За чем пришел и что принёс?

Демон был мрачнее тучи. Потухшие глаза скользили по таверне и не находили поводов для радости. Портвейн, сигары, хозяйка заведения, снова портвейн... снова хозяйка. Он тихо застонал и прикрыл глаза.

Нет. К апостолам всё!

У всего есть предел. У ангелов заканчивается терпение, у нежити кончается их вечность, у начальства аргументы стимулировать подчинённых, а у него закончилась любовь к своей работе. Это было настолько ненормально, что Фисто даже не мог опьянеть.

Работа! Смысл его существования, черная кровь в его жилах, воздух интриг и злодеяний, которыми он жил. Всё опостылело, осточертело, превратилось в тяжелое и неудобное ярмо, натирающее его демонскую шею.

— Ты так и будешь здесь сидеть? — дьяволица Телия, хозяйка таверны, скосила взгляд на Фисто. Тот застыл с кружкой в руках, положив локти на стол, полируя взглядом точку в стене напротив.

Она постояла с минуту, протирая передником очередную пепельницу, но ответа так и не дождалась. Наконец, закатив глаза, она повернулась к нему всем своим дьявольским великолепием и включила режим женщины.

— Ты ничего мне не хочешь сказать?

Фисто медленно повернул голову к Телии, словно выныривая мозгами из параллельной вселенной и с недоумением остановил на ней взгляд.

— Что ты сказала?

Дьяволица, не дрогнув шерстинкой, выдержала паузу, для верности хлопнула ресницами и тихо проворковала.

— Ты ничего не забыл?
— Нет.

Телия, не переставая улыбаться, скрипнула зубами и поставила пепельницу на стойку. Настолько аккуратно, словно та была наполнена до краёв нитроглицерином, готовым вот-вот взорваться.

— Хорошо, — она продолжала улыбаться, но от такой улыбки кровь застывала в жилах. — Спрошу по-другому. Ты ничего не хочешь сделать?
— Хочу. — Фисто рассеянно посмотрел в кружку. — Принеси ещё портвейна.
— Я не про выпить. — Пирамида из аккуратно составленных пепельниц напоминала готовый к детонации ядерный реактор. — Он тебя уже три дня ждет.

Фисто тяжело вздохнул. И она туда же.

— Пусть ждет. Привыкли, что демон появляется по щелчку. Они в своём мире совсем страх потеряли. Всем подавай всё и сразу. Даже демонов. А я, может, выходной хочу. Или вообще в отпуск.

Демон вздохнул, и из ноздрей прорвались на волю два языка пламени. Фисто сжал челюсти и заиграл желваками.

— Но лучше в запой, — он поднес кружку с остатками темного пойла ко рту, оскалился и раздраженно затряс ею кверху дном над столом.

— Неси выпить.

— Хватит с тебя, — дьяволица, уперев темные, почти шоколадные руки в покатые бедра, процедила сквозь зубы. Ее хвост нервно подрагивал, отбивая тарантеллу по дощатому полу.

— Иди к человеку, заключи контракт, а потом будет тебе и портвейн, — она провела кончиком хвоста по своей блузке, расстёгивая верхние пуговицы, — и кое-что получше. Я в кредит больше не наливаю.

Демон еще раз вздохнул и поднялся со скамьи.

— Бабы! — возмущенно проворчал он себе под нос. — Везде одинаковые!

И вышел из таверны.

Перекрёсток двух просёлочных дорог больше напоминал маленькое болото, куда стекалась грязь по раздолбанным колеям, как по сточным канавам. Оно медленно бродило и булькало то ли бензиновыми пузырьками, то ли болотной ряской. На обочине, почти у самой жижи, сидел путник, поджав колени и медленно раскачиваясь. На вид тридцать пять, может сорок лет. В его глазах было столько жалости к себе, что демон презрительно скривил губы и устало качнул головой.

Что за время? Куда делись упрямые голодные лица? Где глаза, сверкающие страстью?

Кругом одни полуфабрикаты человеческих душ.

Он постоял еще пару минут перед просителем в невидимости. Потом опять качнул головой, словно уговаривая себя, и сделал шаг в реальный мир.

— За чем пришел и что принёс? — Фисто уставшим голосом произнёс стандартную фразу, как первое предложение из типового договора.

Человек на обочине вздрогнул от неожиданности и попятился по влажной траве на ладонях и пятках. Потом остановился и открыл рот, пытаясь что-то произнести и тыкая указательным пальцем в сторону демона.

— Да, да, да, — Фисто достал сигару, щелкнул пальцами и прикурил от пламени, появившегося на ладони.
— Ты на том самом перекрёстке, где, как тебе говорили, можно продать душу в обмен на... — демон оторвал взгляд от кончика тлеющей сигары и вопросительно посмотрел на человека.

