Рецепт от Аполлона

Шура шла по мартовскому снегу и катала на языке незнакомое слово. Старалась его запомнить, выучить. Это было название лекарства.
Звучало оно как звон праздничных колоколов, как весенняя капель, как скрип зернистого, тающего под ногами снега. В кармане Шуры лежал рецепт от доктора, ей недавно исполнилось восемнадцать, и она была почти счастлива.

Аполлон Израилевич почти полностью соответствовал своему имени, да и оно на него влияло. Представьте себе прекрасного во всех отношениях человека, наподобие древнегреческого Аполлона, но не каменного и обнажённого, а вполне теплого, живого в дорогом костюме, от которого пахнет корицей и анисом. Это и будет Аполлон Израилевич Лихтер.
    Греком, само собой, он не был, да и немцем был чуть-чуть, больше под влиянием фамилии.
Он говорил, что не волшебник. Но именно как волшебник произнёс название лекарства, подняв со значением палец вверх. Лёгким росчерком в рецепте он выписал его.
Когда-то мамины руки талантливо бегали по клавишам и одинаково любили классику и джаз. Ей прочили большое и светлое музыкальное будущее, но она выбрала дом и то, что рядом с домом – маленькую музыкальную школу, в которой училась сама. ««Я не бросала музыку, не ушла со сцены, – говорила она, – вот!», -  и обводила рукой класс и сидящих в нём детей.  Она знала огрехи и таланты каждого. Ваня – фантазёр и ,возможно, будущий композитор, но сейчас просто необходимо научить его правильно слышать ритм и владеть инструментом. Поэт, не знающий письма и техники стихосложения, вряд ли сможет долго быть интересен. Соня играет Бетховена как марш – быстро и сердито. Аня боится форте – зажимает уши.
Каждый день ходила она мимо знакомой ольхи.  Та махала ей то листьями и сережками, а то голыми узловатыми ветками, как сезон позволяет. Каждый день мимо кабинета директора (до сих пор боялась этой двери!), хотя даже девочкой директору было не за что её ругать.
Росли и умнели её ученики. Она радовалась.
Да только по ночам, во сне, она иногда играла Клода Дебюсси, Гершвина.
    Очень хотелось ей увидеть, как её слушают, но в зал смотреть нельзя. Это как вниз со скалы. Улетишь. Но сквозь софиты и прожекторы она знала, что зал полон. Заканчивала. Вставала из-за рояля. Просыпалась перед поклоном. Усталость рук была. По желобку позвоночника бежал пот. И музыка была! А аплодисментов не было.
После таких снов долго приходила в себя, молчала и чувствовала тоску, синюю как чернила. Подруги советовали: «Ну, тебе или замуж, или на сцену». Она вышла замуж за строителя мостов, а он оказался музыкантом. Трубачом. И трубил в свободное от мостов время. Вот, кажется, и вышла гармония. У обоих музыки больше внутри, чем снаружи, больше для души, чем напоказ. Они были дружны, жили весело и друзей у них было много - вагон и маленькая тележка. Реки и дороги, воздух и простор, походные костры и музыка, очень много музыки – это что Шура помнила о своем детстве. Папа играл на трубе. Даже в походе. Но труба его звучала столь тонко и нежно, что она не смущала лесного покоя и не пугала лесных обитателей. И ещё вот странность: где бы он ни играл, хоть у костра, на нём были запонки. О, эти запонки! В них отражалось то солнце, то небо, то звёзды
Жизнь была похожа на праздник. По крайней мере, так помнила Шура путешествия, где её брали с собой.
Она училась грести, но ей, малявке, давали и отдыхать: катамаран большой, а она ещё нет. Тогда она сидела на рюкзаках, задорно и звонко командовала: «Греби!» или: «Табань!». Потом снова брала в руки весло.
У костра папа играл на трубе (о, запонки его, запонки!) и шутил: « Что же мы фортепиано не взяли? Ай-яй-яй!». Поглядывал на маму. Смеялись. И мама.

Шура точно не помнила, когда это началось. Праздник, праздник, гости, шампанское, фортепиано, труба, папины запонки...Всё хорошо, а потом уже никто к ним не ходил.
Папа внезапно устал. Мосты требовали сил, а труба дыхания.
Он, трубач, ставший строителем мостов, каждый день шёл туда, где были чертежи, мат, бетон, а иногда пахло смертью. Он продумывал миллиметр за миллиметром, чтобы она там даже мимо не проходила. Это отнимало силы и воздух.
«Сглазили», – говорили старушки во дворе, когда он ,гордо запрокидывая голову, словно трубил зарю, пил из бутыля или походной фляги.
«Сглазили» – качали они головами-одуванчиками, когда мама не в меру веселая приходила домой. И музыка её заплеталась, как язык или походка.

