Нора

Лошадь не хотела идти ни под каким предлогом, ни за горбушку хлеба, ни за ласковое слово, а больше никаких других приспособлений Ефим не знал. Лошадь трехлетка, не старая ещё, но дюже упрямая. Жеребенком ещё лягнула Ефима в морду, от чего у него остался шрам в пол-лица и кривая ухмылка, в год наступила на пальцы ног и размножила косточки, отчего Ефим стал хромать на одну ногу. И назвали эту упрямицу Нора, что значит с норовом.



Ефим не то чтобы боялся, но остерегался Нору, лишний раз не трогал, ему легче было поехать на старой и проверенной Добрянке. Но Добрянка захромала, подкова стёрлась, а кузнец занят, и пришлось брать Нору. Нора с трудом дала себя запрячь, с ещё большим трудом доехали по снежному накату до дальних стогов, тех, что Ефим заботливо накосил прошлым летом. Но вот обратно Нора ехать отказывалась и ни в какую не трогалась с места. И даже понижение температуры и заход солнца не пугали эту львицу в лошадиной шкуре.



Ефим уже замёрз, совсем не чувствовал ног, они превратились в культи, непослушные и безвольные. Руки тоже уже не слушались, но Нора упрямилась, показывала свой характер. Ефим пожалел, что не взял с собой кнут. Но у дороги стояла молодая поросль берёз, вот туда-то и направился Ефим. Не успел он дотянуться до ближней берёзки, как мёртвую и ледяную тишину прорезал волчий вой.



Ефим замер. Хруст наста под его валенками показался ему оглушительным, похожим на выстрел. Вой повторился — ближе, протяжнее, с той самой утробной хрипотцой, от которой у любого мужика в тайге холодеет в животе.



Нора дёрнула ушами. Она не заржала, не забилась в оглоблях, как делала это обычно, когда пугалась. Она просто окаменела, вытянув шею в сторону тёмной стены леса, откуда донёсся звук. В сумерках её крупная, холёная фигура казалась изваянием, высеченным из чёрного льда.



— Ну что, Нора? — тихо прошептал Ефим, чувствуя, как по спине, несмотря на мороз, пополз липкий пот. — Дождалась? Теперь не только я, теперь мы оба в западне.



Он посмотрел на свои руки. Пальцы, скрюченные от холода, не могли даже сжать поводья. Он был беспомощен, как ребёнок. Если волки выйдут на дорогу, он не сможет ни защититься, ни убежать. Его единственной надеждой была эта проклятая кобыла, которая сейчас, как ему казалось, наслаждалась его беспомощностью.



Снова вой. Теперь с другой стороны. Стая брала их в кольцо.



Ефим, перепрыгивая на непослушных ногах, сделал несколько шагов к саням. Он не стал брать берёзовый прут — толку от него против голодного зверя было как от щепки. Он схватился за край саней, подтянулся и, кряхтя, рухнул на сено.



— Нора, — голос Ефима сорвался на хрип. — Слышишь? Они идут. Если не тронешься — сожрут нас обоих. Тебя первой, ты помясистей будешь.



Лошадь не шелохнулась. Она стояла, вслушиваясь в темноту. Ефим видел, как раздуваются её ноздри, как пар вырывается из них густыми клубами. Вдруг Нора издала странный звук — не ржание, а низкий, гортанный гул, похожий на рык. Она ударила передним копытом по насту, высекая искры.



Из-за кустов показались две пары жёлтых, фосфоресцирующих глаз. Волки не спешили. Они знали, они чувствовали, что добыча никуда не денется.



Ефим закрыл глаза, ожидая прыжка. Всю жизнь эта сволочь была его проклятием, его личным врагом. И вот теперь, в последний час, они оказались по одну сторону баррикад.



— Ну же, — прошептал он, не открывая глаз. — Покажи им свой норов.



В этот момент сани дёрнулись так, что Ефима впечатало в задний борт, а сено выпало из телеги. Нора рванула с места с такой яростью, будто в неё вселился бес. Она не пошла — она полетела, вгрызаясь копытами в ледяную корку дороги. Сани занесло, они опасно накренились, но лошадь не сбавляла темп.