— На...? — он выдержал минутную паузу, терпеливо ожидая, когда путник прекратит ловить ртом воздух и рисовать пальцами в воздухе абстрактные фигуры.

Повисла тишина. Фисто сделал затяжку и длинным выдохом отправил дым в центр лужи, который тут же покрыл ее, как утренний туман. Сумерки сгущались, но тишина вокруг не нарушалась ни пением птиц, ни стрекотом цикад.

— Ладно, — вокруг демона замерцал воздух, и он шагнул в вечернее марево — значит, я ошибся.

— ...Красивую жизнь! — прилетело ему уже в спину. — На красивую жизнь!

Демон замер и прикрыл глаза. Потом сжал кулаки, впиваясь когтями в собственные ладони, сложил губы трубочкой и с усилием выдохнул. Очень медленно.

Затем еще раз…
И с видимой неохотой повернулся назад.

Не повезло. Всё-таки придётся общаться.

— Красивая жизнь, — повторил Фисто, прищурившись на просителя исподлобья. Человек уже стоял на ногах, с вызовом глядя на вернувшегося демона. Ну, как с вызовом… Как стоит маленький ребенок перед мамой и твердит свое первое «Нет».

Заныла опаленная когда-то драконом пятка, передавая вибрацию глубоко внутрь демона. Туда, где обычно у людей ноет душа.
Фисто щелкнул пальцами и медленно опустился в возникшее прямо за ним кожаное кресло.  Закинул ногу на ногу и взмахнул кистью:
— Я слушаю.

Его собеседник картинно задрал подбородок вверх, выпятил грудь, выставил вперед ногу и… ничего.

— Браво. — Фисто беззвучно похлопал в ладоши и устроился в кресле поудобнее. — То, что ты репетировал свою речь, я и так уже понял. Не ты первый, не ты последний. Давай, своими словами. Меня от вашего пафоса уже лет двести тошнит.

Плечи человека опустились, на секунду показалось, что он совсем сник, но вдруг раздался его тихий голос:
— Я устал жить такой жизнью.

— Правда? – демон с иронией скривил губы – ну так в чем проблема? Вариантов самоубийства человечество придумало великое множество. Я-то тебе зачем?

— Я не хочу умирать, я хочу жить!

— И здесь я тебе не помощник.  Живи. Ко мне за чем пришел?

— Да, но я хочу жить красиво! Достойно, понимаешь? Чтобы мной восхищались, чтобы меня ставили в пример, чтобы женщины от меня с ума сходили. Чтобы жизнь моя была элегантна и красива, как танец! Как танго!

— Тааааанго, — протянул Фисто – губа не дура.

В глазах демона вспыхнула озорная искорка. Еще не огонек, но что-то давно забытое, мальчишеское, бунтарское. Он достал из внутреннего кармана сигару, провел ею под носом, втягивая воздух, и неспеша прикурил.

— Танго. Отличный выбор. Знаешь, что такое танго? Это танец боли и разочарования. Он родился в трущобах Буэнос-Айреса, где эмигранты, потерявшие всё, танцевали друг с другом, потому что женщин в портовых районах не было. Это вертикальное выражение горизонтального отчаяния. Это когда двое людей пытаются доминировать друг над другом, наступая на ноги, а в аккордеоне звучит тоска по дому, которого больше нет. Ты хочешь всю жизнь чувствовать эту фантомную боль в груди и наступать партнёрше на мозоли?

Проситель недоуменно уставился на демона и неуверенно пролепетал:
— Не обязательно танго. Есть же и другие красивые танцы. Фламенко, например.

— Оу! Еще лучше! Фламенко — страсть, огонь. Фламенко — это не танец и не песня, это состояние одержимости. Это вертикальный разговор с бездной, стоя на краю собственной тени. Но это танец цыган, которых сжигали на кострах. Это крик человека, у которого отобрали всё. Ты хочешь, чтобы каждый твой танец, каждый твой день был криком о помощи?

— Но ведь писатели…

— Отлично! Хемингуэй — алкоголик, который застрелился из охотничьего ружья, потому что не мог больше писать. Достоевский — эпилептик, игроман, который заложил шубу жены, чтобы отыграться в рулетку, а потом писал «Игрока» за двадцать шесть дней, потому что, если не сдаст рукопись в срок, издатель заберёт все его права на десять лет. Ты хочешь сидеть в прокуренной комнате, ненавидеть каждого своего персонажа и знать, что твоя лучшая книга — это та, которую ты написал, когда хотел умереть?

