Ефим Печалица. Митька-маляр и зелёные помидоры

16+

Внимание! Текст может содержать сцены курения, упоминания чрезмерного употребления спиртных напитков, сомнительные научные открытия, исторические неточности и другие проявления авторской фантазии.
Рекомендуется для лиц старше 16 лет. Желательно — значительно старше 61 года

***

Ефим Печалица по привычке коротал день на лавке у ворот.

По просёлку, ведущему к садовому обществу, показался молодой человек. Ефим встрепенулся:

— Митяй! Слышь, Митя! Иди-ка сюда!

— Некогда мне! — донеслось в ответ.

— Некогда, а ты всё одно шагай сюда.

Паренёк лет семнадцати нехотя свернул к дому Печалицы.

— Чего хмурый такой, Митя?

— Дел невпроворот.

— Даже постричься некогда? Ишь, патлатый — ну чисто художник! Только у тех шапочки бабьи, а у тебя… как её?

— Бейсболка.

— Во-во, бедболка. Бедовая твоя голова!

— Ладно, пойду я.

— Обожди! А вот скажи мне: чего ты вечно как монах? Сколько ни вижу — всё в чёрном.

— Это халат малярный, не видишь, что ли?

Митя ткнул пальцем в разноцветные пятна на ткани.

— Заборы, значит, красишь?

— Да тебе-то что?

— Да как что! — оживился старик. — Говорят, ты председательше так забор разукрасил, что теперь все мужики только через её улицу и ходят. Идут и шеи, аки гуси, вытягивают. Того и гляди свернут!

— Забор как забор, — буркнул Митя. — Попросила женщина, я и мазнул маленько.

— Вот и мне мазни. Всё повеселее будет.

— Да у тебя и забора-то почитай нет. Одни ворота сиротливо стоят.

— А хоть бы и так! Мне на них тоже бабу выведи. Такую же, с крыльями.

— Это не баба, а птица Сирин, — вздохнул парень.

— Вот оно что… А в деревне все решили, будто лицом — вылитая председательша. И грудь — натурально её. Во какая! — Ефим восторженно развёл руки. — Но мне пышноты поменьше надо. Ворота-то у меня шибко маленькие.

— Не знаю я. Ты хоть краску сначала купи, — отмахнулся Митя.

— Ишь ты, шутник!

Ефим вдруг посерьёзнел и прищурился.

— Ты мне лучше вот что скажи: почему ты отцу Михаилу отказался иконостас расписывать?

— Не могу я, дед Ефим. Не спрашивай. Не могу, и всё тут.

— Как это не можешь? Вон какую кралю на заборе вымахал!

— Сравнил тоже! То забор деревянный, а то — алтарь Господень…

— Ну так и пиши святых. Без этих твоих… без подробностей.

— Не могу, — отрезал Митя.

Он помолчал, потом добавил:

— Зарёкся я вообще кисть в руки брать. Да вот… не удержался. Теперь точно всё. Шабаш.

— Да ладно тебе, старику-то откройся! — зашептал Ефим, подавшись вперёд. — Ты же меня знаешь: я глух и нем, как могила.

Митя вздохнул, присел на край лавки и уставился на свои ботинки.

— Да чего тут рассказывать…

Он помолчал.

— Привела меня как-то мать из детсада. Вся в слезах, лица на ней нет. Собрался семейный совет: отец, дед, бабушка — все за столом. Что, мол, стряслось?

А мать связать двух слов не может.

«Прихожу, — говорит, — за Димкой, а меня заведующая к себе вызывает. У них конкурс был — “Как я провёл лето”. Все дети как дети: Маша на море с родителями, Петя в деревне… А у вашего сына, говорит, фантазия специфическая. Взгляните».

Мать рассказывает, а её аж трясёт.

— Ну и чего там наш малец намалевал? — нетерпеливо перебил отец.

— Наш малец?! — вскинулась мать. — Я-то его точно такому не учила! На, полюбуйся!