Родители ещё не ругались и не дрались. Они соревновались, кто больше пострадал:
- Я устала. У меня сегодня куча занятий. Конкурс скоро, а мы не готовы.
- У меня рабочий сегодня чуть с лесов не упал...
- Ты всегда про свои мосты...
Они никак не хотели друг друга слышать.
А у мамы был абсолютный слух.

Он играл в джазовом клубе, когда она его впервые услышала. В воздухе, терпком от табачного дыма, то звонко плакал, то тихо скользил звук его инструмента. Что-то надрывалось в ответ этому звуку. Должно быть, от обиды за эту боль она сказала ему: «Твоя труба звучит как недостроенный мост без перил над пропастью». Теперь он припоминал ей и это.
Запомнила Шура их совместный домашний концерт. Тот, что случился вместо скандала. Девочка собиралась достать свою укулеле, но вонь перегара, похожая на запах скисшего борща, и запах свежего коктейля «Опухоль мозга» отбили всякую охоту.
Папа пришёл «на мажоре». Мама с трудом сидела за пианино. Но он взял трубу – и она заиграла. Шурка вжалась в угол в своей комнате и слушала... Это была их лучшая совместная импровизация. Грязная, надрывная и сбивчивая, но живая. Они плакали, смеялись и целовались между тактами.
- Это лучшее, что мы сделали, – услышала Шура голос отца.
- После дочери, – произнесла мама.

С того вечера инструментов не было слышно. Только вздрагивала изредка укулели.

 «Шурочка, уезжай, – жалели девчонку соседи, - пусть уж они сами как хотят» ...
Совершеннолетняя Шура могла и уехать. Она неплохо сдала ЕГЭ, но как тут уедешь?
Её родители не хотели лечиться, считали, что здоровы. Несмотря на кучу неприятных вещей: сушняк по утрам и вечную нехватку денег, озноб и трясущиеся пальцы. «Всё в порядке. Ты мнительная просто. У меня мигрень, не шуми», – мать сидела за пианино и не играла. На крышке, заляпанной чем-то липким, стояла рюмка. Отец спал в кресле, свесив голову. Запонки Шура припрятала: пропьют или потеряют. Ненавистный запах кисляка  густел в комнате.

Шура сама пошла к Аполлону.Личностью он был легендарной. За глаза его звали без отчества. Богач и бывший гонщик, спортсмен и доктор. Говорили, лечит, как волшебник. Улыбался белозубо и ржал как доктор Ливси из мультика про Остров Сокровищ.
А вот Шуру выслушал серьёзно. Не улыбнулся ни разу.
««Это не волшебство, – сказал он, протягивая рецепт. – Это лекарство, если они захотят. А, если не захотят, хоть ведро вылей!», – он поднял палец вверх как учитель.
Шура взяла рецепт и пошла по мартовскому снегу.
Дошла до двери. Сунула ключ в замочную скважину. Думала-думала-думала, что скажет. Аж ноги подкосились. Не найдёт она слов. Ничего не выйдет. Она прислонилась спиной к двери, сползла на корточки. Снизу тянуло холодом. Воняло кошками. Она тихо заплакала, прижимая ко рту колючий шарф, чтобы никто ничего не услышал. Потом сделала несколько эффективных вдохов и вытерла слёзы: ещё не хватало рецепт замочить.  Весной и без того сыро. Поднялась. Выпрямилась.
В подъездное окно заглянуло солнце. Стал слышнее птичий гвалт и капель на улице.» А название лекарства снова зазвучало в голове.
Ну, допустим, выложит она рецепт: «Вот, Аполлон Израилевич выписал. Принимайте». И что? Прилепят магнитиком к холодильнику, а потом выкинут.
Она открыла дверь, вошла в дом. Сонное дыхание. Кислые запахи. Дальше как? Чертей начнут считать или инопланетян? «Алкогольная деменция происходит по типу болезни Альцгеймера», – вспомнила она слова Аполлона. Страшно.