Волки бросились в погоню. Ефим слышал их тяжёлое дыхание совсем рядом, чувствовал запах псины и крови. Но Нора неслась как безумная. Она не просто бежала — она шла напролом, сбивая на ходу кусты и мелкие деревца, не разбирая дороги. Её упрямство, которое раньше бесило Ефима, теперь стало их единственным спасением. Она не боялась — она ненавидела. В этой бешеной скачке чувствовалась не паника жертвы, а ярость.



Ефим вцепился в края саней, чувствуя, как его тело подбрасывает как пушинку на ухабах. Он видел, как один из волков, самый крупный, с серой свалявшейся шерстью, поравнялся с санями. Зверь приготовился к прыжку, оскалив пасть, но Нора, не сбавляя хода, резко вильнула задом. Тяжёлый полоз саней с глухим стуком ударил волка в бок, отшвырнув его в сугроб. Раздался визг, тут же утонувший в свисте ветра.



Нора не оглядывалась. Она закусила удила так, что, казалось, готова была перекусить железо. Её дыхание превратилось в сплошной гул, а копыта выбивали из наста ледяную крошку, которая летела в лицо Ефиму, как картечь. Ефим видел, как напряжены мышцы на её крупе, как вздулись вены под тонкой кожей. Она неслась как сумасшедшая, неслась прочь от тех, кто посмел бросить ей вызов.



Впереди показался просвет — край леса, за которым начиналось открытое поле, а там, вдали, мерцали тусклые огни деревни. Волки, понимая, что добыча уходит, предприняли последнюю попытку. Двое из них выскочили наперерез, пытаясь перекрыть путь. Ефим зажмурился, ожидая столкновения, но Нора даже не притормозила. Она пошла прямо на них, опустив голову и выставив вперёд мощную грудь.



Удар был такой силы, что один из волков отлетел в сторону, словно тряпичная кукла. Второй, испугавшись безумного напора, отпрянул в последний момент. Лошадь пронеслась мимо, едва не задев зверя копытами, и вырвалась на простор.



Они летели по полю ещё долго, пока дыхание Норы не стало прерывистым и тяжёлым. Только когда до околицы оставалось рукой подать, она начала сбавлять ход, переходя на тяжёлый, хриплый шаг. Ефим, полуживой от холода и пережитого ужаса, сполз с саней прямо в снег у ворот своего двора.



Нора остановилась. Она стояла, тяжело дыша, вся в мыле, с раздувающимися ноздрями. Её бока ходили ходуном, а из пасти валил густой пар. Ефим, опираясь на руки, поднял голову. Он посмотрел на лошадь, и та, впервые за все годы, повернула к нему голову. В её глазах, отражавших тусклый свет луны, не было ни покорности, ни страха. Только холодная, первобытная гордость.



Ефим протянул дрожащую руку и коснулся её морды. Нора на удивление не отпрянула. Она лишь коротко фыркнула, обдав его лицо тёплым, влажным воздухом. В этот момент Ефим понял: она не спасала его. Она просто не позволила никому другому распоряжаться своей жизнью. И в этой общей победе над смертью между ними возникла странная, пугающая связь — связь двух существ, которые слишком долго ненавидели друг друга, чтобы теперь просто разойтись по разным углам.



Он с трудом поднялся, отвязал поводья и, пошатываясь, повёл Нору в конюшню. В ту ночь он не стал запирать её на засов. Он знал: теперь она никуда не уйдёт. Она останется здесь, рядом с ним, как напоминание о том, что даже у самого лютого зверя есть своя правда, а у самого упрямого человека — свой шанс на спасение.



Нору стали звать ласково Лапушка, и как-то само собой прошлое имя забылось, а новое закрепилось намертво. Ефим старался сам кормить свою Лапушку, а она ему платила послушанием. Но иногда, видать, по старой привычке, встанет на дыбы, но тут же мирно заржёт, показывая тем самым, что она ещё с норовом, ещё может. А Ефим долго ещё помнил тот случай с сеном, с содроганием рассказывал деревенским, порой добавляя деталей, кто-то верил, кто-то нет.



Конец.