Явь и сны Таис Афинской. 2

На меня нашло помутнение, голос демона прошептал: «Терпению конец». Я, как была в повседневной одежде, неприбранная, велела позвать Чертёжника. Мне доложили, что он отказывается явиться, сопротивляется и грозит устроить пожар, если применят силу. Мне пришёл на помощь демон хитрости и обмана: «Пусть ему скажут, что разговор будет о его возможных встречах с Евклидом».

Я отдала приказ и стала ждать. Духи шептали: «Ты в Египте, ты богиня. Богиням не пристало ждать. Богиня любви, "золотая" Хатхор, в гневе». Я налила вина, выпила — ощущения притупились. Я стала вспоминать богинь, дарующих покой и наслаждение. Голоса шептали: «Не ищи спокойствия, будь львицей или кошкой Бастет». И вот, когда терпение уже лопнуло, ввели бородатого мужика. Голоса возмущённо закричали: «Богиня, мать наша Исида, вот из-за этого колючего чертополоха, возомнившего о себе невесть что и отвергающего любовь твоего воплощения, нам приходится страдать и унижаться».

— Почему ты отказываешься от разговора со мной? — спросила я.

— Я заявляю, что никаких разговоров не будет, пока я не увижу свою семью. Требую свидания с ними, чтобы убедиться, что они в безопасности, — ответил он гордо.

— Разве мой визирь не рассказывал тебе? Ведь он сам ездил уговаривать твою семью навестить тебя. Они отказались. Жена наотрез, дочь тоже не захотела, ну а сын ещё мал. Визирь у него не спрашивал, а он и не хотел. Но давай смотреть на вещи трезво, хотя я немножко пьяна.

Твоя семья — она ведь только по вашей шпионской легенде твоя. На самом деле вы чужие люди. Старшая сестра, которую ты называешь женой, попросила денег. А младшая сестра назвала тебя неудачником и просила передать, чтобы ты их не искал. На, бокал, выпей. Не расстраивайся. Почему ты так за них переживаешь? Они для тебя чужие люди. Вот я — мать твоего сына. Ты ведь знаешь, что почти месяц назад у нас сын родился? Выпей за здоровье сына.

— Ты меня всегда обманывала... Как сына назвала? — взяв бокал, спросил он. — Про семью — если ты всё знаешь, конечно, они мне никто. Но сын Евклид — он мне нужен, ты же знаешь, в нём заложено будущее геометрии. Верни его мне.

— То есть чужой сын тебе важнее собственного? Давай так: в следующий раз я покажу тебе нашего сына. И если ты его полюбишь, то я уговорю Евклида переехать к тебе, в твою темницу. Дам вам другое помещение, чтобы вы могли спокойно работать.

К вам будут приходить учёные для бесед. Выдадут книги и рукописи из библиотеки. А если у нас всё пойдёт гладко, то я подумаю о строительстве отдельного дворца — храма зрелого бородатого мужчины, восседающего на троне, с египетскими атрибутами, — рассмеялась я.
«Такого в Египте нет», — с презрением к моей безграмотности и пьяному веселью ответил он.

«Зато есть семья: Осирис, Исида и Гор. По их образу у нас будет своя семья. Ты — бык Осирис, здоровый, бородатый. Пусть уже не Мин-Амон. Осирис в ипостаси быка — его земное воплощение. Соединим имена: Осирис и Апис. Получается Осерапис. Я буду Исидой, а наш сын — Гор-младенец», — говорила я и чувствовала, что наши греческие демоны брали верх над египетскими. Рассудок побеждал чувства.

Захотелось выпить вина и забыться. Приказала увести пленника и продолжила разговор с духами и мысленно — с Чертополохом. Так я его теперь буду называть.

«Ты слишком много пьешь, — прошептали духи. — Ты богиня, не смертная женщина, твоё вино — это нектар, твоя сила — не в забвении».

Я прислушалась, отставила бокал, но тяжесть в голове не проходила. Египетские богини, что даровали спокойствие, были забыты; остались только львицы и кошки, требующие любви.

«Ты говоришь о семье, о семье Осириса, Исиды и Гора. Ты хочешь свою семью, мою семью, — я усмехнулась. — Но я — это я. Я — богиня, я — мать, я Таис Афинская. И сын мой — он мой. Он — будущее. Ты же, Чертежник, — ты прошлое. Ты тот, кто уже был, кто уже чертил линии, которые ведут в никуда. Ты — пленник. И если ты не будешь подчиняться, если будешь буйствовать, то вместо дворца получишь клетку. Ты сказал, что я всегда тебя обманывала. Да, обманывала. Обманывала, чтобы спасти нашего сына, потому что он — это нечто большее, чем ты. Так что выбирай: либо ты принимаешь мой мир, либо остаёшься в своём. Либо ты смиряешься, либо я смирю тебя. Я — Исида. Я та, кто дает жизнь, и я та, кто её забирает. Решай».

Я заснула.

Ночь в Александрии была душной, пропитанной ароматами моря и пряностей, но в покоях царицы Таис воздух казался ледяным. Погружённая в сон, она ощутила, как перед ней предстает видение, выходящее за пределы обыденного течения времени.

В этом сне явился Александр, юный и пылающий прежним огнем, таким же, каким был в день их встречи в Персеполе. Словно отражение минувшего, он стоял перед ней, но речь его звучала приглушенно, словно доносилась из глубины вод.

— Таис, — произнёс он, и стены дворца задрожали. — Слушай внимательно. За океаном, где возвышается Атлант, держащий небесный свод, пробудился гнев народа. Они снарядили ковчеги, подобные плавучим островам, везя с собой громадных бизонов, чьи шаги сотрясают твердь, и несметные полчища воинов.