— Но почему везде одна боль и смерть? – человек испуганно захлопал глазами – вон, художники спокойно себе пишут картины, а потом они стоят миллионы. Знаешь, сколько стоят сейчас картины Ван Гога?

Фисто медленно кивнул и прищурился, выпуская сигарный дым.

— Ван Гог. А ТЫ знаешь, что при жизни он продал всего одну картину? Одну. И ту, кажется, купила его соседка из жалости. Он жил в нищете, ел хлеб с абсентом, отрезал себе ухо и отправил его проститутке в качестве «подарка». Его картины светятся солнцем, потому что он писал их, сидя в палате для душевнобольных и глядя в зарешёченное окно. Ты хочешь, чтобы через сто лет твоя «Звёздная ночь» висела в музее за триста миллионов, пока ты сам лежишь в канаве и не можешь заплатить за суп?

— Ну, хорошо, — путник в отчаянии всплеснул руками – пусть будет суп! Пусть я буду великим кулинаром! Гениальным шефом высокой кухни!

Демон оскалился широкой белоснежной улыбкой.

— Высокая кухня! Скажите на милость! Может быть, тогда суши? Изначально это был способ консервации. Бедные рыбаки заворачивали рыбу в рис, чтобы она не сдохла в дороге, а потом рис выбрасывали и ели только воняющую ферментированную рыбу. Это еда выживания. Еда тех, у кого нет денег на нормальное мясо.

Нет? Тогда лобстеры! Знаешь, что двести лет назад ими кормили заключённых? Это была такая позорная еда, что в контрактах для слуг писали: «не давать омаров чаще двух раз в неделю». А теперь ты будешь за триста долларов подавать то, чем стыдили нищих?

А может, устрицы? В Лондоне ими кормили нищих в работных домах. Их ели на улице, как сейчас едят хот-доги. Они были такими дешёвыми, что считалось стыдным прийти на приём и увидеть устрицы — это как сейчас подать гостям чипсы. А теперь ты будешь открывать их при свечах и поливать лимонным соком за двадцать долларов штуку?

Пицца, рамэн, тако? Дешёвая уличная еда для рабочих и студентов…

— Стоп! – человек схватился за голову и зашагал по кругу, нервно наклоняясь, словно пытаясь ее оторвать.
— Но что мешает тебе сделать меня просто главой корпорации, миллиардером, великим ученым?

— Да, практически всё! Проблема в том, что тебе нечего предложить мне взамен.

— Я душу предлагаю!

— Это разве душа? – демон заговорил громче, и его голос завибрировал металлом на наковальне — Душа звенит болью и страстью, благоухает романтикой и цинизмом. Душа рвёт оковы и сердца. Она объемна. Она имеет цвет. Волю! Любовь! — Фисто замолк, оборвав самого себя, а потом презрительно скривился и поднял глаза на человека — а у тебя...

Демон вскочил с кресла и с горящими глазами шагнул в сторону человека.

— Красивой. Конечно. Все хотят красивую жизнь. Без страданий. Без боли. Без разочарований. — Он шагнул ближе, и его голос стал тише, почти ласково-ядовитым. — Слушай меня внимательно, теста кусок. Ты думаешь, душа — это то, что у тебя есть? Нет. Душа — это то, чем ты должен стать. А сейчас у тебя внутри не душа, а жиденькая такая субстанция, как разбавленный бульон из кубика. Ты хочешь, чтобы я забрал у тебя ЭТО и дал взамен "красивую жизнь"?

Фисто усмехнулся, и в его усмешке было столько презрения, что человек отступил на шаг.

— Я не торгую полуфабрикатами. Я работаю только с готовым продуктом. А чтобы ты стал готовым продуктом, тебе придётся пройти через ад. Не мой ад — свой. Через боль, через потери, через разочарования. Через всё то, от чего ты сейчас бежишь.

Он хлопнул человека по плечу — так хлопает повар по разделочной доске перед тем, как начать рубить мясо.
— Так что давай начистоту. Ты готов страдать, чтобы стать кем-то? Или ты пришёл сюда просто поныть и получить конфетку?

Путник ошарашенно застыл, глядя в глаза Фисто, цепляясь за последние аргументы, что еще плавали где-то внутри. В той самой жиденькой субстанции.

— Я знаю, мне говорили не раз, что нужно много трудиться, нужно оттачивать мастерство, нужно тренировать тело и волю. А Я НЕ ХОЧУ!

Демон снял руку с плеча, расправил воротник рубашки на человеке и щелчком сбил невидимую пылинку.

