Черная роза - эмблема печали

Макар Максимович Донской.
ЧЕРНАЯ РОЗА - ЭМБЛЕМА ПЕЧАЛИ.
Этюд к повести «Мороз по коже».

Вдруг в ушах у него запело до боли… Покуда, Эдик, отвлекшись, занимался своими ощущениями, явилась обыкновенно женщина в вечернем неглиже, готически вычурном и траурно-кружевном легком платье, с нахальной улыбкой держащая черную розу, наверняка нацеленная повредить. Смотрела на Эдика, вроде он жлоб. Темный взгляд, двигавшийся словно бы по струнам гитары, направляясь прямиком к душе мистического скептика, Эдика Чушинского, от лица ее, не лишенного аристократической красоты и строгости критико-точащейся, вызывал нервное потрясение и жуткий истошно-обморочный страх. “Эге! Откеле ж тут возникнуть заколупке!?” — сердито задрожал он.

Снова по коже Чушинского от верха провело морозом, и побежали к влажным пяткам обжигающие мурашки. Он отвечал перед властной фигурой, вибрирующей мощным хвостом, нецелесообразною лопастью вздымающим и распахивающим, позади нее, струящееся одеяние. “О, да! За всё содеянное! Эх, несомненно, а ведь оно так”.

Слезливой рекой потекли витражами христианские мотивы; вздымаясь на камни, отхлынувши волнами-барашками, поплыли затейливыми геннисаретскими ладьями. Посыпалась рыба на борт. Выглянула из пучины, и застыла, протянутая к небу, рука…

«Ах, как мне чуждо церковное! Не буду молиться, сгибая колени просить, унижаясь, у Неба, умоляя подать хлеб насущный, спасти, избавить, помиловать…»

Эдик ликовал в своем отвращении ко всему святому, приобретая в возмущении ненависть, он никак не задумался о том, что ему подается шанс избегнуть рокового зла. Уже ему не хотелось Спасителя знать.

А чертовка-жеманница видела насквозь в судьбе Эдика каждый грех! Сему же, тамбовский парнишка, никогда не придавал никакого значения, не испытывая и малой толики боязливости, навыкнув воспринимать красильничью покаянную пору церковную смешливо и весело. Теперь, осознание крутости ответственного момента потрясло и ужаснуло недавнего гимназиста Чушинского.

— Людь, мой негожий! — жутко пронеслось чарующими источниками бездны в сознании Эдика.

“Любовно кличет... Ну, как зазывает… Баядерка! Да, что ей тут надо?! — затеребило его, испуганно перетрухнувшего. — Ныне ж! Гордым желанием, отчаянно хвалясь, выжупелить кошмарную даму скверными словами, да бросить в нее картофельными очистками, прямо по сусалам попасть!!! Вкушай! Порочного немирства моего залог… Я сплю, а дьяволица надо мною бдит. Как смеешь-то? О, адов образ, убирайся верно ты ко всем чертям! Мне ведомо, несет ее сюда стремление отягощать счастливые минуты… Напрасно ж этим увлеклась!”

Видение метнулось тенью, оставив после себя ожидание атаки.

“Прочь! Прочь! Подите…” — махнул рукой Чушинский, изнемогая от искушений.

Приятно зашевелилось одеяло. Вылезло на подушку нечто взъерошенное, перекошенное гримасой неуютности, захлопало лупешками…

“А вот и Воплева! Угрюмый мой патруль”.

ММД/2026