила удивлённую Янку сначала в новый обувной магазин (шикарными, финскими сапогами там и не пахло, но зато обнаружились вполне приличные, венгерские весенние туфли, как раз на широкую Янкину лапу), затем в «Универмаг», где как раз выбросили тонкие, красивые колготки, а очередь за ними стояла совсем не большая. Инесса, прикинувшись несчастным инвалидом, влезла первой, выцарапала у продавщицы несколько пар и поковыляла в отдел женской одежды, где выбрала для Янки юбку и кофточку.
   — В тех, что тебе мачеха сшила, будешь на субботнике пылиться, а на работу ходи в этом. Пусть и не импорт, но вполне прилично.
   Ошеломлённая Янка растерянно смотрела то на пустой кошелёк (если уж совсем точно сказать, абсолютно пустым он не был: в нём лежали пять копеек и бумажка, на которой Инесса записывала, сколько денег она одолжила Янке), то на бумажный пакет в руках, и радуясь (столько новых вещей!), и огорчаясь (столько денег потрачено, а их ещё и вернуть надо!) одновременно.
   — Потом ещё что-нибудь помогу купить, у меня здесь знакомая работает, просто на больничном сейчас. Пальто тебе нужно. И плащ. И сапоги, конечно же. Сама тоже не зевай, в «Универсам» за продуктами бегаешь, вот в обувной и заглядывай, вдруг что выбросят. Всё равно мимо идёшь! Поняла?
   Янка кивнула, но позже, когда Париж и Падуя стали манить её багетами и фресками, Янка стала экономить каждую копейку, делая исключение лишь для ежедневной сладкой булочки и бутылки молока.
Продолжение следует.
©Оксана Нарейко