Отец молча глянул на листок, тяжело вздохнул и посмотрел на меня совсем грустно. Потом достал сигарету и закурил прямо в комнате.

Бабушка выхватила рисунок.

— Господи! Боря, что это?!

— Позор на всю улицу! Я не вынесу этого! — запричитала мать.

Бабушка тут же кинулась капать ей валерьянку.

Дед Иван Яковлевич веско припечатал ладонью по столу:

— Борис, передай-ка мне работу Дмитрия Борисовича.

Я тогда мелкий был, ничего не понимал, только маму жалел. Хотел к ней подбежать, но дед удержал меня на коленях.

— Ну, Димка, признавайся, чего там у тебя…

Дед осёкся.

Минуту он молча разглядывал листок. Потом прокашлялся и спокойно спросил:

— Ирина, а что конкретно от нас в детсаду хотят?

— В детском саду?! Да я от стыда не знала, куда глаза деть! — мать снова сорвалась на крик. — Что хотят? Принять меры! И объяснить, чем мы тут при ребёнке занимаемся! Заведующая эта… она же в милицию заявить может! Боря, я тебя прямо сейчас прибью! Где пацан мог насмотреться этого ужаса? Говори сейчас же! Завёл кого-то на стороне? Дима, признавайся, куда вы с отцом ходили?!

— Не кричи, Ира! Не пугай парня! — вклинился отец.

— Доченька, тише, ради богов, — бабушка налила второй стакан валерьянки и уничтожающим взглядом пригвоздила зятя к стулу.

— Мама, если бы ты видела, как на меня воспитательница зыркнула! — всхлипнула мать. — Спрашивает эдак ехидно: «Ирина Ивановна, у вас в семье всё благополучно?» Представляешь? Всё ли у меня благополучно!

— Ну, доченька… У тебя-то фигура совершенно другая, — робко заметила бабушка.

— Да я вообще ничего не понимаю! — взорвался отец. — Дима, ну скажи ты ей! Что на тебя нашло, сынок?

— Борис, уймись и сядь, — негромко оборвал его дед.

Он снова посмотрел на рисунок.

— На мой взгляд, никаких мер принимать не нужно. Интересное композиционное решение. Возможно, Дмитрию просто не хватило листа для воплощения художественного замысла.

Дед перевернул рисунок.

— Я бы сказал, что автор работы пренебрёг второстепенными деталями, сосредоточившись на главном предмете исследования. Кажется, это женская грудь. Да, пожалуй, так оно и есть. Хотя размеры и пропорции левой и правой… хм. Да и анатомия ног, в особенности в верхней их части, далась художнику с меньшим успехом…

— Папа, прекрати! — вскрикнула мать.

Бабушка тут же скопировала выражение лица дочери.

— …Впрочем, это не так важно, — невозмутимо продолжил дед. — Любопытней другое. Вся композиция уместилась на лицевой стороне, за исключением головы женщины — её автор перенёс на оборот. Обратите внимание: это единственная часть тела, значение которой художник счёл необходимым подчеркнуть столь смелым новаторским приёмом.

Дед говорил всё увлечённее.

— Несмотря на схематичность черт лица, мы не можем не заметить, что творец испытывает глубокую симпатию к своей натуре. Посмотрите на эту широкую улыбку, выходящую далеко за границы овала! Всё это подчёркивает безусловную важность разума даже для столь легкомысленной особы, пусть даже голове и не нашлось места в основном сюжете.

— Иван, ты вечно выгораживаешь зятя! Словно это не твоя родная дочь страдает! — возмутилась бабушка.

— Да в чём я опять виноват, Любовь Михайловна?! В чём?! — взмолился отец.

— Замолчи! Ты же божился, что у вас с ней всё кончено! Ты мне врал?!

С этими словами мать в слезах выбежала из комнаты. За ней, на ходу продолжая допрос, ринулись бабушка и отец.

Дверь захлопнулась.