Европа пала. Италия, моя родная Македония, Греция — всё в огне. Они прошли через север Африки, как саранча. Скажи Птолемею: пусть собирает фаланги, пусть собирает сариссы. Пусть встретит их в пустыне, пока они не достигли дельты Нила.

 Птолемей собрал фаланги,  собрал сариссы и двинулся навстречу врагу.

Однако через три дня он вернулся побежденным, с лицом, посеревшим от ужаса.

— Их несметное множество, Таис! — кричал он, дрожа и сжимая рукоять меча. — У них нет доспехов, но их тела раскрашены кровью и охрой. Они восседают на чудовищных бизонах, чьи рога пронзают щиты, как папирус. Их головы украшены перьями, яркими, как закат. Они не знают страха, не знают жалости. Это не люди, а духи смерти! Я ухожу. Я собрал все золото и драгоценности. Мы бежим в Индию, туда им не добраться. Следуй за мной, если хочешь жить!

Птолемей исчез в ночи, увозя с собой казну и надежду Египта. Но Таис Афинская не была рождена для бегства. Она знала: если царица бежит, народ умирает.

Она спустилась в темницу, где томился её возлюбленный — человек с мудрыми глазами и густой бородой, чьи знания были глубже, чем воды Нила. Она освободила его, и они вдвоем вышли навстречу пыльному облаку, за которым скрывалась армия захватчиков.

Когда они предстали перед вождём, чьё лицо было расписано устрашающими узорами, Таис не склонила головы. Её спутник сделал шаг вперёд. Он не достал меча. Он начал говорить.

Он говорил о камне и небе, чертя на песке чертежи пирамид — не как гробниц, а как машин, способных аккумулировать энергию земли для орошения полей и пропитания тысяч людей. Он рассказывал о Тутанхамоне, о пути к бессмертию через мудрость, а не через кровь. Он советовал вождю передать эти знания сыну, Пакалю, чтобы тот стал зодчим, а не убийцей. Когда речь зашла о страшной болезни — «одноглазом раке», — он шепнул вождю секреты Эхнатона и Нефертити, чьи знания о свете и тьме могли исцелить то, что казалось проклятием богов.

Вождь слушал, и гнев в его глазах сменялся изумлением. Он смотрел на бородатого мужчину, чья кожа была светлой, а слова — тяжелыми, как золото. Он увидел в нём не врага, а посланника небес.

— Ты не завоеватель, — сказал вождь, опуская копье. — Ты — Кецалькоатль. Пернатый змей, пришедший из-за моря, чтобы научить нас жить.

Мир был заключен. Таис, оказавшись одна в Александрии, осталась стоять на раскалённом песке, наблюдая, как грозная армада, ещё недавно жаждавшая крови, отступает к закату. Вождь, склонив голову перед спутником Таис, отдал приказ, и тысячи воинов, чьи перья на ветру напоминали колышущееся море, начали свой долгий путь обратно к океану.

Таис чувствовала, как тяжесть короны Египта, прежде казавшаяся невыносимой, теперь стала её истинным призванием. Она не просто спасла страну — она переписала саму ткань истории.Её возлюбленный, ставший для пришельцев живым воплощением божества, остался рядом, но в его глазах она видела печаль человека, знающего, что время — это не только зеркало, но и ловушка.
— Они уйдут, — тихо сказал он, глядя на горизонт, где исчезали последние силуэты бизонов. — Но семена, которые мы посеяли, прорастут в веках. Пакаль построит свои храмы, и легенда о Пернатом Змее будет жить дольше, чем камни Александрии.
Таис обернулась к городу. Александрия, еще недавно дрожавшая от страха, начала оживать. В гавани зашумели портовые рабочие, в храмах зажглись огни. Птолемей, бежавший в Индию, стал лишь сноской в летописях, трусливым призраком, чьё золото растворилось в чужих землях. Она же стала легендой — царицей, которая не нуждалась в фалангах, чтобы покорить варваров, потому что владела оружием более острым и длинным, чем сарисса: знанием.
Она вернулась во дворец. В тишине покоев ей по чудился шёпот Александра. Он не был разочарован — он был горд. В этом новом мире, где Египет стал учителем для далеких народов, а не жертвой, Александр увидел нечто большее, чем империю. Он увидел связь времён.
Таис подошла к окну. Ночь сменилась рассветом, и первые лучи солнца упали на воды Нила, окрашивая их в цвет меди. Она знала, что впереди — годы созидания. Ей предстояло превратить Александрию в центр мира, где мудрость  встретится с мощью новых знаний, принесенных из-за океана.
Она больше не была просто Таис Афинской, гетерой, ставшей царицей. Она стала хранительницей моста между мирами. Она победила не только захватчиков — она победила саму судьбу, доказав, что даже перед лицом конца света, у того, кто не боится смотреть в глаза истине, всегда есть выбор.
Египет стоял незыблемо, и в его сердце, в самом центре Александрии, отныне бился пульс вечности.
Таис проснулась в холодном поту.
Пробуждение было внезапным, резким, вырвавшим её из плена сновидений в холодную реальность покоев. Ледяной холод, казавшийся ещё мгновение назад спасительным оазисом в раскалённом сне, теперь обжигал кожу, заставляя дрожать. Но не холод был причиной её смятения. Это было ощущение завершённости, будто некое грандиозное полотно, сотканное её душой, наконец обрело свою финальную черту. Видение Александра, грозное предсказание, пленение и мудрое слово её возлюбленного – всё это сплеталось в единый, яркий и тревожный сон, который теперь отступал, оставляя после себя лишь послевкусие неизбежности.
Таис протянула руку, касаясь прохладного шёлка покрывала. Ледяной холод в покоях был не реален, а лишь отпечатком пережитого во сне ужаса.