Говорила. Вывешивала рецепт на холодильник. Слово-название лекарства не давало покоя - всё звенело. И однажды, устав окончательно, она сама стала отмерять им капли.
 Руки дрожали с непривычки. Пальцы холодели. По ночам слушала, как они дышат. Боялась, что им станет плохо от какой-то досадной её ошибки. Но, бормоча: «Пан или пропал» или «Была не была», она себя пересиливала.
- Что ты бормочешь, дочь? – спросила  мама через недельку.
- Чай вам завариваю, – ответида Шура звонко и весело.
- Бледная какая. На воздухе-то бываешь? – вдруг поинтересовался отец.
- Сама давно ли ела? – встревожилась мама. – Побледнела, осунулась.
- Только что. А сейчас ещё приготовлю. – ликовала Шурка.
Долго ли, коротко ли, а стало всё по-прежнему, по-хорошему. Всё на свои места встало. Родители как от дурного сна очнулись: про музыку вспомнили и даже на работе восстановились. Дом отмыли до блеска общими силами.. Прежние друзья-туристы стали потихонечку в дом заглядывать. Шура в институт ходила, в тот, который сама выбрала.  А летом решили все вместе на сплав по Аю махнуть. Соседки-божьи одуванчики перестали вздыхать и шептаться, и Шуру жалеть. Даже завидовали иногда, как у них ладно и складно.
Вот и путешествие долгожданное. Вот они, горы сказочные по берегам. А она, Шурка, как в детстве, то веслом работает, а то сидит на рюкзаках и кричит: «Греби!» или: «Табань!». Любуется Шурка на своих папу и маму. Самые красивые и загорелые из всей компании – они. Трубу папину не  забыли. Запонки припрятанные к отцу вернулись. Маме взяли губную гармошку. А она, Шура, новую песню под свою укулеле споёт. Вот только ещё чуточку лекарства надо капнуть, а то у мамы морщины, а у отца – мешки под глазами. Ещё чуть-чуть, чтобы обратно болезнь не пришла, чтобы наверняка уже. Хотя доктор сказал, что достаточно, и Шуру хвалил за способность убеждать. «Хвалю,– говорил, - Шурочка, вас за харизму.» Шура молча краснела. Аполлон божественно улыбался.
 Капнула. В папину чашку и в мамину. И спать пошла, сваливаясь от усталости.
Усталые и довольные, они вернулись домой, как герои школьного сочинения. В глазах у родителей детский восторг. И Шурке весело.
Вечером заснули здоровым беспробудным сном.
Пробуждение было радостным. Обострившийся за время целительства слух улавливал два мирных посапывания. Казалось, что это дышат младенцы.
«Какое же чудо это лекарство! Аполлон – чудо и свежий воздух!», – не уставала радоваться Шура.
Радовалась она, покуда не услышала младенческий крик. Один голос. Потом второй. Кинулась в родительскую спальню, а там два младенчика: один – мальчик, точь-в-точь папа со своей младенческой фотографии, а другая – девочка, вылитая мама. Девочка бултыхалась внутри маминой ночной сорочки, а мальчик – внутри папиной импортной пижамы, уже изрядно поношенной.  Лежат, ножками– ручками дрыгают. Только пяточки розовые, новёхонькие, да ручки малюсенькие такие же мелькают.
Охнула Шура. Разделила простынь и запеленала детей. Так же точно, как проделывала  это со своими куклами в детстве. Согрела молоко и с трудом их напоила из ложечки. «Бутылочки надо купить», – подумалось ей как-то само собой.
Младенцы успокоились и уснули. Мама и папа. Затем она бережно положила их поперек кровати. Приставила стулья к краю. Вышла из комнаты. Притворила дверь. Набрала номер.
Аполлон Израилевич выслушал молча и только сказал после:
- Переборщили...
Грассирующий «Р» был резким, а голос хриплым.
- Делать, делать что? - торопливо спрашивала Шура. Губы почему-то мешали говорить, а голос дрожал.
- Воспитывайте. Растите. Они же ваши... родители.
Шура запоздало остолбенела.

Наутро старушки- божьи одуванчики, качая лёгонькими головами, обсуждали невероятную, шокирующую, просто разрывную новость.
Их соседи, горе-музыканты, что лечились от пагубной страсти к спиртному, куда-то исчезли. Хотя их видели вернувшимися. Шурка, их дочь, без родительского присмотра сбилась с пути и принесла в подоле.
- Блуд, – шептали одни яростно.
- Соло-материнство, – шептали другие, чуть мягче.
- А кто ж отец? Неужто доктор?
- Кто ж знает? На то оно и соло-материнство, чтобы ничего не понять.
- Конечно, доктор! Он ей помогает, Шурке: то коляску вынесет, а то и продукты принесет , питание детское. Смотрит и улыбается. Аполлон!
- Грек он, что ли?
- Вряд ли. Фамилия у него немецкая. Лихтер...