— Ну, слава богу, — дед с облегчением выдохнул и подмигнул мне. — Теперь можно поговорить по-мужски.

Он снова развернул рисунок.

— Скажи, Димка, с чего это ты вдруг решил взяться за столь монументальную анатомическую тему? Может, для начала на кувшинах да яблоках потренируешься?

Дед вдруг вспомнил:

— Кстати, загляни в сумку. Мы с твоим отцом лесных яблок нарвали. Возьми парочку, только помой сначала тёплой водой.

— Вода холодная, дед, — вздохнул я.

— А, и то верно, — дед досадливо потёр лоб. — Горячую-то только на следующей неделе дадут.

И тут в глазах его вспыхнул весёлый огонёк.

— Слушай, внучок, а напомни-ка мне: где ты мылся в прошлую субботу?

— Так мы с бабушкой в общественную баню ходили.

— В баню-у?.. — протянул дед.

— Ну да! Я ей говорил, что не хочу, стесняюсь. Но бабушка заладила: надо, Димка, надо, чистым быть обязан.

Дед посмотрел на рисунок, потом на меня.

— Ну теперь всё понятно.

Он аккуратно свернул листок вчетверо и убрал в карман пиджака.

— Знаешь что, Дмитрий? Давай-ка мы про эту баню больше никому говорить не будем. Забудем. Ты парень уже взрослый — мы это все знаем. А я с бабушкой сам на эту тему поговорю.

Дед наклонился ко мне:

— Слушай: что если на следующих выходных мы чисто мужской компанией рванём в лес? Ты, я и отец. Идёт?

— А мама отпустит после такого? — усомнился я.

— Куда она денется, отпустит. Мы ей оттуда кучу красивых пейзажей привезём. Вместе нарисуем. Договорились?

— Хорошо, договорились.

Митя замолчал.

На некоторое время воцарилась тишина. Только в траве отчаянно стрекотали кузнечики.

Ефим нетерпеливо заёрзал на лавке и подвинулся ближе:

— Ну хорошо-то хорошо… А дальше что? Не томи!

— Да как-то забылось всё со временем, — тихо ответил Митя. — А вот однажды снова взял кисть и… веришь, нет? Рука сама опускается. Не могу, и всё.

— Понимаю, — Ефим сочувственно покачал головой.

Он немного подумал.

— Вот что я тебе скажу, Митька! Ты мне на воротах жар-птицу выведи, а я уж с отцом Михаилом потолкую. Придумаем чего-нибудь. Покрестим тебя, делов-то! Если надо — сам тебе крёстным стану. Только птицу мне сделай — чтоб не хуже, чем у председательши!

— Да не могу я, дед! — отмахнулся парень. — Я же пионером был.

— И что? Крещёных пионеров не бывает, по-твоему? Не читал, небось, Фенимора Купера?

— Так то совсем другие пионеры были. Американские!

— Да брось ты вредничать: те, не те… Сказано тебе — забор надо обновить! Чтоб в один цвет со ставнями был. Красненький такой.

Митя опешил и внимательно посмотрел на дедовы окна.

— Да ты, дед, я гляжу, дальтоник? Какие ещё красненькие? Ставни у тебя салатовые! У-у-у, ну тебя совсем!

— Зелёные, говоришь?

Ефим смутился и почесал затылок.

— А я-то всё гадаю, отчего у меня помидоры на кустах никогда не вызревают… Думаю: чёрт, созрели, срываю — а они кислые!

Он махнул рукой:

— Ну ладно, пусть зелёные будут. Так что, Митька, по рукам?

— Ладно, пошёл я. Некогда мне, — улыбнулся парень и зашагал по просёлку.

— А ты подумай, Митька! Подумай! — крикнул ему вслед старик. — Я похлопочу, связи найду… Глядишь, ещё в Суриковское поступишь!

Митя не обернулся.

Только поднял руку и махнул ему через плечо.

А Ефим ещё долго сидел на лавке и смотрел ему вслед, время от времени поглядывая на свои зелёные ставни.