— Ты путаешь ремесло и искусство, мой мальчик. В ремесле важна точность отработанных движений, а в искусстве нужен нерв. Короткий мазок, отличный от других. Грязная нота в конце мелодии. Пряный привкус у сладкого десерта. Часть твоей души, посыпанная солью из пота, должна покрывать тонкой пленкой всё, что ты делаешь.

Он сделал шаг назад, как бы любуясь своей работой, вновь подошел ближе и поправил уголок воротника.

— Так значит, вариантов больше нет? – глухо произнес путник, опуская глаза – мне нечем с тобой расплатиться.

Фисто отвернулся, пряча улыбку, прогнул спину, словно от долгой и монотонной работы, и как бы невзначай произнес:

— Ну, почему нет. Осталось кое-что. Блюз.

Легкий ветерок трепал полы расстегнутого пиджака демона. Он стоял, задрав лицо к небу, и жмурился, словно там светило солнце. Между лопаток он чувствовал давящий взгляд путника.

Ну же!

— Блюз?
— Да. Блюз — это музыка перекрёстков. Это звук человека, у которого украли всё, что можно украсть. Это когда у тебя нет ни денег, ни любви, ни будущего, и единственное, что тебе остаётся — это спеть об этом под перебор гитарных струн. Ты хочешь «жизнь без страданий», а я могу предложить тебе только квинтэссенцию страдания.

— Постой. Но это же бред! Я пришел к тебе, чтобы избавиться от своих страданий, а ты предлагаешь мне их еще больше. На порядок больше!
— В обмен на красивую жизнь…
— Но потом!
— Да, но к этому времени ты станешь музыкантом. НАСТОЯЩИМ музыкантом.
— Я ничего не понимаю!
— Я Демон Искусства, приятель, — спокойно ответил Фисто. — Мой капитал — это человеческая агония, превращенная в шедевр. Ты думаешь, великие танцоры, повара и музыканты рождаются от сытой и счастливой жизни? Они рождаются из дефицита. Из боли. Ты хотел величия? Величие стоит дорого. Выбирай: или блюз, или уходи домой и продолжай ныть.

Человек резко поднял глаза, и в них вспыхнул огонь.
— Ладно. Блюз. Я согласен на блюз. Я буду лучшим. Я буду великим. Давай свой контракт.

Фисто протянул руку с раскрытой ладонью, указывая на кресло, в котором он сидел еще пару минут назад. Теперь в нем стояла старая акустическая гитара с потёртостями на деке. Гриф был темный, то ли от лака, то ли от въевшейся пыли дорог. И только лады на нем светились яркими отполированными пятнами.

— Бери. Теперь это твоя спутница на пути к славе. Возможно, не самая новая и красивая, зато проверенная временем точно. Именно таких и берут с собой в долгий путь. Они не подводят.

Человек аккуратно взял в руки гитару. Провел ладонью по деке, по грифу, прикоснулся к колкам со струнами и отдернул руку. На кончике пальца проступила капелька крови.

— Контракт. — Фисто протянул развернутый пергамент. – Приложи палец.

Путник протянул руку и, не глядя, приложил окровавленный палец к свитку.
Ни шипения, ни дыма.
Обычный отпечаток пальца.
Человек присел на траву, пристроил гитару на бедре и щипнул струны.
Вечернюю тишину порвал стон боли подтянутой струны. Пальцы пробежали по грифу и замерли. И снова подтяжка.

— Неплохо, — Фисто заглянул в глаза теперь уже музыканта. – Очень неплохо.
Он сунул руку в карман, нащупал пуговицу от блузки Телии и в предвкушении выдохнул.
— Но мне пора.

— И когда мы встретимся в следующий раз?
— Не знаю. Можешь вообще не приходить.
— В смысле? Ты же обещал! – человек встрепенулся, хотел было отложить гитару в сторону, но так и не смог выпустить ее из рук.

— Дружище, ты совсем не понимаешь, как работает моя индустрия. Душа — это не валюта. Душа — это струна.
Если я заберу твою душу, ты перестанешь чувствовать боль. А если ты перестанешь чувствовать боль, ты не сможешь играть блюз. Ты будешь просто мужиком с гитарой, который играет весёлые аккорды.

Фисто аккуратно свернул трубочкой пергамент с контрактом и сунул его в рукав.
— Я оставляю твою душу при тебе, чтобы она болела. Чтобы она горела. Это и есть твой талант, малыш. Наслаждайся славой... и страданием. И если ты не сможешь больше выносить эту боль, тогда я приду за тобой, а если сможешь…

— Ты меня обманул!
— Нет. Я дал тебе шанс.
— На что?

Фисто помолчал. Поднял глаза к небу и, хитро прищурившись, ответил:
— Тебе решать, малыш.

Воздух снова замерцал, и он шагнул в вечернее марево.